be strong
Марсель
Когда казалось, что жизнь больше никогда не повернётся к нам спиной, случилось то, чего мы одновременно боялись и не ожидали. Мой дедушка, Кристиан Грей, умер в феврале тринадцатого числа. За последними застольями он часто говорил, что отжил свое, не слушая пререканий. Отказывался от помощи врачей, доверяя только своему зятю Адаму. Все слушали эти жалобы, — которыми он делился с юмором и свойственной ему иронией, — улыбаясь и не веря, что он говорит честно.
Он ушел от нас, даже не попрощавшись. Без долгих слов, внезапно и как святой. Уснул и больше не проснулся. Анастейша нашла деда в его спальне бездыханным уже утром и потеряла сознание. Так у неё случился первый микроинсульт.
Я никогда не видел своего отца ещё более покинутым, несчастным и разбитым, чем в тот день, когда он узнал о смерти отца. Ему сообщили первому. Кейт, сквозь слезы, позвонила, просила меня приехать и срочно, не объявив мне трагичной новости по телефону. Всё, что она повторяла сквозь слезы, так это то, что моему отцу плохо и его надо успокоить. Когда я приехал, он уже закрылся в комнате. Мы с Кейт не спали всю ночь и ждали его пробуждения. Вышел он утром, после того, как Кейт уже покормила Лану. Теодор резко осунулся и совсем поседел. Всё это случилось за одну ночь.
Эта картина не выходит у меня из головы до сих пор, даже спустя два месяца: там, где раньше у отца были глаза, черные впадины. Седые волосы его встрепаны, видимо, он часто касался их руками. Он вышел настолько... изменившимся, его внешность полностью отражала то, что я чувствовал. Изнутри я был старым.
Кейт приближалась к нему с Ланой на руках, которая всё утро спрашивала у мамы, где папа. Девочка не узнала в этом несчастном человеке с раскуроченной душой своего отца, пока Кейт не поднесла её очень близко. Сквозь слезы она говорила: «Лана, это папа. Это же твой папа...». Девочка ни слова не сказала. Она просто обняла его за шею и Теодор зарыдал. В первый раз я увидел, как плачет мой отец и в этот момент мне показалось, что всё, что я знал о нем раньше — не имеет значения. Я почувствовал столько боли, сколько не знал. И очень боялся похорон.
Все отговаривали присутствовать на них Анастейшу, но она была непреклонна. Больная изнутри и снаружи, измученная, она была там с нами и принимала речи людей, которые знали о Кристиане Грее чертовски мало. Прощальную речь говорил Дориан. Он был разбит так же, как и мы, но мог держаться как можно сдержаннее и поэтому все, даже не сомневаясь, доверили ему эту миссию. Я мало что запомнил из похорон, но некоторые его слова закрепились в моей памяти, залегли в ней плотным слоем:
— Кристиан Грей — это не только имя, которое известно всем без исключения. Это был человек сильной моральной конституции, воли, верный своему слову и делу, своей семье и стране, друзьям и всем тем, кто верил в него. Я не буду перечислять все его заслуги. Это и невозможно, перечислить их все... Единственное, что скажу, что он оставил нам бесценное наследие — и это не материальные блага, — это... больше. Это семья. Это любовь и чувства, которые имеют невероятную преемственность поколений. Мой дед... заложил нам любовь на генном уровне. И я обещаю сохранить то богатство, которое он завещал нам.
Вспоминаю, что мысленно в тот страшный день я обещал то же самое. Но мы... мы с Кэтрин после смерти Кристиана стали ссориться. Не знаю, почему, но отупение эмоций произошло во мне –мне ничего не хотелось, а её утешение и поддержка казались мне наглой насмешкой и издевательством над моими чувствами. Наконец, моей жене все это надоело. Кэтрин, без всяких скандалов и громких слов, спустя неделю после похорон, взяла с собой дочь и улетела вместе с ней и няней в Париж, согласившись сотрудничать с Victoria's Secret, которые предложили ей повторно участвовать в новом показе.
Моим первым порывом в тот день, когда она покинула меня — было позвонить и обматерить её, но меня остановило несколько вещей. Во-первых, я был зол, как черт и Кэтрин ничего не видела эти дни, кроме моего потерянного пустого взгляда и агрессии. Во-вторых, я чувствовал гнев, а значит — я бы мог причинить ей ещё боли и потерять её и вовсе, говоря с ней на эмоциях. В-третьих, я ощущал облегчение... оттого, что сейчас один. Это удовлетворяло меня. И одновременно я чувствовал испуг, задаваясь вопросом: «Почему я это чувствовал?», ведь всё не так, не так — мне совершенно невозможно жить без неё! Потому что я люблю Кэт, люблю свою маленькую нежную дочку, просто... произошло какое-то отупение всех чувств.
