Мистер Грей младший III | Мистер Марсель Грей

Oh child, reaching for ya
Reaching for ya
Oh, but you will never know this love
Will never know this pain
Never know the way I feel for you
You will never know this touch
Will never know this shame
Will never know the way I want you to  

Кэтрин

Я смотрю в стену, когда Грей уходит, прежде чем перевести взгляд на отца: он растеряно и бегло осматривает меня; прикрывает дверь за Марселем и делает неуверенный шаг ко мне — в этот момент желание расплакаться становится просто невыносимым. Я сдаюсь этому порыву, кидаюсь папе на шею. Кажется, что сейчас моё сердце вырвется наружу вместе со всей болью, которая перекрыла мне дыхание, когда я увидела рядом с Марселем Леону. Папа бережно обнимает меня, целует в висок и гладит по голове, пока я не могу перестать предаваться слезам. Я так долго была сильной. Так долго старалась держаться. Я не могу сломаться сейчас. Я не могу!

— Тише, тише, малышка... Всё хорошо. — Папа пытается успокоить меня, несмотря на мои судороги и всхлипы.

Не знаю, сколько времени проходит, но я отрываюсь от его груди только тогда, когда слёзы более-менее высыхают. Я утираю их ладонями с щёк, пытаясь не размазать весь макияж окончательно.

— Кэтрин, не убивайся! Марсель просто не знал, что ты здесь, ему не успели сообщить. Лили звонила, он не брал и...

— Какая разница?! Он приехал сюда с ней! — Вспыхиваю я, начав мерить комнату широкими шагами и пытаясь успокоиться. Получается плохо. — Что вообще происходит между ними? Раньше его бесило одно её присутствие, а теперь они чуть ли не держатся за руки! — Я прикрываю рот ладонью, когда голос срывается на крик, а глаза колет от желания снова разрыдаться. Пытаюсь уравновесить бешеное дыхание. Пытаюсь уравновесить себя.

— Послушай, Кэтрин... Я только что извинился перед ней за то, что использовал её. А она сейчас извиняется перед Айрин. За то, что она так плохо поступила с её сыном и... благодарит её. В сентябре у Леа был обнаружен рак. — Тихо говорит отец. Странная судорога проходит по телу, а глаза практически сразу сохнут.

— Господи. — Шепчу.

— Марсель просто помогал ей справиться с этим горем, оплатил все лекарства и операцию. А главное, заставил её согласиться на неё. Заставил жить и помог ей справиться с депрессией.– Моё отчаянное сердце бьётся быстрее. И больнее, намного больнее.

— Это верно. — Я вздрагиваю, услышав голос Леоны, которая заходит в мою комнату: дверь ей открывает Айрин. — Марсель был мне очень нужен, он дал мне столько заботы... Его поступки заставили меня испытать настоящее раскаяние, Кэтрин. — В глазах Леоны слёзы. Но мне всё равно. Мне обидно, чертовски обидно. Я не могу контролировать себя и смеюсь, истерически смеюсь сквозь слёзы, пропуская сквозь пальцы волосы.

— Он был тебе нужен, да?! Ты в нём нуждалась?! Нуждалась, когда смертельно заболела? А он был мне нужен постоянно! — Всхлипываю я. — У меня тоже был трудный период! Я болела анорексией, я сходила с ума последние месяцы оттого, что он не пишет и не звонит мне, а он, всего-навсего, был рядом с тобой и поддерживал тебя! — Мне так больно, как я уже не ожидала. Я не ожидала. Они пытаются, все пытаются что-то говорить, но сейчас накипело у меня. — Вы... почему я ничего не знала об этом?! Почему я не знала, что все эти месяцы, отец, он проводит с Леоной?! Вы хотели, чтобы я приехала? И что бы я обнаружила по приезде?! Марселя, утешающего Леону? Держащего её за ручку? Обнимающего её? Что я ещё не знаю, чёрт подери?! Может, вы уже жениться собрались?! Вы уже, наверное, живёте вместе, да? Может, я помешала знакомству с родителями?! Что Марсель никак не мог мне сказать в этой комнате?! Что он снова влюбился в тебя? Мне плевать, слышишь, плевать на твоё раскаяние, потому что ты не способна на него! — Меня трясёт от злости, и если бы не отец, держащий меня за плечи, я бы уже накинулась на неё.

Проболталась про анорексию — блять, и пусть! Для меня это в прошлом. Я не использовала болезнь, как средство привлечения Марселя к себе, а эта шлюха не просто выздоровела, она по-настоящему расцвела рядом с ним. Я уже не слежу за языком. Я матерю её, говорю, насколько она ужасна и чтобы не сказать большего, рыдая, утыкаюсь мокрым от слёз лицом в грудь к отцу. Через несколько минут тишина уже звенит у меня в ушах, а чуть позже я отчётливо слышу всхлипы этой суки.

— Пусть убирается. — Еле слышно говорю я. — Убирайся! — Оторвавшись от Гленна, я делаю уверенные шаги к ней. Айрин берёт меня за руку и нежно сжимает.

— Кэтрин... — Я опускаю взгляд, её вторая рука — в руке Леоны. Мне хочется, чтобы Айрин сломала её. — Милая, выслушай Леа, пожалуйста. Ты знаешь о раке не понаслышке. От этой страшной болезни ты потеряла маму. А я переболела. Я тот человек, который победил эту страшную болезнь. Леа тоже. Ты не знаешь, что переживают люди, находящиеся на грани смерти двадцать четыре часа в сутки. Я, в те минуты... не хотела никого рядом с собой, желая уберечь людей от себя. От страданий за меня. Селине, чтобы хоть как-то выдержать это был нужен человек. И ты была рядом. С Леа случилось то же самое. Ей нужен был кто-то, кто мог дать ей хоть немного света днём и спокойной ночи в позднее время суток. Ей нужна была какая-то уверенность, что её жизнь продолжается, несмотря на страшную болезнь. Марсель действительно помог ей справиться. Леона не могла избежать осмысления своих поступков. Ей нужно двигаться дальше. Дай ей шанс, я прошу тебя. — Я смотрю в глаза Айрин: в них столько любви и мольбы ко мне. Я впервые замечаю их сходство с Марселем: пухлые губы, тонкий нос, длинные ресницы и... взгляд. Она стала брюнеткой. И теперь, общие черты с её сыном бросаются в глаза.

