Глава 10
Тереза Жозефина Уолис
Я выскочила из ресторана, до сих пор сжимая в руке телефон. От легкости и веселья ни осталось и следа. Нервный тремор будоражил пальцы, а в горле чесалось из-за желания закурить. Так было всякий раз, когда дело касалось моей матери. Стоило мобильнику разразиться трелью, я выдыхала, обнаруживая на дисплее не номер ее лечащего врача. Я не знаю, чего боялась больше: ее смерти или своего безразличия к ней.
Второе значило бы, что я ужасный человек? Мне не хотелось обнаружить полное отсутствие своей души, потому что будущее было заветной мечтой. Провести его во мраке, значило бы вернуться в прошлое.
Пролетев мимо швейцара, я выхватила у него свои вещи и выбежала на улицу. Моросил мелкий дождь, оседая серыми пятнами на молочной блузке. Даже не накинув косуху, я сняла машину с сигнализации и быстро села за руль. После поворота ключей мотор зарычал, но даже такие любимые звуки не успокаивали.
Я переложила на приборную панель айфон, экран, которого все еще горел уведомлением от лечащего врача Донны:
«Мисс, Уолис, не могли бы вы приехать в хоспис? Вопрос касается вашей матери. Мне хотелось бы разрешить его сегодня».
Резко вывернув руль, я выехала с парковки. Сзади раздались недовольные возгласы машин. В другой ситуации я бы высунулась из окна и показала всему миру средний палец, но сейчас мои мысли были заняты беспокойством. Обогнув собирающуюся пробку, я встроилась в полосу в направлении восточной East Jefferson Street. Шпилька сильно врезалась в пол, но я упрямо давила педаль газа, стремительно приближаясь к выезду из города.
Три года. Ровно три года назад моя жизнь стала Адом. Если после смерти отца все превратилось в абсолютное дерьмо, то болезнь матери знаменовала спуск в преисподнюю. Приступы эпилепсии учащались, все больше и больше она терялась в трех стенах дома и медленно чахла на моих глазах. Горы таблеток, мелькающие лица сиделок, у которых уже были наши ключи, и безысходность. Я была заложником своего сердца и разума, которые разрывали голосами: одни просили бросить ее, в отместку за детство, а другие умоляли - это же мамочка.
Костяшки пальцев побледнели и глаза защипало. Я тряхнула головой, пытаясь не думать, но это никогда не удавалось. Пожалуй, у меня была только одна слабость - родители. И, если отец просто приносил щемящую тоску по тем временам, то она же... причиняла реальную боль.
За окном мелькали темно-зеленые хвои, которые сейчас раскачивались из стороны в сторону. Под колесами звучал ребристый асфальт, лишь изредка прерываемый звуками встречных автомобилей. Капельки дождя моросью оседали на лобовое стекло, чуть запотевшее по краям. Из-за непогоды на улице, в салоне машины было достаточно прохладно, но я не включала кондиционер, отвлекая тело с душевной на физическую проблему. Пусть лучше мурашки будоражат плоть, чем нервы заставляют съедать губу и ковырять ногтем руль.
В тот день у Донеллы вновь случился припадок. Я была на работе в клубе, который видел меня чаще, чем кровать в родном доме - потому что гребанных восемь долларов в час не хватало ей на лечение. Сиделка вызвала парамедиков и оставалась с ней до тех пор, пока я не приехала в больницу. Долгое ожидание мрачных коридоров, вздохи за ширмами, а после тяжелый разговор и стопка брошюр с хосписами, которые, по словам врачей, были нашим единственным выходом.
Джолиет - небольшой городок буквально в часе езды от Чикаго. Тихое местечко, притаившееся под носом у шумного мегаполиса. Я всякий раз восхищалась здешним спокойствием и размеренной жизнью, которая не была искушена шикарными питейными заведениями или плакатами очередных «идейных вдохновителей».
Подъехав к центральному входу, я остановила машину и заглушила двигатель. Темно-серое здание еще старинной планировки улыбалось изображением желтого солнца на фасаде, которое изредка перекрывал трепещущий звездно-полосатый флаг.
