die for you
You know what I'm thinkin'
See it in your eyes
You hate that you want me
Hate it when you cry
You're scared to be lonely
'Specially in the night
I'm scared that I'll miss you
Happens every time
Марсель
Почему я настолько ничтожен? Моя гордость редко играла мне на руку, но избавиться от неё невозможно. Это тот самый случай, когда чувство собственного достоинства делает меня идиотом.
Прямо сейчас, вместо того, чтобы сесть в самолёт с моей Кэт и лететь в грёбаный Париж на её показы, я пытаюсь успокоиться, хотя внутри цунами.
Как идиот, стремлюсь держать себя в руках, не думать о том, что остался один. Если бы я мог пойти на компромисс, не был таким упрямым мудаком, какой я есть на самом деле, то сейчас бы мы были вместе.
Слушали музыку, подравшись за наушники, как дети. И плевать, что у каждого они свои; плевать, что капельки без провода, что позволяет слушать одну и ту же мелодию нам обоим; я получал бы мини-анализы песен от Кэтрин Рид, рассказывал ей о своих впечатлениях.
Я так и вижу — Кэтрин положила голову мне на плечо, обняла тонкой рукой, — всё, чтобы я стал ещё счастливее.
На протяжении нескольких часов существовали бы лишь я, она и небо. Я б смеялся над своими пошлыми шутками, а она вновь и вновь краснела. Мы бы говорили о всякой ерунде. О форме облаков в иллюминаторе, о храпящем рядом соседе, о возможности трахнуться в туалете бизнес-класса. Потом она бы заснула на моей груди, и я бы вспомнил, что считал своим «домом».
Но вместо этого я убеждаю себя в том, что всё происходящее нормально и правильно. Я вру сам себе, что всё в порядке. А на самом же деле — нет, это дерьмо.
«Марсель, это твои правила. Это именно то, чего ты хотел. Ведь так?»
Нет, нихрена!
«Ты сам создал блокаду. Настоящую мобильную блокаду: установил между вами жизнь без всякой связи, если вы физически не находитесь в одном городе. Ты придумал эти условия. Ты установил эту западню. И прежде всего, для самого себя».
И теперь ты жаришься в аду.
«Поэтому прими свои же требования! Прими, как Кэтрин приняла их две недели назад. И даже не стала спорить».
Твою мать.
Она, действительно, даже не поспорила со мной! Почему? Потому что она уверена, что я к ней приеду на следующий же день? Почему она так быстро решилась?
Какой же я мудак. Самый настоящий кретин!
Провожу рукой сквозь волосы и перепрыгиваю ступени эскалатора. От самобичевания мне не становится легче. Ситуация только усугубляется. Я вспоминаю, как мы ехали в аэропорт. Я буквально не отпускал её руки часа два. В широком зале ожидания рейса мы двигались друг за другом, как магниты. На противоположном эскалаторе мы ехали полчаса назад, только поднимаясь в этот зал...
Она стояла на ступеньке выше. Её руки обвивали мою шею. Подъём был длинным, но казался секундным, ибо в эти минуты я целовал её. Я не мог терять ни минуты.
Сейчас я торопливо пропускаю ступени, стараясь не умереть от образующейся внутри пустоты. И думаю, насколько по-дурацки поступил, приняв такое решение, заключив эту сделку со своей любимой, со своей принцессой, со своей невестой.
Кэтрин. Моя невеста. Это вершина счастья. И вчера об этом узнали все.
В зале, где по обыкновению проходит Майский бал, состоялось празднование Рождества, совмещенное со светской вечеринкой в честь скорого возникновения новой семьи. Свадебная дата была назначена на двадцатое апреля следующего года.
Кристиан постарался на славу, чтобы самый главный католический праздник, несмотря на пышность и роскошь тусовки, был проведён в домашней атмосфере, поэтому и поручил своим людям следить за тем, чтобы на вечеринку не пробрался ни один фотограф из тех муравьёв, что толпились у дворца.
Уверен, что эти проныры, контролируемые моей сестрой, успели сделать фотографии при входе. Мы с Кэтрин специально останавливались на покрытых коврами порожках, чтобы все были оповещены о том, что самая сексуальная модель принадлежит мне.
И так хотел не только я, но и Кэт. Моя девочка укладывала свою руку так, чтобы было заметно кольцо, переливающееся на её тонком пальчике.
Она знает, что мне важно. Знала, о чем мысленно я просил её в те минуты.