— Марсель любит только тебя. — Тихо говорит Леона, утерев под глазами слезу. — Он любит только тебя, Кэтрин. Пока мы ехали сюда... в машине, мы говорили о тебе. Он хотел брать билет на завтра в Париж, чтобы прилететь... к тебе, к тебе одной, Кэтрин. Ты не представляешь, насколько ты счастливая. Он побежал за тобой не для того, чтобы как-то оправдать мой приход, он побежал за тобой потому, что скучал по тебе. Он очень сильно скучал по тебе. — Она часто кивает. Кажется, говорит искренне, но я по-прежнему не могу полностью избавиться он навязчивого желания вцепиться ей в волосы. — Я хочу попросить у тебя прощения. Мои отношения с Марселем окончательно завершены, Кэтрин: и дело не в отношениях любящих людей, а во всех отношениях. Я не буду, больше никогда не буду мешать ему жить. Не после того, как он дал мне другую жизнь. Дал мне снова поверить в себя, в то, что я могу спастись. Я получила от него то, что так ждала, по-настоящему ждала... прощения. — Слеза быстро стекает по её щеке. — Больше мне ничего не нужно. Я хочу попытаться начать жизнь с чистого листа и вернуть себе хоть что-то, пока не всё потеряно. Я не обращалась к Марселю, когда заболела. Моя тётя, без моего ведома, приехала к нему в офис, а вечером он уже был у меня в квартире. Тогда я слишком тяжело справлялась. Я пыталась завершить существование, болезненное и мучительное существование суицидом много раз, но меня постоянно удерживал приход Доры в самый неподходящий момент. Она будто чувствовала. Теперь я знаю, что это всё было для того, чтобы я дождалась Марселя. Он спас меня. Спас меня, только и всего, Кэтрин. У нас ничего не было и не будет, ничего из того, о чём ты, наверное, ненароком подумала... Я прошу прощения за всё, что ты пережила. Я знаю, что с тобой произошло, знаю, что ты винишь в этом меня...

— Нет. — В груди закололо. Дальше она задевала слишком личное. То, что её уже не касается. То, о чём она не может говорить со мной, ни черта меня не понимая.

 — Леа, «в этом», как ты выразилась, я больше никого не виню. Я не имею права. Однако за мной остаётся решение — прощать тебя или нет. — Леона замерла, уставившись на меня. Гленн и Айрин медленно переглянулись, став близко друг к другу.

Глупо не верить в её слова. Марсель бы не смог изменить мне. С ней — нет. Да, она такая же шлюха, как и те, но к этой у него были чувства. Были чувства, которые она сама же разрушила, предав его и морально уничтожив. Сейчас, смотря на неё, я не вижу той самой хищницы, какой она была в последнюю нашу встречу. В её глазах нет ни азарта, ни злобы, нет ничего, чтобы напомнило мне её ту, которой она была. Единственное, что меня ранило и задело — она с Марселем. Хотя, нет, не единственное. Марсель был рядом с ней и заботился о ней, даже не интересуясь, в порядке ли я. Он, наверняка, знал обо мне из социальных сетей и СМИ, не более. Я также узнавала о нём и знала чертовски мало: я понятия не имела о том, что он употребляет наркотики и то, что он находился на грани смерти, я тоже не знала. Я скрывала анорексию, чтобы не рушить его состоятельность, его жизнь, его стремление быть нормальным и полностью уверенным в себе мужчиной. Он действительно, рванул за мной, без всяких стуков и просьб открыть выбил замок в двери, он смотрел на меня таким взглядом, от которого хочется умирать от счастья и рождаться заново. Он любит меня.

Возможно, прощение, которое он даровал Леоне, после её раскаяния, настоящего раскаяния, — тоже было нужно ему. Ему было нужно отпустить ненависть. Отпустить все чувства к ней, чтобы полностью освободиться от демонов прошлого. Моя ревность тут ни к чему. Он прощался со своими чувствами к Леоне. Он полностью отпустил их, отпустил того себя: обозлённого, готового сорваться в любой момент, импульсивного и нервного. Он смог освободиться от неё. Навсегда. Однако... кто превратил его в мразь? Кто заставил его делать так, чтобы его ненавидел весь окружающий мир? Он давно должен был избавиться от неё. Леа сама должна была освободить его от себя давно, ещё давно, но она ничего не сделала бы просто так. В этом нет её вины, в этом вся её натура.

Кажется, пауза длиться вечность, прежде чем я произношу:

— Я прощаю тебя, Леона. Но прощаю только за себя. — Леа шире распахивает глаза. — За Марселя — даже не надейся. Даже не думай. Я понимаю твою логику, когда ты пыталась разлучить нас, хоть не вижу в этих поступках раскаяния. Ты бы ничего не изменила. Если бы тебе пообещали Марселя — ты бы повторила это со мной и с ним ещё много раз. Но я вижу раскаяние о твоём предательстве, — первом предательстве, — так сильно надломившем Марселя. Я понимаю, что он, наконец-то, тоже его увидел, хотя должен был давным-давно. Ты, всё же, смогла дойти до раскаяния, не совсем увязла, чему я рада. Нет худа без добра, верно? Но я... за него я всё равно не прощу тебя. Я не могу. Я надеюсь, ты, правда, начнёшь новую, долгую, счастливую жизнь. Без Марселя. Без него. Без нас, если он всё ещё хочет быть со мной.

— Он хочет, Кэтрин. Он хочет. Я рада получить твоё прощение, пусть и... ограниченное. — Она слабо улыбнулась мне и протянула руку. Я неловко пожала её, утирая второй рукой тушь под глазами. Леа кивнула. — Думаю, мне лучше уехать. Спасибо, Кэтрин. Ты смогла выстоять, несмотря на всё произошедшие и... я правда раскаиваюсь. Даже если ты не можешь поверить в это.

— Сейчас ещё нет, извини. — Я быстро пожала плечами. Леа тут же кивнула.

— Что ж, пойдём, я провожу тебя, Леона... — Тихо произнесла Айрин и принялась уводить её за локоть. Напоследок, мама Марселя улыбнулась через плечо и подмигнула мне, до того как скрыться за несчастной дверью.

— Приводи себя в порядок и спускайся. А-то Марсель подумает, что вы с Леоной убиваете друг друга. — Мягко засмеялся отец. Я против воли улыбнулась.