Звякнув ключами, я выбралась на улицу. В этом уголке округа дождя уже не было, хотя лужи на тротуарах говорили, что он опередил меня, прибивая смог к земле. Запах свежести усладил нос, который немного защипало из-за прохлады. Я поежилась и зашагала к дверям, над которыми красовалась огромная белая вывеска: «At the Virgin Mary».
Этот реабилитационный центр был единственным, подходившим нам тогда. Минимальная ставка за месячное пребывание, хорошие специалисты и близость с Чикаго. Расстаться с матерью и не дышать мятным запахом старости, было лучшим, что могло принести наше положение. Я радовалась ее отсутствию, но желанное одиночество не стало отдушиной, потому что его цена оказалась слишком высока...
- Добрый день, - сухо улыбнулась я, останавливаясь на ресепшене.
Девушка отвлеклась от ноутбука и подняла на меня красные из-за усталости глаза, поправляя бейдж на голубоватой форме.
- Мне нужна доктор Фицшеральд.
- Она в отделении. Вы, должно быть, мисс Уолис? - после моего кивка она продолжила. - Доктор ожидает вас.
Заправив за ухо выбившиеся пряди, я оттолкнулась от стойки и прошла к лифтам. Шпильки в тишине звучали слишком громко. Эти звуки нарушали сложившуюся картину покоя и холодного дыхания смерти, которая шествовала в фойе, заглядывая в окна палат. Железные створки раскрылись на пятом этаже, и я привычно задержала дыхание, стараясь не впускать в легкие ароматы лекарств.
Щеку обжог взгляд, затем еще и еще, отчего я неуютно поежилась, проходя мимо пациентов. Мужчины и женщины, разных возрастов, занимались своими обычными делами, привычными для них, но жуткими простому обывателю: кто-то раскрашивал детские картинки масляными мелками, кто-то одиноко сидел на красных пуфиках и глазел во все стороны младенческими удивленными взглядами, словно видел белые стены впервые. Видя такую картину: пожилых, некогда солидных людей, сломленных общим недугом - ты прекращаешь бояться смерти, понимая, что она намного лучше жизни в беспамятстве, когда ты чужой для самого себя.
Облизав пересохшие губы, я надавила на ручку ординаторской и заглянула в щель. Нотки кофе и шоколадных конфет напомнили мне кабинет в фонде, с вечно полной урной фантиков из-за любви Тессы к сахару.
- Мисс Альберта? - подбородок задрожал. - Донне стало хуже?
Доктор отвлеклась от анамнеза и сфокусировала на мне взгляд из-под квадратных очков. Она поднялась и указала на стул рядом, качая головой.
- Прошу прощения, если ввела вас в заблуждение своей смс. Донелла чувствует себя намного лучше, чем в прошлые наши встречи.
Я оттянула края юбки и не сдержала облегченного выдоха. Даже стерва внутри, освобожденная от страха, начала ворчать, уверяя в абсолютной ненужности присутствия здесь.
- К моему удивлению ее анализы перестали пугать заоблачными цифрами. Миссис узнает докторов и медсестер, которые ухаживают за ней. Постоянно спрашивает о вас.
- Да ладно? - прыснула я. - И что же она говорит?
- Нужно понимать, что ее мозг действует сейчас немного иначе, чем наш с вами, - доктор Фицшеральд задумалась, находя слова. - Для нее время сумбурно. Нет определенной последовательности событий или четкой уверенности в конкретном промежутке времени. Те мысли, с которыми она проснулась - ее реальность. И сейчас она где-то в промежутке, когда вам, Тереза, одиннадцать.
- Значит она сейчас строгая сука? - я отвернулась к стене, разглядывая рисунки. Они очень сильно походили на детские, но что-то мне подсказывало, что нарисовали их благодарные пациенты.
- Но все еще ваша мать, - коснулся уха голос.
Я сглотнула ком горечи, отвергая смысл этих слов.
- Что за вопрос вы хотели разрешить? - едва слышно прошептала я, но потом повысила голос, повторяя вопрос.