Моё сердце билось быстро от ощущения того, что это всё реально, а Кэт со мною рядом светилась от счастья. На ней было прекрасное платье в цвет бездонных бирюзовых глаз и укороченная шубка с мехом в тон. Именно в тот момент я понял, что смог дотронуться неба, взять его в руки. Кэт так похожа на небо — чистое, открытое, свободное и глубокое.
Когда мы зашли в сияющий, украшенный зал, в центре которого стояла огромная ёлка — зал, полный наших друзей и родственников, — то поняли, что нашего воссоединения ждали не только мы. Мы услышали столько приятных, теплых слов, увидели столько слёз, улыбок и чувств на родных нам лицах, что не могли не растеряться. Мне показалось, что даже звёзды в ночном небосклоне молили Всевышнего о том, чтобы мы вновь обрели друг друга.
Прошлым вечером я не выпускал Кэт из своих рук. Вновь молил не улетать, но одного её взгляда мне было достаточно, чтобы я закрылся. Мы открывали бал нашим первым танцем, нашим вальсом, под столь знакомую всем, старинную «Die for you». Мы разучивали его несколько дней, чтобы удивить всех. У нас получилось. После этого на паркете стали появляться другие пары: Ана и Кристиан, Лили и Дориан, Альберт и Дэйзи. Именно тогда я и заговорил с крошкой снова:
— Знаешь, когда я ставил условия, я не думал, что две недели пройдут так чертовски быстро. Не хочу надоедать, но клянусь, ты бы не пожалела, если бы послала модельную карьеру куда подальше...
Кэтрин пронзительно смотрела на меня из-под длинных ресниц.
— Не хочу показаться деспотичной и упрямой, Марсель, но в данном случае мне плевать на твою навязчивость. Я ни за что не изменю своего решения. — Я замер, когда услышал её звонкий, отточенный голос. Она расплылась в улыбке, проскользнула руками к моим щекам. — Ты знаешь меня, как никто другой. Ты любишь меня. Поэтому позволь мне продолжать реализовывать себя, как личность. Ты сам прекрасно знаешь, что я никогда не смогу предать тебя. Не смогу разлюбить. Это мне не под силу. Но я могу отстоять себя в своей работе, Марсель.
— Я ничего не имею против самореализации, Кэт. Но ты можешь делать это, находясь со мной на одном континенте.
— Профессия модели в принципе бродяжья. Ни одно престижное агентство не будет сотрудничать со мной только в одной стране. Придётся ездить время от времени. На съёмки или с коллекцией, на показы или на фотосъемки. И тебе лучше привыкнуть к этому сейчас. — Её брови идеально выгибались. Равно, как и её тело, когда она...
Чёрт.
— Ты знаешь, я много раз говорила, что буду с тобой. Я буду с тобой большую часть времени, как только начну работать на американские бренды. Просто надо подождать... — Она так ласково улыбалась мне в тот момент, и я безоглядно ей верил, даже если бы это было ложью.
Но я знал, знал, что она честна, потому что ей также не хотелось терять того, что мы успели обрести за две недели. Пережить равно столько, чтобы заново обрести... нас. Настоящих нас — голодных, когда дело касается тел друг друга, или мыслей, или чувств. Таких живых нас. Просто-напросто нуждающихся в друг друге каждую свободную секунду.
Те дни, что были подарены нам, я хотел заполнить счастьем до краёв. Снизить возможность ссор к минимуму, поэтому я даже и не заговаривал об отмене её отъезда. К тому же, после принятых ею моих условий, я интуитивно чувствовал, что это бессмысленно.
В первый же день она переехала ко мне в особняк. Я узнал, что Айрин с Лили помогли Леоне с квартирой на первое время — она сообщила в смс, что переехала туда ещё до обеда, а уломать Кэтрин перебраться ко мне труда не заставило. Сексуальный марафон начался на кухне. Её спина изогнута, ногти царапают столешницу, пока я трахаю её сзади. Мне безумно нравится этот вид: о таком сексе с ней я даже боялся мечтать в последние годы... реальность всегда слаще даже самых сокровенных фантазий, а с Кэт — всегда так. Потом была ванна. Естественно, спальня. Последующие два дня мы провели именно в ней и выходили только в крайних случаях. Кэтрин просила драть её. Она плакала от оргазма, сияла от счастья, дрожала на простынях — это повторялось так много раз, сколько она позволяла мне. Сколько она просила меня. Сколько она умоляла меня, хрипя кротким шёпотом «я хочу тебя ещё, Марсель, пожалуйста...».
