Блестящие кроссовочки
Тим молча наблюдал, как Силика пытается жевать шаурму. Она делала это очень медленно и явно через силу, но небольшая порция еды всё же попала в её желудок. Он не мог сдержать улыбку и поглощал её любопытным взглядом.
- Ты меня смущаешь, - протянула Силика, отвернувшись к нему спиной. – Прекрати, у тебя смешной взгляд!
- Я просто ем!
- Ты ржёшь надо мной!
- Вовсе нет!
- Да, - сказала та и засмеялась. Еда вывалилась из её рта, и им с Тимом пришлось всё убирать, орудуя влажными салфетками.
После этого они зашли в милый магазинчик в торговом центре, где Силика подбежала к кроссовкам с белой подошвой, которые отливали голубоватым с жёлтым перламутром.
- Боже, какая прелесть! Я хочу их!
- Какой у вас размер? – дружелюбно спросила милая продавщица в чёрном.
- Тридцать седьмой! – ответила девушка. – Ну, у меня вообще между тридцать шестым и тридцать седьмым, но лучше побольше.
- Хорошо, сейчас принесу, - улыбнулась консультантка и скрылась на складе, забрав с собой кроссовок с этикеткой, чтобы пробить его по артикулу.
«У неё такие маленькие ножки», - подумал Тимофей, разглядывая Силику. – «У всех тридцать восьмой или больше, а у неё такой крохотный и миниатюрный...»
- Присаживайтесь! – продавщица вернулась с кроссовками. Силика опустилась на мягкую тумбу, а Тим надел ей кроссовки. Девушка поднялась на ноги и легонько потопала, постучала носком и пяткой по кафельному полу и долго вертелась перед зеркалом.
- Скажите... - вдруг обратил внимание Тим н мягкие толстые шарфы, висевшие над полками с обувью. – А по сколько они у вас?
- От шестисот девяноста до тысячи двухсот, - ответила консультантка. – Вам какой больше нравится?
- Силика, выбирай! – сказал Тим.
- Но у меня деньги только на кроссовки, - шепнула она другу.
- Это подарок, - улыбнулся тот.
- Давайте бежевый! – сказала Силика.
Продавщица достала шарф и дала его примерить.
- Ну что, берём кроссовки? – спросил парень.
- Да! – счастливо подпрыгнула она.
Вскоре они шли дворами, а Силика гордо маршировала своей новой обувью, которая переливалась, словно бензин, пролитый на асфальт. Девушка чувствовала себя счастливой, и Тим был рад за неё.
Дорога в конце заканчивалась крутой белой лестницей, приделанной к высотному дому. Сверху свисали ветки какого-то дерева, пока ещё не успевшего пожелтеть. Силика хотела шагнуть вперёд, как увидела знакомый серый ободранный плащ в конце ступенек. Рувик? И вот она уже лежит внизу в своих белых кроссовках, пролетев приличное расстояние, а спину пронзает адская боль. Тим подбежал к ней и попробовал помочь ей встать, но она не могла.
- Тим... Не могу! Кажется, я повредила спину. Ноги меня не слушаются.
- Понял, вызываю скорую.
Каталка. Белый потолок машины. Сирена. Лицо испуганного друга. Озадаченный взгляд дежурного медбрата. Снова каталка. Рентген. Куда-то повезли. Наркоз. Забытье. Она едет куда-то. Только едет на чём?
Силика понемногу приходит в себя после наркоза. Снова лицо Тимофея, он идёт рядом. Она сидит. Что происходит? Её оставили в коридоре и сказали подождать. Медбрат удалился. Силика осмотрела свои костлявые руки, затем взгляд опустился на колени и ниже. Ноги на какой-то подставке. Что за странное кресло с колёсами? Она их не чувствует. Она не чувствует, что у неё есть ноги. Тело как будто онемело, словно ей их отрезали.
В больницу входят её отец и мать, которые раннее были в крупной ссоре. Они бросаются к девушке. Всё происходит медленно, как будто кто-то включил эффект «слоумошен». Мать, уже немного постаревшая, с едва заметными морщинками у глаз, худосочная, голубоглазая, смотрит на Силику и плачет. Отец разговаривает с Тимом. Из кабинета выходит врач и что-то тихо говорит родителям с понурым видом. Мать кричит от отчаяния, отец закрывает руками лицо, но берёт себя в руки и задаёт какие-то вопросы. Силика их не слышит. Она не понимает, куда делись ноги.
- К сожалению, повреждён спинной мозг. Боюсь, это не операбельно, - пояснил врач. – Всё, что мы смогли сделать, это стабилизировать общее состояние позвоночника, чтобы избежать дальнейших повреждений. Мне очень жаль.
Мать в истерике орёт на отца, отец в прострации, Тим молча сидит и держит за руку Силику, а на её худые бедра падают капли солёной воды. Она смотрит в окно на градусник и понимает, что скоро придёт зима.
***
- Я теперь не смогу ходить? – спросила Силика у Тима, когда они сидели в коридоре на следующий день.
- Силика, я думаю, мы найдём решение...