Никогда не любила докторов и больницы. Они напоминали мне о... Об ужасе, который всегда будет утяжелять душу. Изнасилование, кабинеты гинекологов, которые видели в тебе не маленькую девочку, а грязную шлюху, нарочно спровоцировавшую мужчину на близость. Эти приходские взгляды и шепот за спиной: «даже сейчас могла бы одеть юбочку длиннее». Общество оправдывало насильников, но порицало тех, кто совершал и меньшие грехи. Те, кто тыкали в меня пальцами, ходили в церковь по воскресеньям и воспевали мессы Деве Марии.
Лживые ублюдки!
Я по-привычке потянулась за пачкой сигарет, но вовремя одернула себя, напоминая о том, где нахожусь. Альберта хлопнула тумбой, и зашуршали листы бумаги, которые она положила рядом со мной.
- Мне нужно ваше согласие на проведение ее дополнительного обследования и продление пребывания здесь. Заполните форму номер шесть.
Деревянными пальцами я подняла ручку и начала выводить корявые буквы, которые получались таковыми из-за сбивающегося стука сердца. Ладони вспотели, отчего я по очереди вытирала их о кулису юбки. Чиркающий звук заполнил собой всю комнату, звуча в унисон с шорохом вентилятора, который разгонял затхлость хосписа.
Здание центра было самым старым во всем городе. Высокие потолки с опорными деревянными балками, толстые стены, не пропускающие вздохов, и широкие оконные рамы, что словно глаза наблюдали за летящим временем, задерживая его внутри себя. Несмотря на мрачность внешней обстановки, здесь было уютно.
Я хотела перевести мать в более специализированный хоспис, но она отказалась уезжать. Три года превратили это место в ее дом.
- Это все? - доктор проверила правильность заполнения и улыбнулась мне.
Она поднялась из-за стола и прошла к дверям. Скрыв недовольство, я повторила за ней и мы вышли на коридор. Каждый раз. Каждый раз Альберта вела меня за собой к палате номер шесть, по дороге рассказывая о всем проделанном лечении и успехах моей матери. Ее обучали заново читать и писать, но не родная дочь, как она меня когда-то, а чужие люди. Будь она замечательным родителем, мне, наверное, даже было бы стыдно, но ее роль в моей жизни окончилась в шесть лет, когда суд оставил опеку за отцом.
Доктор остановилась напротив сероватой двери с алюминиевым плинтусом снизу. Я невольно проводила ее взгляд своим, замечая в круглом окошке свое постаревшее отражение.
Донна сидела в кресле-качалке, которое размеренно ее колыхало, словно на волнах уставшего моря. Ее желтоватый сарафан развеивался из-за сквозняка - форточка в комнате была раскрыта настежь. На экране плазмы шел какой-то детский мультик, а мама увлеченно за ним наблюдала. Сухие, сморщенные из-за таблеток и прошлой зависимости, губы подлетали в улыбке всякий раз, когда картинки сменяли друг друга, транслируя сюжеты.
У меня были ее волосы - чистейшая проба золота, блестящая в свете торшеров, вот только у нее они размешивались с серебром. Тугая коса была перекинута на плечо, закрывая морщины с правой стороны лица, но у Донны их было слишком много. После развода с отцом она много пила: в уикенды, что я проводила с ней, бутылки только и заполняли мусорные баки у дома. Пергаментная кожа, практически светилась болезненной сиреной, но на фоне прошлых состояний она выглядела здоровой. Я бы даже сказала, что впервые за десять лет видела ее в таком хорошем состоянии.
- Ремиссия может быть не долгой, мисс Уолис, - в стекле отразилось беспокойство доктора. - Она помнит вас и пусть маленькой девочкой, но все же помнит. Я не имею права давать вам советы, но вашей матери...
- Вот и не давайте их, - огрызнулась я. - Даже, если я и зайду в эту палату, мне придется говорить добрые слова, а она их не заслужила. Что мне ей сказать?
- Я люблю тебя мама? - я скривилась.
- Ложь.