Блять.
Я не стеснялся говорить ей, что она шлюшка, которая только притворяется, что может выжить без моего члена. Я кусал её везде, где можно и где нельзя, целовал так много, что болели губы, причём у нас обоих. Мне нравится каждая минута близости, которую я провожу с ней, потому что это всегда по-новому. Действия практически те же самые, но эмоции калейдоскопом скачут от нежности и трепета до животной страсти и безумия. Когда она сонная на моей постели это смешивается: я ласкал её очень мягко, наслаждаясь мурчаньем, а потом что-то переклинивает между нами, позволяя съехать с катушек. Съехать далеко и надолго, чтобы больше не возвращаться к реальности.
На четвёртый день Лили и Дориан оповестили нас о том, что вместе с Мэлом, Доминикой и детьми едут на ранчо, к отцу и Кейт, в их резиденцию, которая действительно стала ещё презентабельней и мощнее после осенней реставрации, увеличилась в разы в своих раскидистых масштабах. Кэтрин сказала, что очень хочет поехать, и я просто-напросто не мог ей отказать.
Кристиан Грей младший бежал впереди нас по заснеженной полянке, рядом с крохотной Айлин, которою придерживала за ручку моя крестница и её старшая сестричка — Ана. Кэтрин была в восторге оттого, чему только успела научиться эта малютка за два года.
В феврале ей должно было исполниться три. Три года, мать вашу, дочери моего младшего брата.
Время — это чертовски мощная вещь.
Времени подвластно абсолютно всё: оно передвигает моря и горы, гонит людей к смерти и толкает к жизни. Оно помогает меняться, если человек того желает. Тянется, как черепаха, когда хочется скорее узнать что-то, увидеть кого-то, приблизиться к чему-то... И незаметно бежит, когда торопишься, опаздываешь, — тогда оно практически неудержимо.
Терять время — воровать у себя жизнь. Мы с Кэтрин обворовали друг друга достаточно, и именно поэтому я был уверен, что должен дать ей личное пространство, при этом сумев быть с ней. Несмотря ни на что быть для неё тем, кого она так любит. Забить на своё эго, ради нас, нашего общего счастья, нашего будущего.
— Когда-то здесь бегали детьми мы... — Обратился Дориан к нам с Армэлем. — А теперь, впереди нас — наши дети...
Он грустно, но светло улыбался. Лили прижалась к нему, а Кэтрин ко мне.
На её губах медленно растягивалась нежная улыбка. Я наклонился, чтобы поцеловать её.
— Я заделаю тебе киндера сюрпризом, тогда твоя карьера будет кончена. — С улыбкой пробормотал я Кэт на ухо.
Она нервно рассмеялась, шлёпнув меня по плечу.
— Даже не думай! Никаких сюрпризов! — Она хихикала так заразительно...
Я просто не мог не реагировать так же в ответ.
— В чем дело? — Весело вмешалась Лили.
— Ни в чем. — Быстро ответил я, опередив Кэтрин, и маленькая женушка моего братца закатила глаза.
— Говнюк. — Буркнула она.
— Да? Вы так считаете, миссис Грей?
— Именно. — Фыркнула Лили обижено.
Я вместе с Кэт придвинулся ближе к парочке Дори и чуть пихнул Лили в плечо.
— Помнишь, Лили, как мы тут с тобой скакали? — Я поиграл бровями.
— Что? — Вспыхнула она.
Дориан направил ледяной взор на меня, а Кэт уставилась на его жену.
— Что? Не помнишь, Лили? Джеймс-Дин тогда нас скинул за твои громкие визги. — Я рассмеялся. — Дориан пришёл потом, весь в белом, как ангел, и изгонял из тебя бесов...
За свою невинную, — как мне кажется, — шутку, я получил снежком в живот — от Лили, от Дориана — в лоб, а моя малышка хорошенько повеселилась, оседлав меня со спины и начав бросать мёрзлую воду мне за воротник.
Кое-как, дурачась больше, чем наши маленькие потомки, мы дошли до дома... Вошли туда, где нас ждали, и наверное всегда будут ждать, сколько лет бы нам не было. Отец и Кейт устроили целую вечеринку в честь наших голодных желудков. Лана, как всегда, большую часть времени, которую мы провели в доме, сидела у меня на коленях и невнятно пыталась рассказывать мне что-то захватывающее, — как любят практически все дети с воображением. Не знаю, почему, но мне искренне нравилось её слушать, хотя раньше детская заносчивость и лепет всегда немного раздражали.