- Иди в жопу! – сорвалась девушка и заплакала. – Я хочу обратно. Проклятые кроссовки, лучше бы никогда я их не покупала!
И она швырнула свой блокнот с рисунками на пол.
- Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! – кричала она от отчаяния и била кулаками по ручкам инвалидного кресла.
Тимофей ничего другого не придумал, кроме как обнять её.
- Мы найдём способ, тебе сделают операцию, всё будет хорошо...
- Я хочу умереть... - прошептала она. – Я хочу домой. Забери меня отсюда...
- Врач сказал ещё немного. Тебе пока нельзя домой, - сказал друг.
- Забери меня! – плакала Силика, но понимала, что всё бесполезно. Если раньше она была уверена, что умрёт от анорексии, то теперь ей нет вообще смысла бороться со своим недугом. Теперь жизнь её вообще не имеет смысла. Никакого. У неё нет того, что есть у большинства здоровых людей – способности решать самой куда ей идти, и главное иметь возможность это делать. Она не пробежится больше босиком по траве, не примерит новую обувь, у неё не вырастет нога до 38-го размера, она не придёт на море... А ей так хотелось на море. Потому что...
Силика теряет нить повествования и всё вокруг меркнет.
***
Некоторые старики не могут ходить из-за своей немощности и неработоспособности, слабости, старческого маразма, деменции и других стариковых проблем. Если ты не успел находиться в молодости и попал в инвалидную коляску, будучи ещё совсем юным, мир для тебя становится серым и безрадостным. Время останавливается, и ты понимаешь, что больше не можешь ничего толком сделать. Выйти подышать воздухом, только потому что так захотелось, потому что на улице хорошая погода, пройтись по магазинам, купить себе очередную толстовку, выпить кофе или зайти пообедать куда-нибудь, при этом не встретив на себе осуждающие и недоуменные взгляды баристов, официантов и администратора, который наверняка учтиво попросит удалиться из помещения, так как: «Вы отпугиваете потенциальных клиентов, а ещё вон та тётя, мать троих детей, боится, что вы нарушите их нежную психику». Когда у Силики была депрессия, и она не хотела ни с кем общаться, ей одна девушка написала, чтобы она перестала себя жалеть и попрекнула её инвалидами, которые «даже они жить хотят», а ей не плохо и она притворяется. Теперь она понимает, что инвалидом быть унизительно, и что жить оставшееся время в таком вот состоянии ни фига не хочется. И что она бы ни за что не позволила кому-то попрекать других людей своим положением, мол, вот ей плохо, как вы смеете страдать, идите говна нажритесь и радуйтесь этому, ведь где-то в Африке дети без воды живут, у Васи всего одна рука, а у Ленки из пятого подъезда выкидыш случился. Если у неё сейчас случится депрессия, она точно покончит с собой... И жалеть не будет. Ни себя, ни родителей, ни Тима, ни Сашу. В любом случае, ей осталось совсем недолго. Сегодня ей ставили капельницы. А она хочет перед смертью вновь забраться с Тимом на вышку и любоваться закатом. Или плескаться в море. Она больше не встанет. Она была инвалидом третьей группы по психическим отклонениям. Теперь она инвалид первой группы. Без возможности самой даже в туалет сходить. До холодильника. До компьютера. В бассейн. В художку. На пробежку. И так далее...
Теперь её жизнь превратится в четыре голубые стены её комнаты, где она будет смотреть на разноцветных журавликов, слушать Kodaline и когда-нибудь уснёт и не проснётся... Потому что наглотается таблеток, получит передозировку и умрёт. Так и не закончив свои дела на этой планете. Саша устанет и будет проводить больше времени с Рубеном, Тим вернётся к той шлюхе... Как её там? Виктория? Не суть... Александр найдёт девушку, женится и забудет о Силике. Если парни бежали от неё, узнавая, что она художница, страдает периодической амнезией и что её все бросают, где гарантия, что она кому-то нужна в таком состоянии? Будем реалистами – никому. У неё нет такой публики, как у той знакомой пафосной писательницы, обожателей, фанатов, она не собирает по сотне лайков в Вк, инстаграме, тумблере. Если она выложит хоть одну фотографию в инвалидной коляске, от неё тут же отпишутся. Как отписывались, едва ли у неё начиналась амнезия, депрессия или просто какая-то прострация. Люди не хотели понимать, что с ней происходит, даже когда она могла ходить. Если она вдруг пропадала из сети на два дня и более, из шестидесяти друзей оставалось пятьдесят, из которых ей писали только десять, среди них же и были Тим, Саша и Александр.
Листья деревьев покрываются тонким слоем инея, а лужи коркой льда. Зима близко. Силика была в коридоре, всё в том же инвалидном кресле, и читала стихи о зиме. Книжка с белой обложкой и серебряным тиснением. У неё очень красивое оформление, крупный шрифт, даже мелкие иллюстрации в чёрно-белом варианте. Темнеет. Скоро возвращаться в палату. Но тут с неба начинают падать пух. И только потом она понимает, что это снег. Она ещё не умерла. И пока не умерла, надо сделать ещё пару дел.