Папа поцеловал меня в лоб и двинулся к двери. В проёме он обернулся, когда я уже доставала из шкафа своё телесное платье.

— Кэти?

— Да?

— Я горжусь тобой. То, как ты говорила с Леоной и то, как ты смогла взять себя в руки в итоге... это всё — просто великолепно. Ты сильная, пугающе сильная, крошка. Мама гордилась бы тобой, как и я. — Он нежно улыбнулся, снова идя вперёд, но опять остановился. — А о том, что ты скрывала анорексию, мы поговорим, когда я запихаю индейку тебе в рот. — Он строго погрозил мне пальцем, чем вызвал моё хихиканье и, смеясь, наконец, вышел из комнаты.

Я несколько секунд смотрела ему вслед, после чего поспешно переоделась, оставив грязное платье в стиральной машине. Около пяти минут я поправляла длинные спутанные локоны, над которыми я трудилась полтора часа, но никаких результатов не достигла. Тогда я выбрала самое оптимальное решение: собрала кудри в низкий хвост, выпустив пару прядей на лоб и виски. Так-то лучше. С макияжем всё было быстрее, по-мастерски: практически каждодневная работа с визажистами разных категорий чему-то, да учит. Прежде чем спуститься вниз, я набрала полную грудь воздуха и дала себе слово вести себя спокойно и беззаботно, будто это не я билась в истерике полчаса назад. В конце концов, Леоны здесь больше нет, Марсель — простил и отпустил, а это значит никаких угроз, манипуляций и сожалений.

За круглым столом было шумно и весело. Марсель занял моё место рядом с Джефом, поставив впереди себя мои приборы и недопитый стакан воды. Господи, наверное, пока я сходила на втором этаже с ума из-за Леа, он здесь практиковал свой острый язык на Джефе — когда бедняга увидел меня: его лицо озарилось надеждой на спасение. Я стеснялась смотреть в глаза Марселю, но его взгляд был так настойчив и напорист, что я не могла не принять его. В его глазах так много... секса, как говорят фотографы. Именно так они именуют этот взгляд. У меня бегут мурашки, особенно когда его глаза опускаются на мою грудь.

Чёрт! Моё платье. Я забыла надеть под него лифчик! Ткань предыдущего и так была достаточно плотная, но это... это платье — было из моих летних.

Если честно, не будь здесь Марселя с его раздевающим взглядом — я бы не обратила на это внимание и не переживала бы. В Париже было так много вечеринок, когда мои соски светились сквозь ткань, — не считая модных показов, — что я потеряла им счёт. Там — это было нормой. Но рядом с Марселем это не так. Это становится настоящей, грёбанной сенсацией.

Я нервно, глупо хихикнула, когда Кристиан Грей заговорил со мной, положив руку на спинку моего стула; после чего, взяв себя в руки, перевела взгляд с охреневающего парня на его дедушку, который явно был в ударе сегодня. Он шутил — я пыталась слушать, он спрашивал о Франции, о моей жизни — я пыталась отвечать. Но долго от взгляда на ходячий грех не могла удержаться — и когда я вновь рискнула посмотреть на Марселя, его взор был на том же месте, что и пять минут назад. Он не прерывал контакта с моей грудью, даже когда пил вино из бокала. Боже, почему он такой горячий? Почему он не моргает?

Мне неловко, но в тоже время адреналин бушует в крови. Мне так этого не хватало. Мне так не хватало его, нашей жизни, нашей любви. Нас. Того, как он смотрит на меня. Я боялась, что больше никогда не увижу такой взгляд. Его взгляд. Марсель — полон огня. Он до краёв переполнен им. Он живой, настоящий, любящий и честный. И его глаза отражают это. Они — отражение его души.

Внезапно, я встречаюсь взглядом с Теодором, и мне становится так неловко, что я становлюсь ещё краснее, чем уже есть, если это возможно. Теодор Грей улыбается и смотрит на Марселя, а потом несильно пихает его в плечо, довольно громко произнеся: «Земля вызывает Марселя»... я не могу не рассмеяться, как и Кейт рядом с мистерами Греями и Аной.

Марсель моргает очень часто, будто отходя ото сна. И даже это — сексуально. Он растирает пальцами переносицу, чтобы привести себя в чувства: каждый раз этот жест сообщает мне, что он возбуждён, либо раздражён, или всё вместе. Кажется, у него два случая.

Уже смотря мне в глаза, он расстёгивает запонки своей рубашки, ослабляет галстук. Его ловкие пальцы правой руки осторожно закатывают рукав на левой, оголяя вены, и я быстро облизываю пересушенные губы, когда он зеркально повторяет это действие с другой рукой. Мне хочется сказать ему: «остановись» или раздвинуть перед ним ноги, — я ещё не решила. Но я точно помню, что остановить его мне не удавалось никогда.

Чёрт возьми! Я не должна так думать. Наши проблемы всегда решало одно неординарно-приятное явление. Секс. Но сейчас, просто категорически: нет, ни в коем случае. Я отдамся ему только тогда, когда мы поговорим, как нормальные, здоровые, уравновешенные люди. Мы не зря шли всё это время к тому, чтобы стать друг другу ближе: не только физически, но и морально.

Не знаю, как дела у него, — но моя физиология в отношении его не изменилась. Она просто свихнулась ещё больше, чем прежде. Мне достаточно пары его невинных прикосновений, чтобы сойти с ума. Когда он сел рядом со мной на постели, а затем — так нежно, осторожно взял мои руки в свои, я думала, что разорву его рубашку, сяду сверху и...

Вдох-выдох, Кэт. Не думай об этом. Только не сейчас.

Но как?.. Ведь я видела его взгляд, видела его. Марсель буквально вспыхнул, когда посмотрел в мои глаза. Он даже не обратил внимания на мои татуировки на тыльных сторонах ладоней. Он ведь бы прокомментировал их, верно? А вдруг, он уже давно успел изучить их на моих фотографиях? Может, ему что-то не понравилось?

Господи, а мне бы так хотелось рассказать ему историю каждой. Рассказать, после каких его шлюх я ложилась на кресло татуировщика.

Правда, есть тату, которую я сделала не из-за его похождений. Её ещё никто не видел. Я выполнила обещание. Над правой ягодицей, ниже копчика, я набила имя Марселя, в обратной последовательности букв, выполненных в греческом стиле.