После обеда мы оставили Теодору и Кейт деток — для Ланы они были лучшей компанией, — и отправились в конюшни. Дориан взял свою любимую белую кобылицу, у Лили здесь успела появиться любимица Айна — рыжая, как солнышко на закате.
Армэль оседлал Нептуна — дымчатого мустанга, который был приобретён специально для него около восьми лет назад, а Мими уместилась на Труворе, любимом коне отца, который скорее сам упадёт, чем кого-то сбросит.
Тогда я и показал Кэт своего вороного жеребца Джеймс-Дина: на мое счастье, она согласилась оседлать его вместе со мной, так как сама пробовать боялась. Нас он не скинул, но мы и не гнали — медленно шёл снег, и я катал её на безопасной скорости. Мы говорили, не теряя ни секунды времени, наслаждаясь каждой минутой.
Вечером в особняке Кэт встретилась с Линдой. Джас привез её после очередной недели тренировок. Моя собачка узнала любовь всей моей жизни и была очень счастлива её видеть, кажется, даже больше, чем меня. Вместе мы искупали её и сушили феном, Пока Кэт расчёсывала её густую, но короткую шерсть, я испёк пиццу к ужину — Кэтрин долго сопротивлялась, но от одного кусочка отказаться не смогла. И то постоянно делилась с Линдой, обладающей, особенно после тренировок, неутомимым аппетитом. Собачка легла с нами — секса мне не предвиделось, потому что я пошутил на тему скачек с Лили. Я думал, что она забыла об этом, но, конечно, не тут-то было.
Пятый день начался довольно рано. Для Кэтрин — с отлиза под одеялом, для меня — с отсоса в душе. А затем жёсткого траха после завтрака. Когда мы, наконец, пришли в себя, то сумели заставить друг друга одеться. Кэтрин меня словами: «быстрее, мы опаздываем», — хотя, не знаю, куда мы опаздывали, — а я её угрозой: «оденься, или я тебя ещё раз нагну».
Чуть позже я узнал, что Кэт, желая распределить время, решила приготовить нам целый список дел, которые можно было бы выполнять с лёгкостью, если бы не мой дикий голод по Кэт. Я чувствовал себя озабоченным. Всё то время, пока мы выгуливали Линду, ходили по торговым центрам, приобретая большую часть подарков к Рождеству, хорошенько занимались около двух часов в общественном спортивном комплексе — я только и думал, как безумно хочу взять её. В последней локации мне мешали посторонние. Так бы я уж точно не упустил возможность взять её на каком-либо тренажёре.
После занятий и холодного душа мы отправились на обед к Кристиану с Аной, где увиделись с Фиби, Адамом и их самой младшей дочкой — Эйвери.
Она очень подросла и похорошела за последнее время. Ей почти семнадцать — она учится в двенадцатом классе школы с химико-биологическим уклоном и планирует поступать на нейрохирурга в грядущем году, что очень уважают и родители, и бабушка с дедушкой, и мы с Кэтрин не могли не поддержать...
Однако я помнил, что как-то давно она показывала мне свои художественные работы — дар к искусству, безусловно, был унаследован ею от матери, и я был уверен, что она выберет эту направленность в будущем... И сама Эйви мне об этом говорила: «хочу быть, скорее всего, ландшафтным дизайнером...».
Как я понял, после смерти дедушки Джона Флинна, Эйвери Криг переосмыслила всё, решив, что династии врачей — суждено продолжаться.
У неё есть к этому желание, способности и возможность, что немало важно.
Рассказала Фиби нам и про других дочерей: Мэдисон и её муж, мистер Энди Кэрруэй, воспитывают двойняшек — Реймонда и Ричарда, которым в ноябре исполнилось по два года. Их старшая дочь, австралийская модель Бриджит, — как оказалось, за последние пару лет — успела выйти замуж за режиссера на десять лет старше себя и развестись, — их брак длился пять месяцев, и никто этого не одобрял.
В разговоре мы поняли, что Кэтрин её знает и по работе они пересекались много раз. Как выяснилось, — в данный момент она состоит в отношениях с младшим братом генерального директора бренда «Lacoste». После этой новости, Фиби тут же убежала звонить ей и проверять информацию.
О сыновьях — Джоне, Стефе и Кристиане — все они со своими спутницами жизни обещали нагрянуть к Рождеству, что очень обрадовало и меня, и Кэт.