- Иногда ложь - единственное наше спасение. Мы лжем себе, своему организму, окружающим, но разве это плохо? Если правда причиняет боль, а неверность слов избавляет от нее, почему она наш враг? Тереза, я не ваш психолог, но скажу, что разговор с ней и прощение отпустит боль.
Мама захлопала в ладони, отчего кресло сильнее качнуло ее, вызывая детский восторг.
Я помнила ее не такой. Молодой, полной жизни и энергии счастливой женщиной, которая пританцовывала под папины песни и записывала его стихи, когда он курил на кухне и диктовал их. Я запомнила ее сказки, ее поцелуи и нежное: «не бойся темноты, Терри, все наши демоны внутри нас». Я любила с ней спать, прижимаясь к груди, заплетать друг другу косички и устраивать бой подушками.
Я любила свою маму, но эта женщина ею не была.
Мне двадцать два и теперь я достаточно взрослая, чтобы понять - развод ее сломал, предательство мужа ее сломало, но... мне же было всего шесть. Что я могла знать?
Веки запекли и постепенно в глазах начало мутнеть. Злость заставила меня сжать кулаки. Я не позволяла себе слабость, потому что боялась, стать похожей на нее. После каждого секса я глушила отвращение в алкоголе, сигаретах, смотрела на себя в зеркало и плакала еще горше, потому что была ею. В отличие от нее, я нашла в себе силы начать все с чистого листа. Перевернула страницу изорванной книги, начиная так же учиться заново дышать, говорить, улыбаться, ходить...
- В другой раз, - прочистила я горло.
- Сколько было таких обещаний? - теплая рука легла мне на плечо, едва сжимая его. - Ради самой себя, Тереза. Того раза, следующего раза, может и не быть.
Я покачала головой, понимая ее слова. Сердце рвалось в палату. Оно открывало дверь, присаживалось на колени перед Донеллой и просило запустить сморщенную, покрытую желтоватыми пятнами, ладонь в волосы, перебирая их, как перед сном. Но память останавливала.
Родители никогда не задумываются над тем, как на нас влияют их поступки. Они исполняют свой долг, не забывая, порой, сказать тебе острого словца, выбивая в голове: обязанность, так правильно, уважение. А что значат эти слова? Из их уст, что значат, эти чертовы, слова? Мы любим вас? Нет! Они значат боль, душевные травмы, слезы, истерики в подушку и раздрай. Сердца с головой. Всего слово «прости» волшебным образом залечило бы мои раны, но я никогда его не услышу. Донна никогда не произнесет их искренне и мне никогда больше не будет двенадцать.
Поздно. Я знаю, что такое поздно.
Слишком хорошо знаю.
Не в силах больше выносить эту пытку, я спешно развернулась, оставляя Альберту в недоумении. Она окликнула меня, но я лишь ускорила шаг, поскальзываясь шпильками по мытым полам.
Никто не знал об этой стороне моей жизни. Никто не знал меня настоящую, даже я сама. Всегда одна, держа боль в себе. Слезы покатились по щекам, и я впилась ногтями в ладони, заглушая горечь. Я делаю для нее даже больше, чем она для меня! Деньги на лечение, уход, притворство и ложь ради пары дополнительных лет ее жалкого существования.
Лифт сомкнулся за моей спиной, и я оперлась потными ладонями в облицовку, сдерживая стон раненного животного. Я не любила приезжать сюда, потому что каждый раз это заканчивалось одинаково: слезы, истерика, папин плеер и обострение кошмаров.
Мне хотелось набрать Тессу или Еву, пряча слезы в их объятиях, но никто не знал о моей матери. Будет ли когда-то в моей жизни тот, кого я пущу сюда?
Выскочив в фойе, я стерла со щек дорожки туши и хлопнула дверями, глотая чистого воздуха. Хотелось вернуться. Наплевать на гордость и обиды. Упасть рядом с ней, говоря:
- Я люблю тебя, мамочка, и прощаю.
Когда-то я наберусь сил и решусь сделать этот шаг к будущему. Сглотнув, я завела машину и спешно выехала на трассу, не давая себе и малейшего шанса.
В следующую встречу, если не будет слишком поздно.