Мои щёки вспыхнули, и я заёрзала на стуле, когда наши пальцы соприкоснулись, после произнесённого... кем-то тоста. Я даже не обратила внимания на того, кто говорил, а со мной такое бывает редко. Никто из нас не одёргивал руку.

Мою кожу жгло от его прикосновения, и я решилась первой. Сделала крупный глоток прохладного вина, чтобы загасить пожар внутри, но он был таким... бушующим, животворящим, неугасимым. Мне так хотелось поцеловать его сладкие губы... Так, я уже пьяная. Я чертовски пьяная.

Почему бы ему просто не заговорить со мной, перестать сводит с ума?

Ветер воет за окном, снегопад усиливается. Все замечают перемены в погоде и берут это в тему обсуждения, но я не замечаю ничего, кроме Марселя, который лениво отвечает на вопросы, потирает свою крепкую шею, периодически ловит мой взгляд, который я тут же отвожу.

Он так и не заговорил со мной, даже когда было съедено горячее. За исключением моего, естественно. Я не могу есть, когда он так близко, так следит за мной, за каждым моим движением. Да мне и нельзя, если я хочу попробовать торт. Кусочек. Я уже сто лет не ела сладкое.

Слава Богу, отец за заботой о своей женщине-имениннице забыл о моём откровении и не стал в меня ничего запихивать, как обещал.

Люди за столом оживляются, когда из тёмной гостиной раздаётся топот ножек — к нам идёт маленький сонный Кристиан, прямиком к маме на ручки, прячет у неё на груди свою темноволосую голову. Все воркуют вокруг него. Глазами он очень похож на Дориана, равно как и нахмуренными бровками, которые Лили аккуратно разглаживает пальчиком.

Чуть позже, из комнаты выбегает создание ещё милее предыдущего: как я понимаю, самая младшая сестричка Марселя — Лана. Встрёпанные русые волосы разбросаны по плечам, она чуть было не поскальзывается в носочках на гладком паркете, но продолжает бежать.

— Тихий час окончен. — Смеётся Кристиан Грей старший. — Молодёжь идёт нам на смену.

Теодор и Кейт открывают объятия для дочери. Айрин с приятной улыбкой наблюдает за этим, но в её глазах столько тоски. Ловлю себя на мысли, что никогда бы так не смогла, даже выйдя замуж за другого, будучи счастливой... А она может. Она видит это и принимает, как должное.

Улыбка на её губах становится шире, когда малышка виснет ни на папе или маме, а на Марселе. Девочка обнимает его шею, а он — обнимает её, — и странная, глупая ревность проходит сквозь меня. Что за ерунда? Она его сестра! Мне хочется себя ударить. Но отрицать бессмысленно: мне тяжело на это смотреть. Тяжело смотреть и понимать, что это могла бы быть наша дочка. Наш ребёнок. И не было бы всех этих двух лет, — даже, больше, чем двух — всего этого времени, так стремительно пробежавшего сквозь нас. Не думаю, что жалею. Мы оба выросли, оба состоялись в том, чего нам не хватало.

Но всё это время мы жили без самого главного. У нас не было друг друга. Часть меня напряжена оттого, что наш разговор до сих пор так и не завязался, но другая наслаждается этим. У нас нет неловкости от молчания, в то время, когда мы смотрим друг другу в глаза, а значит — чувства прежние. У меня даже сильнее. Намного сильнее, чем раньше.

Я смотрю на него, на изменившегося, состоявшегося мужчину, улыбающегося своей маленькой сестре, играющего с её волосами. Смотрю на прекрасного мужчину, видя того Марселя, каким он всегда был со мной — лучшей версией себя. Всё это время мы не возвращались друг к другу, потому что каждый из нас шёл к самому себе.

Ты настоящий — это единственный человек, от которого так легко уйти, к которому так трудно вернуться. Я верю, что нам двоим это удалось. Я верю, что мы готовы объединить наши усилия. Мне просто нужно услышать его и убедиться в этом. Поверить в то, что мы смогли вырасти из собственных страхов и противоречий; смогли избавиться от импульсивных решений, беспричинной ревности и раздражения. Если это произошло с нами двумя, мы сможем понимать друг друга так, как никогда прежде. Когда ты прошёл долгий путь к лучшему, к своей цели, то страшишься лишь одного — бессмысленности того, что делал.

— Познакомься с Ланой. — С улыбкой говорит мне Теодор, видя мой неотрывный взгляд от девочки, которая наслаждается прикосновениями Марселя на своих волосах. Как бы мне так хотелось...

Я выхожу изо стола, сажусь на корточки перед парнем, на коленях которого сидит маленькая девочка, чтобы быть с ней на одном уровне. Марсель сглатывает, смотря на меня, когда моя рука быстро проскальзывает по его ладони к животику девочки.

— Привет. — Шепчу я, и нежно, осторожно щекочу её.

Она хмурится, смотря на меня, и я хмурюсь тоже, не прекращая улыбаться.

— Это мой Марсель. — Говорит она и виснет у него на шее, отворачиваясь от меня и заставляет всех смеяться, в том числе и меня. Но я смеюсь не так искренне, как бы мне того хотелось.

— Я и не отнимаю. — Тяну я, хихикая. Поднимаясь на ноги, я не удерживаюсь, провожу рукой по волосам малышки, сразу после Марселя.

Когда я намереваюсь убрать руку, мистер Секс хватает меня за пальцы: я не дышу, пока он нежно целует их. Долго. При всех. Все вокруг говорят, пытаясь сделать вид, что не обращают внимания, не видят, что сердце у девушки, стоящей рядом с самым горячим мужчиной за этим столом, вот-вот выскочит из груди. Я даже не могу пошевелиться. Лана видит это и строго хмурится, смотря на Марселя. Он улыбается. Убийственно улыбается.

— А она моя, Лана. — Сообщает Марсель девочке, кивком головы указывая на меня.

По телу волна тепла — от кончиков пальцев ног до висков. Под пристальным взглядом крошки, он опять целует мою руку. Мне становится неловко, но я не могу оторваться. Не могу остановить это. Марсель смотрит мне в глаза, его губы как сладкое напоминания о том, что он может мне дать, едва мне стоит сказать, что я хочу. Я так скучала. Я хочу плакать и целовать его одновременно. Вздрагиваю, когда его зубы чуть смыкаются на моём пальце и прочищаю горло, напоминая ему, что мы не одни и чтобы он не увлекался... Его взгляд темнеет, и я знаю только то, что хочу его. Свожу ноги от сладострастного укола, и нехотя, но быстро вырываю руку из тёплых, таких нежных пальцев, несмотря на грубоватую кожу на подушечках. Я так хочу чувствовать его руки. Везде. Если бы я чувствовала эти поцелуи ещё несколько секунд, вот так вот, стоя — я бы просто рухнула, потеряв сознание.