После смерти Кристиана в моей груди поселилось столько горя, сколько я уже и не ждал ощутить. Именно в тот день, когда моя жена закрыла за собой дверь в опустевший в одночасье дом, ко мне приехал отец с бутылкой виски. Его образ соответствовал моему. Мы были несчастны, разбиты и совершенно одиноки.
— В юности отец казался мне антипримером. — С этих слов Теодор начал говорить со мной, когда мы выпили уже больше, чем достаточно. — Со всем его успехом, заслугами и регалиями... с его самоконтролем, отношениями с мамой... он казался мне тем, кем я не хотел быть. А люди пытались разглядеть во мне его черты... и я отбивался от этого, как мог. Но большую часть жизни папа был для меня почвой и опорой, оплотом меня самого... Я никогда не хотел быть похожим на него, но сейчас, возвращаясь невольно мыслями к нему и его характеру, я понимаю, что... лучше бы я стремился к этому. Он дал мне жизнь. Пытался воспитывать так, как понимал воспитание, а я... Я слишком часто брыкался. Я наделал столько нелепых ошибок. Но он...он всегда прощал. Будучи самоуверенным и принципиальным, он всегда прощал меня и помогал мне действовать, когда я думал, что надо сидеть сложа руки... Я не мог представить этот день, потому что был уверен, что не смогу его пережить. И в этот день прошел. Я его пережил. И я совершенно растерян и не знаю, как жить дальше, как... смотреть маме в глаза и не заметить, что она вот-вот расплачется. У меня столько пустоты сейчас внутри. Будто кто-то пробил огромную дыру. Я не чувствовал столько боли, даже когда испытал предательство твоей матери. Даже когда я потерял Айрин, я не испытывал столько всепоглощающей пустоты.
Месяц и три недели отец стабильно приезжал ко мне и мы пили, он даже не спрашивал, где Кэт и где моя дочь, и не звонил своей жене, получая подробный отчет о днях Кэтрин и Марси от няни. Я проводил день в офисе, ночь с отцом и виски и вся моя жизнь превращалась в очередной период беспросветного дерьма. Близился апрель, который окончательно выбивал иммунитет из моего ослабшего организма, вымывая его талой водой с примесью алкоголя. Наверное, это продолжалось бы и дальше, но Дориан буквально силком посадил меня в автомобиль и отвез к Ане, которая почему-то хотела всех нас увидеть.
Мой отец уже был дам и выглядел провинившимся мальчишкой. Я был не лучше. Бабушка сидела в кресле, её лицо было таким же выжитым и бледным, но глаза стали совсем ясными и кристаллически прозрачными. Та влага, которая поселилась в них после смерти деда, не затуманивала их чистоту в эти часы.
— У нас ужасное горе, это верно. Пресса раздувает всё, привлекая к нашей семье излишнее внимание, и я узнала именно из газет, Марсель, что вы с Кэтрин не ладите, что ты выгнал её и вашу дочь из дома, потому что она претендовала на какую-то долю в завещании...
— Это же ясно, что это сущий бред! — Я прорычал это, чувствуя, как зверею.
— Я уже попросила Софину остановить это любыми путями, Марсель. Но это неглавное. Как бы не поливали грязью твою жену, ты не должен этого позволять и ты... должен прекратить это! Должен полететь за ней, остановить гнусные слухи, и...
— Я никому ничего не должен, черт подери! Если надо, я опротестую эту чушь и засужу все издательства, но напрашиваться к Кэтрин я не буду. Я уничтожен. Я чувствую себя уничтоженным. Я не могу думать ни о чем другом, кроме того, что человека, который держал всю семью больше нет! — Заорал я, и, увидев растерянных людей, которые смотрели на меня, как на человека, лишенного рассудка, убежал к деду в кабинет. Не знаю, почему. Я просто рванулся в него, будто меня окатили ледяной водой.
Кабинет пах книгами и его сигарами, которые он изредка, несмотря на противопоказания, позволял себе. «Я вел слишком здоровую жизнь в молодости, чтобы не ощутить того, что должен был ещё давно, в старости», — шутил он.