Когда разговор ушёл в обсуждения празднования, я сказал, что хочу объединить это событие с помолвкой. Кристиан принял эту новость на «ура», а уже в конце обеда сообщил, что праздник мы будем встречать во дворце, куда будут приглашены все наши родственники. Кэтрин была немного напугана масштабом, но пытаться снизить размах торжества не стала, чем очень угодила дедушке и Ане.
В тот же день мы решили подготовить танец, — ведь это, всё-таки, бал, — и именно ему посвятили остаток дня, в просторном зале-студии, находящемся у меня в особняке. Каждый последующей день — по два-три часа. Конец тренировки всегда ознаменовывался бурным экстазом. Покраснения на коже Кэтрин возбуждали меня не меньше, чем её заводило моё влажное тело.
Шестой день — снова прогулки с Линдой, поход за подарками, но теперь раздельный: Кэтрин пошла за покупками с Лили и Доминикой, а я отправился с братьями. Мы справились спустя полтора часа — Дориан купил что-то, естественно, в своем БДСМ-шопе, но не показал, а ещё браслет из серебра с бриллиантами, в виде наручника — романтика так и прёт. Армэль решил подарить Доминике комплект нижнего белья и золотую пару, состоящую из кольца и браслета. Я же нашел для Кэт тот самый аромат Versace, а в коробочку с искусным шелковым маком вложил ключи от автомобиля, который так ей понравился во время нашего давнего путешествия, что она захотела его вести. И около трёх часов мы ждали своих подружек в Старбаксе, ещё час — в баре, где обсуждали сюрприз для Дэйз, которая приезжает завтра, в свой день рождения в Сиэтл вместе с Альбертом. Мы решили арендовать зал в караоке-клубе, и эту идею поддержали пришедшие к нам девушки.
Дэйзи Грей исполнится двадцать, через несколько месяцев — она заканчивает академию в Нью-Йорке, её популярность растёт в мире танца. Ею очень хочется гордиться. И поздравить надо, естественно, соответствующим образом.
Конец недели, праздник Дэйз. Он начался в аэропорту, а закончился под утро в клубе. На вечеринке Альберт сделал ей предложение — и она согласилась. Я сказал, что прикончу его, если они женятся раньше нас, но Альберт — сказал мне заткнутся, ибо если им приспичит, я ничего не сделаю. Я хотел протестовать, но им приспичило в ту же ночь. Пьяный Дориан очень мило договаривался с определенными людьми для того, чтобы брак Дэйз и Альберта заключили этой же ночью. Прямо из клуба, прихватив шампанского, мы отправились туда, куда нам было велено прибыть, если мы хотим узреть грандиозное событие века. Потом мы вернулись клуб, вечеринка продолжилась. Кэт сняла своё сияющее серебром платье и оставшись в одном блестящем лифчике и мега-мини-шортах, нацепила мою куртку и решила показать свои трюки с ди-джеем. Чуть позже я трахал её у огромных колонок, крепко прижав её к ним спиной.
Следующий день мы просто отсыпались и претворялись ленивыми тюленями. Я помогал справляться Кэт с головной болью, вызванной похмельем. Линда кружилась вокруг нас и просилась на прогулку, но мы смогли выбраться из кровати только к вечеру, чтобы принять душ, поесть и сделать хотя бы пару кругов с Линдой вокруг участка. Когда мы вернулись домой, Кэтрин решила полазить у меня в шкафу и примерять мои футболки. Я ушёл варить кофе, около часа полюбовавшись ей, а когда вернулась, застал её плачущей, сидя на краю постели. В её руках был тот мак, засохший, немного выцветший... Тот самый, который она вручила мне тогда, в наш первый раз, когда мы были абсолютно откровенны друг с другом. Она не могла объяснить своих эмоций, и я этого не просил. Мы целовались. Долго и медленно. Мы давили объятиями друг друга.
«Мы были вместе, я забыл весь мир», — именно лиричные строчки поэта Уитмана я читал ей на ухо.
Девятый день начался с тренировки танца, потом была прогулка с Линдой. Последние дни мы выполняли практически одни и те же действия, и я успел привыкнуть... к счастью. К настоящему, безраздельному счастью. Вместе с Дэйз и Альбертом мы сначала съездили к Теодору и Кейт, потом — к Гленну с Айрин. И моя мама, и её отец успели за нами соскучиться, и были рады за Дэйзи. Теодор был счастлив свадьбе, но пытался скрывать свою излишнюю опасливость и отцовскую ревность, которая так и бросалась в глаза. Я думал о нём, даже в доме Гленна. Я смотрел на мать — она казалась по-настоящему счастливой, и в моей голове всё же стал появляться вопрос: а зачем всё это было тогда?