Я решаю помочь Айрин убрать со стола и подготовить сервис к чаепитию, чтобы хоть как-то отвлечься. Руки дрожат, когда я несу посуду. Стараюсь не думать, но ловлю себя на мысли, что даже это невинное прикосновение возбудило меня.

Мне нужен ледяной душ. Нужно не думать о том, на что этот мужчина способен, на что способны его губы и руки. Мне необходимо не смотреть в его глаза, если я не хочу умереть от передозировки возбуждения. Накрывая на стол, я стараюсь посматривать только на Дориана и Лили с малышом, и радуюсь, когда Марсель уходит кормить Лану.

Молодые родители играют с сонным Крисом, так смешно пускающим пузыри и демонстрирующим свой язык, когда к игре присоединяется его старший тёска. Голубые глаза мальчика широко распахиваются, когда дедушка начинает петь писклявым голосом и свистеть. Спустя некоторое время, самый старший Грей произносит:

— Надо же — гены! Глаза у тебя точь-в-точь, как у бабки Даниэль! Холоднее ледяного! Я думал, это я — Кристиан Грей Первый — «Суровый Взор», а нет... Это Кристиан Грей Второй — «Суровый Взор». А я тогда кто?

Все смеялись, смотря на отца огромного семейства.

— Ты — Кристиан Грей Первый — «Старый Ворчун». — Добро смеётся Анастейша и похлопывает его по плечу. Он озорно щипает её за бок.

Так приятно смотреть на их отношения, на их любовь, несмотря на прошедшие годы.

— Эй! Я же не всегда был старым! Ты что, забыла? — Интересуется у неё муж.

— Не забыла. Однако это не отменяет того, что ты заслужил такое прозвище. — Настаивает на своём миссис Грей.

— Старые ворчуны и жёны старых ворчунов! — Я вздрагиваю, услышав голос Марселя, спустившегося со второго этажа. — Пожалуйста, тише, я только-только Лану уложил. Она еле кашку доела — так хотела спать.

Старшие Греи, сидящие на диване вместе с Дорианом и Лили затихают, беря пример с мальчика с таким глубоким, не по годам осмысленным, действительно суровым взором.

Они вполголоса обсуждают, почему Мэл с Доминикой и девочками не смогли приехать. Я бы хотела посмотреть, как подросла маленькая Ана.

— Спасибо, Марсель. — Теодор хлопает его по плечу, когда он проходит мимо меня, совсем-совсем близко, садится на место и улыбается.

Айрин ставит сахарницу мне на поднос, — теперь я могу отнести чайные приборы на стол, — и раскладываю их настолько красиво, насколько могу. Делать это сложнее, чем я думала, особенно под пристальным взглядом Марселя.

— Мы, вообще-то, уже хотели ехать... после чая. — Тихо произносит Кейт.

— Что вы? В такую стужу? Бросьте! Не нужно. У нас хватит гостевых комнат. К тому же, Лана уже спит. Зачем будить ребёнка? Все оставайтесь! Разве можно ехать в метель? Нет! Я ведь права, Гленн? — Оживляется Айрин.

— Конечно, дорогая. — Отвечает отец, а после целует её в запястье, на котором одет сияющий браслет.

Айрин с искренним счастьем хвасталась замысловатым подарком отца: в те минуты, равно, как и сейчас, мне захотелось верить, что у них всё действительно хорошо.

Теодор отводит взгляд, увидев, как бережно Гленн сжимает её руку.

Кажется, самому Кристиану Грею, сидящему на диване в гостиной, — которая у нас полу-соединена со столовой округлой, широкой аркой на всю стену, неловко.

Тишина повисает мёртвым грузом. Именно в этот момент Кристиан Грей встаёт, идёт к музыкальной аппаратуре, ставя на небольшую громкость приятную медленную песню, от музыки и глубины которой у меня вдруг перехватывает дыхание. Я ставлю торт, поданный мне Айрин на стол.

Ощущаю, как мягкая рука ложится мне на полуголое плечо. Я сразу понимаю — это не Марсель.

Если бы это был Грей, меня бы снова обожгло.

Джеф. Он был так красноречив за столом сегодня, прежде чем на некоторое время пропасть с телефоном — у него возникли какие-то неотложные дела. И вот, он вернулся и тянет меня за руку к себе, как-то слишком самодовольно ухмыляясь при этом. Привлекая всё ближе, он не медлит и приглашает меня на танец. Я не сопротивляюсь, тут же даю согласие. И мне становится горячо, когда я беру руку Джефа в свою. И я знаю, что это не из-за него.

Это Марсель. Это — его глаза.

Он стоит позади и так пронзительно смотрит на нас — вот, что я вижу, когда поворачиваю голову, встав вполоборота.

Он смотрит даже тогда, когда танцует с Айрин. Смотрит до того момента, пока Кристиан Грей не меняется с ним женой на бывшую невестку. Любовь моего отца и Кристиан часто смеются, я пытаюсь сосредоточиться на их беседе, хотя мне очень хочется понять, о чём сейчас говорит Марсель с Анастейшей...

Они говорят тихо. Когда я смотрю на губы Марселя, чтобы попытаться что-то прочитать по ним, он моментально встречается со мной глазами — мне приходится снова отвести свои.

Приходится — вот, насколько отвратительно значение этого слова.

Однако то единственное, чего бы мне сейчас хотелось, так это утонуть в его серых омутах. Снова услышать глубокий, чарующий голос. Ощутить на себе, не только услышать, что я его.

Поцеловать губы, которые что-то очень тихо шепчут сейчас.

Всё, чего мне хочется — быть с Марселем, здесь и сейчас, как можно скорее. И надолго, очень надолго. Я так сильно люблю его.

Будь во мне больше власти над временем, я бы кинулась в его объятия, остановила это мгновение и провела в его руках целую вечность, никогда не восстанавливая былой ход быстро ускользающих минут.