Несмотря на то, что кабинет был совершенно пуст, мне казалось, будто кто-то наблюдает за мной... Несколько минут я стоял неподвижно, неуверенный в том, что могу дышать.
На столе у него лежала потрепанная книга «Мастер и Маргарита». Я вспомнил тот день, когда он вручал мне этот роман. Потом, как я снова пришел к нему с этим томом и попросил рассказать мне больше, чтобы заинтересовать, убедить в надобности прочтения. В тот день он много смеялся, после чего угрюмо смотрел в потолок, с воодушевлением говорил о Боге, о неизбежности смерти, силе любви и невероятном даре прощения и сострадания. Я потянулся рукой к книге, решив, наконец-то, начать читать и яростно жалея о том, что не сделал этого раньше, — прочел бы я и мы могли бы обсудить это на равных. Я опустился на скрипучее кресло и взял в руки книгу... оттуда выпал лист бумаги, сложенной в небольшой конвертик.
Ком подкатил к горлу, едва я понял: это его почерк.
«Марсель, я знаю, что ты придешь за этой книгой. И эту записку я вкладываю в этот томик всякий раз, когда чувствую, что земля словно уплывает у меня из-под ног, а руки и голова не слушаются. Всё плывет перед глазами. В общем, когда я чувствую приход чего-то из другого мира...
Уже несколько месяцев под ряд мне снится сон. Я никогда не был суеверным. Гороскопы и предсказания, сновидения и прочая чушь — всё это такая чушь, даже если и жуткая...
Но этот сон не выходит из головы, так как повторяется день ото дня. Лишь изредка его главный персонаж меняется. Сначала мне снилась чрезвычайно красивая женщина. Я спускаюсь по лестнице в офисе — или в каком-то другом многоэтажном здании, — а она поднимается наверх. Я здороваюсь, пытаюсь заглянуть ей в глаза — она проходит мимо. Я не помню её лица. Помню, что она красива. Помню, что она в черном. Потом так же поднимался вверх мужчина, ни слова не сказавший мне. И ещё... маленький мальчик в смокинге, сидящем на нём, как влитой. Он тоже красив. Он тоже не здоровается. И цвет смокинга, — равно, как и рубашки, — черный. Я слышал много мистических историй, неоднократно мне доводилось принимать к сведению слова тех, кто уверяет — смерть во снах и в ведениях не приходит такой, какую её рисуют для страшилок. Никакого скелета, черепа и косы. Черное одеяние, видимо, единственная правда в этой небылице. Смерть очень красива и притягивает — как и все запретное и закрытое, недоступное человеческому глазу!
Перед сном я часто думаю об этом. И не боюсь. Я бесстрашно закрываю глаза. Я отжил гораздо больше, чем любой среднестатистический человек. Больше всего я боюсь прощаться. Когда прощаешься всегда хочется остаться. Начинается паника. И ты вспоминаешь, что перед смертью нельзя надышаться!
Я же, анализируя свою жизнь спокойно и не прощаясь ни с кем из вас, давая трёхчасовые напутствия, пришёл к выводу — я был не так уж плох. Я не бросал своих детей. Я любил свою жену и был верен ей. Думаю, буду любить её и на том свете, если перейду в жизнь вечную... Знаешь, чего я искренне боялся? Потерять кого-то из вас. Я хочу, чтобы каждый из вас жил долго и мирно — а я, как и всегда, наблюдал за вами.
Прочти, наконец, Булгакова, паршивец. Береги жену и дочь. Утешь Ану. И будь опорой Теодору. Чувство вины мучительно, — и если он это чувствует, постарайся избавить его от неё! Я люблю каждого из вас. Прошу тебя никому не показывать это письмо и не расстраивать никого, если ты нашел его, когда горе начало постепенно делать шаги назад. И сам умерь свой пыл! Не смей... страдать. С тебя достаточно, мальчик. Хватит страдать, нужно жить! Сегодняшним днём и мгновением! Ты представить себе не можешь, насколько наша жизнь коротка. Только оглянёшься — а в зеркале какой-то старик, нет и следа от той молодости, к которой мы, в силу собственной глупости, относимся так малодушно и ветрено. Развивайся. Стань чем-то большим, чем ты есть. Помогай своим близким. Ты для многих пример, Марсель. Это действительно так.
Мы увидимся. Ты не представляешь, как быстро пройдут годы до твоего столетия. Так проживи их с шиком, но помня о людях, которым ты важен, которые дарят тебе свою любовь и сердце.
