Глава 3
День был тяжёлым: жара стояла такая, что бетон казался не свежезалитым, а будто выжженным солнцем. На площадке гудела техника, рабочие спорили с поставщиками, а прораб бегал с папкой, которая грозилась распасться на части.
Адель вела себя так, будто всё это было привычным оркестром, где она — дирижёр. Но даже её ровный голос стал чуть резче, когда в очередной раз пришлось повторять:
— Нет, если арматура не соответствует, она не принимается. Хоть с песнями, хоть с танцами.
Подрядчик сник, а Егор, наблюдавший со стороны, позволил себе тихо заметить:
— Думаю, они бы предпочли песни. У танцев тут всё равно ритм сбивается.
Адель бросила на него быстрый взгляд:
— У вас есть талант превращать технические акты в стендап.
— Всего лишь компенсирую ваше умение превращать стендап в технические акты, — невозмутимо ответил он.
Она усмехнулась — едва заметно, но всё же.
К обеду жара стала невыносимой. Рабочие ушли на перерыв, и тишина на площадке вдруг сделала воздух ещё тяжелее. Тимур исчез — как всегда в самый ответственный момент, скорее всего, гонял за новой партией кабелей.
Адель села на ступеньку у вагончика, снимая каску и обмахиваясь папкой с чертежами. Чёлка прилипла к виску, и её раздражало это больше, чем срыв сроков.
Егор вышел следом, держа в руках два пластиковых стаканчика с чаем.
— Это подкуп? — спросила она, подняв бровь.
— Это профилактика, — спокойно ответил он и протянул один стакан. — Ваша строгость требует регулярного охлаждения.
— О, вы уже нашли кнопку «охлаждения»? — она взяла стакан, чуть коснувшись его пальцев, и сделала вид, что не заметила этого.
— Пока только пробная версия, — ответил он.
— Возможно, работает через чай.
Она сделала глоток, морщась. Чай был таким, каким он всегда бывает на стройках: тёмный, крепкий и с привкусом металла от кипятильника.
— Ужас, — сказала она. — Если это ваша профилактика, я боюсь представить методы лечения.
— Обычно они включают честные разговоры и документацию без приписок.
— Хуже чая, — отрезала Адель.
Они замолчали. Несколько минут они сидели рядом — он, удобно устроившись на ступеньке, она — упрямо выпрямившись, будто даже в отдыхе отказывалась терять контроль.
Пауза затянулась, и Егор вдруг спросил:
— У вас всегда всё по плану?
— Разумеется, — ответила она без раздумий. — Иначе всё рухнет.
— А если рухнет план?
Адель повернула голову и посмотрела прямо на него.
— Тогда я составлю новый. Быстрее, чем кто-то успеет заметить.
— И никогда не позволяете себе ошибаться?
— Я позволяю. Но только один раз. — Она чуть прищурилась. — А вы?
— Я предпочитаю ошибаться тихо, — спокойно ответил он. — Чтобы никто не заметил.
Она усмехнулась:
— Значит, вы мастер тихих провалов. Впечатляет.
— А вы — мастер громких побед. И, подозреваю, ещё более громких провалов.
Она резко повернула к нему голову:
— У меня нет провалов.
Он посмотрел прямо, чуть приподняв уголок губ:
— Уже интересно.
Именно в этот момент дверь вагончика открылась, и оттуда вышел Тимур с бутербродом в руке. Увидев их сидящими рядом, он остановился, как будто застал сцену из чужого фильма.
— О-о, — протянул он. — Кажется, я помешал деловому свиданию.
Адель тут же встала.
— Тимур, если ты не хочешь остаться без своей логистики, советую менять лексику.
— Извините, начальник, — поднял руки Тимур. — Я просто пошёл за хлебом насущным, а тут... химия на ступеньках.
Егор не отреагировал, только сделал глоток чая и спокойно заметил:
— Ты ошибся, Тимур. Это не химия. Это физика. Трение двух твёрдых тел.
Адель чуть не поперхнулась чаем.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно, — кивнул он. — Закон Ньютона в действии: каждое действие рождает противодействие.
— Тогда берегитесь, — сказала она холодно, но с искрой в глазах. — Моё противодействие обычно болезненное.
— Зато честное, — ответил он. — В отличие от чая.
Дождь начался неожиданно. Ещё час назад площадка дышала пылью и жаром, а теперь небо перевернулось и лило так, будто пыталось смыть бетон вместе с людьми. Рабочие поспешно прятались под навесами, техника остановилась, а глина под ногами быстро превратилась в кашу.
Адель стояла у временного моста, проверяя журнал испытаний, и раздражённо поправляла капюшон. Она ненавидела дожди на стройке: грязь мешала работе, цифры в таблицах сразу начинали плясать в голове, а настроение — портиться.
Егор подошёл с другой стороны, будто дождь был для него обычным обстоятельством, с которым спорить бессмысленно.