Марсель

Господи, когда же этот мудила отлепится от неё? От одной мысли, что он, эта сука, трогает её идеальное тело своими грязными, огромными ручищами мне хочется убивать. Я дышу размеренно, или только пытаюсь, но мне ничего не помогает. Я хочу испепелить его взглядом, выжечь Кэтрин из его рук. Я чувствую аромат её духов даже сейчас. Как же она дрожала, когда я просто целовал её пальцы. Я представлял, будто её тонкие худые пальчики — всё её тело, которое я могу покрыть поцелуями и укусами. Да, я могу. Да, я так и сделаю.

Просто пусть этот ублюдок отлипнет от неё, пожалуйста. Он заставляет её топтаться с собой на одном месте уже вторую песню. Грёбаный косолапый медведь. Его надо на бои без правил, он передавит всем борцам ноги своей огромной лапой и будет принят в чемпионы мира по шагу раздолбая.

— Ты медлишь, Марсель. — Нравоучительно произносит моя обворожительная бабушка и нежно улыбается. В её голубых глазах хитрые огоньки.

— Ну, я, вроде бы, стараюсь соответствовать ритму танца... — Широко улыбаюсь.

Она смеётся, видя, что я начинаю вскипать от ревности. Мой взгляд на Саммера — просто невозможно, блять, не заметить! Сука, почему она такая невыносимая? Почему ей надо обязательно взбесить меня? Женщины. Они всё прекрасно понимают. Они только делают вид, что дурочки. А мы, идиоты, верим им, что они реально ничего не поняли.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею ввиду, негодник! Девочка все глаза на тебя истратила, а ты — как телёнок, ей-богу!

Что? Значит, это я тупая манда, да? Охренеть!

Блять, а моего взгляда: «отлепи от себя это дерьмо» — мало? Почему ей обязательно нужно вывести меня на эмоции, которые никогда не приводят ни к чему хорошему?

— Вообще-то, она с Джефом. — Сообщаю я Ане, выгнув бровь. — Я просто сдерживаюсь и молчу, чтобы не послать его к чертям собачьим, не выбить челюсть и отдать её Линде на ужин. Всё это... Всё ради неё.

Когда я произношу это, то тут же встречаюсь взглядом с Кэтрин... крошка, видимо, испугавшись, за одно-единственное мгновение воротит обратно.

Блять, но факт остаётся фактом. Она смотрела на меня. Ей скучно с ним. Ей интересен я.

Она хочет меня. Не его, далеко не его — и, надеюсь, он когда-нибудь закрепит это в своей неотёсанной глупой голове.

— Почему она отводит взгляд? — На удивление самому себе, спрашиваю у мудрой женщины, которую веду в танце.

— Потому что она, как и любая нормальная, в меру гордая девушка, заигрывает с тобой. И не хочет, чтобы ты думал, что она постоянно на тебя пялится, как влюблённая дурочка. — Анастейша снова улыбается. — Но она влюблённая дурочка, которая на тебя пялится. Это нельзя опровергнуть. А это значит, что тебе надо шевелиться, Марсель! Этот Джеф Саммер неровно дышит к ней.

— К ней все неровно дышат. — Глубоко выдыхаю я. — Меня это раздражает.

— Тогда, чего ты вообще от неё хочешь?

— Как, что? Я хочу её. Всю её. Я не собираюсь отпускать её от себя ни на минуту, едва она вновь поймёт, что моя. — Бабушка пытается скрыть улыбку, но не получается.

— Наверняка, ей ещё нужно будет вернуться в Париж.

— Чёрта с два.

— Марсель!

— Она никуда не полетит от меня. Я уверен. Как только я поцелую её, она пошлёт всё прочее куда-подальше. Она будет только со мной, только для меня. Я чувствую это. Ты ещё не знаешь, что я придумал...

— Как бы ты не разочаровался, Марсель. Кэтрин — не из тех девушек, которые бросают свою карьеру ради мужчин, и я очень рада этому! Она сумеет отстоять свои права, даже если для этого ей снова придётся разорвать отношения с тобой. В этом её шарм, загадка и преимущество. Если ты будешь давить, тебе придётся очень сильно пожалеть об этом. По крайней мере, так считаю я. Она сейчас на пике популярности, на самом взлёте. Ты должен быть тем, кто поддерживает её крылья, а не обламывает их. — Утвердительно произносит Анастейша.

— Почему у вас с дедушкой всё было так просто? Почему у нас всё... не так?

— Просто, Марсель? Просто? — Анастейша грустно качает головой. — Просто бывает только у тех, кто никогда не борется. Им даётся только то, что они могут взять без труда, но на большее они не способны. У каждого свои тернии, понимаешь? У нас с Кристианом сейчас всё хорошо. Да что там говорить? Знаешь, всегда хорошо, когда вместе. Даже ссориться хорошо. Можно уходить, расставаться, встречаться снова, главное — не переставать любить, именно на этом держатся самые крепкие семьи, самая настоящая любовь. Испытания — это узоры на гладком холсте сплетения человеческих душ, без них нельзя понять прекрасного.

— Кажется, я понимаю, почему дед в тебя влюбился... — Широко улыбаюсь я. Бабушка качает головой.

— Знаешь, Марсель, я ведь до сих пор владею сетью издательств. — Она щурится.

— Что? — Шепчу.

Блять, я в шоке.

Нет, серьёзно. Я ко многому был готов, но точно не к этому.

Она смеётся, видя моё выражение лица, прежде чем продолжить:

— Конечно, Марсель, я стара, но активна! У меня есть свой человек, который исполняет все мои необходимые поручения, ставит за меня подписи и ведёт крупные бухгалтерские дела, контроль над которыми уже не по силам мне, но я по-прежнему читаю некоторые рукописи, встречаюсь с умными молодыми людьми, настоящими талантами... Помогаю бедным студентам, которые только пробуют перо. Всё на деньги, которые выручаю. Часто жертвую их в приюты. Деньги — мне не нужны, ты и сам знаешь. Главное — моя независимость. Каждая женщина имеет право выбора, хорош он или плох для вас, мужчин. Если Кэтрин будет думать — отказаться ли ей ради тебя от своей профессии — я так подойду к ней и скажу: «я перестану тебя уважать, если ты откажешься». Понял, Марсель? Даже не смей склонять девочку к этому. Не ставь её перед выбором. Она и так намучилась.

— Я просто хочу, чтобы она была со мной! Она же может быть моделью не в Париже, а здесь! Если она согласиться быть моей, она должна быть рядом. — Песня прерывается, почти синхронно с потоком моей речи.