И будь счастлив, внук. Будь счастлив».
На сердце, в тот день, скребли кошки. И так пролетела ещё неделя... Два месяца назад Кэтрин покинула меня. Моя дочь и моя Кэтрин...
Я осознал это, но сил предпринять что-либо до сих пор не было. Чтобы не впасть в очередной запой, я начал читать «Мастера и Маргариту» и проглотил её буквально за два дня, изредка отрываясь на работу в офисе. Понял, что эту книгу стоит прочитать хотя бы из-за выстреливающей в самое сердце фразы: «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит».
Буквально в тот же вечер мне пришло извещение из суда о бракоразводном процессе. И тогда я решил, что хватит вести себя, как конченный эгоист. Я прилетел к Кэтрин, желая высказать ей всё, что о ней думаю, что она никогда не сможет отвязаться от меня... Но когда увидел её с дочерью на руках — ещё больше подросшей, крепкой малышкой — и понял, сколько всего пропустил, как самый настоящий мудак — сердце во мне практически перестало биться. Мы ничего не могли сказать друг другу сначала. Просто крепко обнялись и пока малышка спала, Кэтрин плакала у меня на плече. Я дрожащими руками достал из кармана извещение и спросил «Почему?» — она ответила, что она этого не делала. Сказала, что заявление фальшиво. А затем мне позвонил отец и сказал, что это он провернул такую аферу. Я поблагодарил его. Я поблагодарил Кэтрин. Поблагодарил Бога, возможно, впервые за всю жизнь — так искренне.
— Можно я больше не буду мудаком-против-воли сегодня? — Тихо спросил я, со стоном.
— Всю жизнь, пожалуйста. — Улыбнулась Кэт. — Я знаю, ты можешь.
Я покачал головой.
— Нет. Мы можем.
***
— Пап... пап, а как я появилась? — Любопытно округлив серые глазки, спрашивает моя маленькая девочка. Ей пять лет.
Дочери пять! Это же просто... о, боже.
Признаться честно, я ждал этого вопроса с того момента, как она пошла в эту столь важную подготовительную школу для малышей.
Кэтрин прикусывает губу и внимательно смотрит на меня. Тоже хочет узнать?
— Ну, знаешь, крошка... мама, как ты, когда чего-то очень хочешь, забилась в истерике и прорыдала: «тра...»!
— Марсель! — Обрывает меня Кэт и бьёт по руке, отчего я не могу не засмеяться.
Малышка внимательно смотрит на нас, как на идиотов. Я прочищаю горло, чтобы не засмеяться от её важного и хмурого вида, после чего серьёзно продолжаю:
— Мама сказала: «транспортируй в мой животик самую красивую девочку своей волшебной палочкой», и я такой «Бибиди-бабиди...»
— «Бум!» — Радостно визжит дочка, заканчивая любимую песенку феи из старого мультика.
Она хлопает в ладоши и закидывает голову назад, заливаясь смехом. Как маленькая дама, она прикрывает рот рукой, но это совершенно не притормаживает её насыщенного... назовем это «хихиканье».
После чего отрывает сахарную вату, лежащую на её тарелке и довольно заталкивает себе в рот.
Я улыбаюсь, глядя на Кэтрин, исполненную моральной силы духа.
— Так всё и было? — Она с ухмылкой выгибает бровь.
— Тебе напомнить?
Я пристально смотрю ей в глаза, прекрасно зная, что ответ будет положительным. В следствие чего, через девять месяцев у нас родится сын, которого мы назовем Марчелло.
Наша малышка переживала, что теперь ей будет меньше внимания — но это было только до поры- до времени. Я физически не могу выпускать собственную дочь из-под контроля. Когда на выпускном в подготовительной школе с ней принялся вальсировать какой-то молокосос, а потом начал трогать её щеки и волосы все так умилялись... фотографировали их, чуть ли не окрестив парой года, у меня чуть не случился сердечный приступ от ревности. Кэтрин долго смеялась, увидев мое выражение лица, но мне вот было далеко не до смеха...
— Ты всё равно у неё такой один, любимый... — Прошептала она мне на ухо. Это меня успокоило. Действительно успокоило.
— Мама её довольна выбором? — С улыбкой спросил я.
— Да... Уверена, что у нашей малышки хороший вкус.
— Не говори мне об этом... — Взмолился я. Кэт рассмеялась.
— Люблю тебя, собственник.
— Люблю тебя.
Больше всего на свете.