— Прекрасная погода, — сказал он, слегка щурясь. Голос у него был ровный, почти ироничный.
— Для грибов — возможно, — отрезала Адель, и в её голосе прозвучала явная досада. — Для графика — катастрофа.
— Грибы хотя бы растут в тишине, — заметил он, глядя на поток воды. — А у нас даже дождь превращается в переговоры.
Адель фыркнула. Её раздражение было сильнее, чем обычно, но она не хотела давать ему лишнего удовольствия.
— Вы пытаетесь шутить, чтобы казаться менее опасным?
— Я никогда не кажусь, — ответил он спокойно. — Опасность лучше чувствуется без лишних слов.
Она посмотрела на него, прищурив глаза, и впервые за день позволила себе короткую улыбку.
— Машина у вас далеко? — спросил он нарочно буднично, словно ему было всё равно.
— На стоянке, — ответила она, откидывая мокрую прядь с лица. — Но туда лучше плыть.
— Тогда предлагаю короткий вариант, — сказал он. — У меня ближе.
— Я умею ходить сама, — её голос был резким, но он уловил в нём тень сомнения.
— Я не сомневался, — усмехнулся он. — Но ваши сапоги могут сдаться раньше.
Она посмотрела вниз и поняла, что действительно — глина тянет подошвы, оставляя тяжёлые следы.
— Ладно, — вздохнула она. — Но учтите: если вы начнёте лекцию о женской слабости, я вас утоплю в этой луже.
— Договорились, — ответил он с той самой лёгкой улыбкой, которая выглядела как игра, но чувствовалась как вызов.
В машине воздух пах дождём и влажной тканью. Дворники мерно скребли по стеклу, и это было единственным звуком, кроме их дыхания.
Адель села, аккуратно отряхнув руки о платок, и положила папку с документами на колени, будто даже здесь отказывалась расслабиться.
— Вы всегда возите с собой всё это? — спросил Егор, кивая на папку. Его голос звучал лениво, но глаза внимательно следили за ней.
— Это моя страховка, — ответила она сухо. — Документы не подведут, в отличие от людей.
— Интересный взгляд, — он чуть наклонился вперёд. — И сколько людей у вас уже подвело?
Она резко повернула к нему голову. В её глазах мелькнула тень — не злости, а осторожности.
— Достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.
Он принял этот удар спокойно, как всегда. Но внутри почувствовал: она показала часть настоящей себя. Маленькую, но настоящую.
— А у вас? — бросила она в ответ, будто желая вернуть равновесие.
— У меня? — он усмехнулся. — Я обычно даю людям шанс. Два. Иногда три. А потом списываю, как плохой бетон.
Она неожиданно рассмеялась. Смех вышел звонким, почти лёгким, и в узком пространстве машины прозвучал так близко, что он на секунду замолчал.
— Знаете, — сказала она, переводя дыхание, — может, мы и правда похожи. Я ломаю сроки и людей, вы списываете бетон. Отличная пара.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Пара — это громко сказано.
— Тогда дуэт, — парировала она. — Дуэт строгого контроля и усталого спокойствия.
— Усталого? — его брови чуть поднялись.
— Конечно, — сказала она, прикусив губу. — У вас даже улыбка уставшая.
Он усмехнулся, но не стал спорить.
Когда машина остановилась у офиса, они оба задержались на секунду. Дождь всё ещё лил, дворники продолжали скрести по стеклу.
— Спасибо за доставку, — сказала она формально, уже берясь за ручку двери.
— Всегда пожалуйста, — ответил он. — Даже без сопроводительных актов.
Она повернулась к нему, прищурилась и сказала с холодной игрой в голосе:
— Но акт всё равно составлю.
Он улыбнулся.
— Тогда я подпишу.
И эта простая фраза прозвучала так, будто они заключили контракт, который никто из них не собирался нарушать.
Вечером, когда работа закончилась, Адель снова задержалась. Она сидела над таблицами, когда услышала, как за спиной закрывается дверь. Егор снова был последним.
— Я начинаю подозревать, что вы не умеете уходить вовремя, — сказала она, не отрываясь от экрана.
— Я начинаю подозревать, что вы тоже, — спокойно ответил он. — Может, это уже привычка.
— Или болезнь.
— Тогда будем лечиться чаем, — усмехнулся он.
Она подняла глаза.
— Если вы снова принесёте этот ужас, я начну подозревать вас в саботаже.
— Хорошо, — он кивнул. — Тогда я принесу кофе. Но предупреждаю: на стройке кофе — это роскошь.
— Я умею ценить роскошь, — сказала она.
Он посмотрел на неё чуть дольше, чем позволяла официальная дистанция, и сказал тихо:
— Это я уже понял.
Она отвернулась к экрану, будто проверяя цифры, но улыбка на секунду выдала её больше, чем любые слова.