Анастейша закатывает глаза, чуть отстраняясь от меня, поднимает свою маленькую ручку и стучит мне по лбу указательным пальцем.

— Неужели в этой голове не хватает извилин понять, что тебе должно быть достаточно того, что эта девушка тебя любит? Помни о том, что твой контроль над ней уже оборачивался для тебя не самыми лучшими последствиями. У неё должно быть личное пространство. У неё должно быть дело. И если она решит здесь — значит здесь. Если в Гималаях — значит в Гималаях. А ты, как настоящий мужчина, должен будешь поддерживать её.

— Неужели дедушка смог бы тебя куда-нибудь отпустить из Сиэтла? — Я скрещиваю руки на груди.

— Нет. — Он отвечает за неё, как только Ана открывает рот. — Я бы — нет, не смог. Но я и не отпустил. А ты так и сделал, дорогой мой. Теперь ля Франсе — часть её жизни, хочешь ты этого, или нет. И ты должен с этим смириться. Если она захочет, если она сможет перебраться из Парижа в Сиэтл — замечательно, если нет — терпи до пенсии, дружок. — Смеётся он.

Блять. Это совершенно не смешно!

— Вы на чьей стороне, можно поинтересоваться?

— Здесь нет сторон, милый. — Говорит Ана, после чего берёт Кристиана за руку и бережно сжимает её. — Все стороны только у вашей любви, а она у вас одна на двоих. Постарайся быть мягче. Для вас обоих это будет во благо.

— Иди к ней. — Шлепает меня по плечу Кристиан и указывает головой на Кэт, которая мило и приветливо болтает с ублюдком, который уже даже больше, чем просто раздражает меня.

Всё. Достаточно. С меня хватит!

Я глубоко выдыхаю и готовый свернуть горы иду к ней: достаточно разговоров о мягкости, мягкость — мне не поможет. Мне нужна Кэтрин и нам нужно жёстко.

Она замечает, что я подхожу к ним и стою прямо за её спиной, как щенок, надеющийся на внимание. Но ни черта. Если быть честным, то даже в её игнорировании есть прелесть. Её хочется завоёвывать.

Хочется смотреть на неё, ожидая озарения её вниманием, ибо... она так идеальна сейчас. Слишком.

Она всегда прекрасна, но в эти секунды, — когда она пытается казаться беззаботной и весёлой, — в те самые минуты, — когда ей просто хочется закрыть глаза и прижаться ко мне, — она идеальна. Идеальна, потому что не может себе признаться в этом. Или уже призналась, но хочет сделать вид, что не желает этого так же, как я. Я смотрю на неё, не шевелясь. Не потому, что мне нравится наблюдать, как она скрывает свои чувства, а потому, что мне нравится смотреть на неё, такую сильную, уверенную в себе. Такую сексуальную.

И блять, она улыбается этому гребаному летнему мальчику, который не замолкает и не прекращает смотреть на неё своими глупыми, пустыми глазами.

— Кэтрин, он сейчас ослепнет. — Шиплю, склонившись к ней через плечо.

Она даже не обращает внимания.

Твою мать. Ей обязательно злить меня?

— Кэтрин, прекрати это!

Я хватаю её за запястье, заставляя обернуться к себе — теперь все её внимание принадлежит мне. Да, блять.

Наконец-то.

— Хватит вести себя так, будто он тебе интересен.

Она выгибает бровь.

— Я могу пригласить тебя потанцевать со мной? — Не трачу много времени.

— Танцевать?

— Да.

— А поговорить ты не хочешь?

— Танец подразумевает это. И говорить мне будет легче, если ты будешь в моих руках.

— Так мне сложнее... — Бормочет она себе под нос, опустив взгляд на наши руки.

— Что? Что сложнее? — Настойчиво произношу я.

— Мне так сложнее слушать, что ты говоришь. Сложнее... воспринимать. Когда ты танцуешь со мной, ты не видишь дистанции. Не знаешь, где придержать руки. — Она смотрит мне в глаза.

Она говорит обо мне так, будто помнит мои прикосновения в танце в малейших деталях. От этого под кожей расползается столько счастья и тепла.

Кэт говорит так, как будто между нами не было этих лет. Будто мы расстались только вчера, не на той печальной ноте, которая была уготована нам судьбой, а как... после свидания. Точно всё сначала. По-настоящему. Только теперь всё должно быть правильно, всё должно быть хорошо. Для нас обоих — хорошо.

— У меня нет рамок, когда я касаюсь тебя. — Признаюсь ей.

— У тебя их нет вообще.

И она чертовски права, потому что прекрасно меня знает. Кэтрин не ждёт от меня какой-то податливости или слабости. Её наоборот раздражало то, что всё это время я молчал. Я понимал это, я не ждал какого-то подходящего момента, я просто... растерялся, когда она выдернула тогда руку из моих пальцев. И ещё больше растерялся, когда она попросила Гленна выпроводить меня из её комнаты.

Но с другой стороны, это даже хорошо. Пока они говорили, я успел сделать то, что должен был сделать давно.

Господи, я могу поклясться чем угодно, что видел тусклый слёзный блеск в её глазах, когда держал на руках Лану. Моё сердце в груди сжалось, когда я подумал... подумал о том же, о чём наверняка думала моя крошка. Иначе бы она не изменилась так резко в лице.

Я так не хотел, чтобы в этот вечер она думала о нашем расставании, хотя бы об одной из причин. Но это невозможно, когда рядом так много маленьких детей.

Но главное то, что сейчас. Она улыбается. Искренне, счастливо улыбается. Мне.

— С вами не поспоришь, мисс Рид. — Я признаю поражение и тяну её за руку в центр комнаты.

Дориан присвистнул нам с дивана. Гондон. Я показываю ему средний палец, который Кэт загибает, перехватывая мою руку. Лили грозит мне пальцем, когда маленький Крис пытается скрутить пальчики так же, как и я.

Кэтрин смеётся.

Она смеётся со мной, а не с тобой, Джеф ебаный Саммер. Он так смотрит на неё, что мне хочется плюнуть ему в лицо.

Кэт, прижимаясь так близко ко мне в этом непростительно-сексуальном платье, теперь перехватывает ещё и дыхание. Мне хочется застонать, но я держу себя в руках изо всех сил. В конце концов, я должен быть достойным джентльменом, хотя бы до того времени, пока в комнате не будет детей и дедушек с бабушками, и всех наших родственников, и так далее.