Ответ приходил автоматически: любви совершенно плевать на твои вопросы, Марсель. Любви плевать на всё.
Айрин и Гленн уговорили нас остаться на ночь, официально разрешив мне спать с Кэтрин, также упросили и Дэйзи с Армэлем. Вместе мы до полуночи смотрели фильм и ели приготовленные мамой закуски — попкрон и орахис, после чего каждый разошёлся по своим комнатам и ванным. В ту ночь мы долго говорили с Кэтрин о прошлом. Я признался, что записывал ей тысячу сообщений, когда она покинула меня. Она тут же полезла за телефоном в какую-то тумбочку. Господи, нет, только не это. Он был разряжен и долго противился включаться, но Кэт, чтоб его, была настойчивой. Когда она стала прослушивать мои голосовые — отчаянные мольбы, обкуренный и пьяный крой матом, я только и делал, что прятал лицо в подушку и просил её выключить это. Но она слушала. До конца. Когда тишина повисла между нами, я посмотрел на мою Кэт.
Её щеки были красные, насквозь мокрые. Глаза блестели от боли. Помню, что долго звал её, она не отвечала. А потом целовала и любила меня так медленно, уместившись сверху, что моё сердце разрывалось на раскалённые атомы, полные любви и преданности ей. Она горячо шептала мне на ухо, пока наши выдохи и стоны смешивались:
— О, я так люблю тебя, Господи... Я так люблю тебя... Марсель, ты столько выдержал из-за меня. Столько всего смог вынести. Ты моя единственная любовь, слышишь? Так было и всегда так будет. Матерись на меня сколько угодно, но ты единственный мне будешь важен, до самой смерти.
В ту ночь я понял, что наша любовь была подарком свыше. Она была создана для того, чтобы окрылять нас обоих, чтобы мы оставались неделимы — раз и навсегда. Все последующие дни до Рождества пролетали так быстро, неудержимо, — когда человек счастлив — все течет быстро. Даже столетие пробегает за минуту.
И этот праздник, начавшийся нашим танцем, отгремел просто с неудержимой быстротой. Нас поздравляли все, начиная самыми близкими, заканчивая Мэттом и Оливией. Кэйси и Джексон очень обрадовали Кэт, как и встреча с подругой Кэролайн, прилетевшей из Австралии вместе со Стефом и другими Кригами. Акцент Алины стал уже больше австралийским, нежели русским. Но чтобы поднять мне настроение, она по моей же просьбе сказала заветное «блять», вручая подарочную коробку мне и Кэт — там лежали маленькие плюшевые медвежата с кулонами с «К» и «М», небольшая бутылка водки и два билета на какой-то фестиваль в Москве, — последнее мы передарили Дэйзи и Альберту, потому что зимой в Москву могут ехать люди только помоложе и поздоровее — я был достаточно осведомлён о погодных условиях там. Да у нас и физически не вышло бы с показами Кэтрин. Я был счастлив. Мы вдвоём были счастливы.
Я был наполнен эмоциями внутри, поэтому они с искренностью, без всякого страха выплёскивались наружу. Я не прятал их в себе, не боялся делиться этой радостью оттого, что мы вместе, с людьми, окружающими нас...
Однако сейчас я опустошён. Кэтрин села на самолёт и покинула меня, забрав всё счастье, которое казалось мне таким постоянным. Счастье, которым я был пропитан все эти дни. Наша договорённость с Кэтрин заключалась в том, что мы должны будем воссоединиться, когда поймём, что нам просто невыносимо быть по отдельности друг от друга... Тот, кто этой поймёт, обязан наплевать на всё постороннее и вернуться. Вернуться к тому, без чего нет жизни.
Я понял это сейчас первым.
На самом деле, понял уже давно.
Если я не последую за Кэт, я буду следовать за медленным уничтожением самого себя, но так больше не будет.
Я вылетел за ней, следующим же рейсом, просто потому, что не мог иначе.
Всё, чего я хочу — обнять её и никогда не отпускать. Я готов умереть за неё, если нужно, но сейчас мне просто необходимо следовать за ее лёгкими шагами.