Охренеть.

Я не так представлял нашу первую встречу. Дориан, вот сучка. Значит, не мог посодействовать как-то, не мог помочь брату остаться наедине с любовью всей его жизни!.. А может, он ничего и не знал о её приезде...

Неважно, блять! Когда он из мест не столь отдалённых вышел, я чуть ли не все выходные слушал их эротический оркестр, не подпуская к ним никого, как к голубкам во время брачного периода. А у меня встреча с Кэтрин без репетиций и сразу со зрителями. Это слишком, даже очень, но я держусь, вспоминая слова Гонелли о внутреннем покое. Да ебал я его покой, если честно.

— Так и будешь молчать? — Полушёпотом спрашивает Кэтрин.

Это так эротично. А вообще, спустя два года отсутствия секса, всё, что делает твоя любимая девушка — эротично.

Она так близко, что у меня есть риск трахнуть её прямо во время танца.

— Марсель, я хочу...

— Я знаю, чего ты хочешь. Я тоже хочу. — Она с улыбкой покачивает головой. Вдыхает, чтобы что-то произнести, но не спорит, не возражает.

Звучит плавный, мягкий джаз. Я вспоминаю наше танго на её выпускном. Против собственной воли, но и не без желания, начинаю действовать под этот ритм. Без всяких прелюдий и лишних слов выполняю движения, которым учил и её. Глаза Кэт вспыхивают. Я хочу попытаться сказать ей без слов всё, что она хочет знать, всё, что хочет от меня услышать.

Джазовое или аргентинское танго — похоже на мозаику, состоящую из четырёх основных элементов: повороты, шаги, остановки и украшения. Украшения — это то, что придумывают сами партнёры, добавляя танцу свой шарм и свой стиль. Для нас с Кэтрин я сделал тогда упор на бёдра. Всё, чего мне хотелось, это чувствовать её задницу. Чувствовать её роскошные покатые бёдра, которые так плавно двигаются, так вибрируют от напряжения под моими ладонями.

Я развернул Кэт спиной к себе. Она сразу поняла, чего я хочу и даже не тратила времени на недоумение. Вокруг нас собрались зрители, наши близкие люди и Кэтрин, не стесняясь, расцветала в моих руках. Шаги вправо, затем — влево. Мои руки на её бёдрах, она надевает на губы моё имя, которое шепчет каждый раз, когда я вжимаюсь в неё слишком сильно, не давая действовать в гармонии с танцем. Ей сносит голову наша близость сейчас, в то время, как мои движения сознаются во всём ей.

«Я люблю тебя, Кэтрин. Я люблю только тебя. С каждым вдохом, который я совершал на протяжении этого времени вдали от тебя, я любил ещё сильнее. Кислород — даже он может опротиветь, когда рядом нет твоего дыхания. Моё прошедшее время без тебя — это этапы кругов ада, которые я должен был пройти, чтобы с большой интенсивностью ощутить твоё присутствие в моей жизни», — вот, что шептало моё сердце, пока наши бёдра бились друг о друга в перекрещивающихся шагах. Наше дыхание смешивалось, я видел в её глазах столько любви, когда наши пальцы сплелись, и я развернул её к себе лицом.

Мои руки сомкнулись на её талии — я прогнул Кэтрин в спине, её нога окружила моё бедро. Нас не отвлекали посторонние звуки. Их не было. Только музыка и музыка нашего дыхания и сердец. Наши тела вновь соединились в движении по начищенному паркету, я чуть приподнял её, кружа по комнате. Её волосы чуть растрепались из низкого, аккуратного хвостика, а когда я вновь развернул её к себе тылом, прогнул в спине, склонившись вместе с ней, резинка с её шикарных локонов слетела полностью. Я собрал её волосы на затылке в хвост, сжав в кулак, и развернул к себе; страсть — вот, что разжигает Кэтрин во мне, наравне с танго. Я смотрю в её сияющие бирюзой глаза, видя в них отражение того огня, который вспыхивал во мне от нашей близости и прокручиваю её тело в своей руке, выпустив волосы.

«Я боролся с тысячей демонов, заводя себе новых, но в каждом демоне была ты, и в каждом ангеле, спасавшем меня от них, от самого себя, тоже была ты. Я принимал таблетки, чтобы увидеть тебя. И не жалею, что принял их тогда в последний раз. Потому что даже если бы я умер, последнее, что я видел, из того, что я люблю, была ты. Ты приходила ко мне только так, я искал встречи с тобой через наркотики. Они притупляли мою боль, и они же давали мне тебя, самое главное в моей жизни».

Наши тела двигаются синхронно, сплетённые воедино. Пульс частый, неуравновешенный, но это то, что нам нужно. Начать выплёскивать свои чувства, свою боль долгой разлуки, физически. Танец — это красивая форма секса. В нём, как и в сексе, важны прежде всего не механические действия, а эмоции, которые в настоящий момент просто захлёстывают меня. Уносят меня в далёкие-дали вместе с ней.

«В своих разговорах с психотерапевтом я пытался найти то основное, за что я должен зацепиться. Я боролся за то, что должен изменить в себе. И он советовал мне быть более терпимым. Более спокойным. Я правда успокоился, Кэтрин. Но единственно-важное то, что всё это испаряется, когда ты рядом. Рядом с тобой я не могу быть спокойным, по крайней мере сейчас. Я не могу быть уравновешенным, потому что это невозможно, когда ты так смотришь на меня, будто видишь абсолютно раздетым перед собой. Когда ты так смотришь и, на моих глазах, улыбаешься другому. Только тот «другой» ничего не знает: не знает твоих мыслей, не знает того, что ты чувствуешь, не знает, чего ты хочешь. Понятия не имеет, отчего ты кончаешь. Он не в курсе, как ты можешь стонать и выкрикивать моё имя. Только моё имя. А я знаю это. Я всё это знаю. Потому что ты принадлежишь только мне».

Последние аккорды. Музыка сводит нас с ума, отделяя от всех на другой уровень — возвышая нас, связанных общностью движений, общностью бешеных ритмов пульса. Я падаю на колено, и валю её спиной на изогнутую ногу, утыкаюсь в вырез на платье, в чуть влажную ложбинку между грудей, как и тогда. Её ребра ходят ходуном под моими ладонями, и напряжённый, подкаченный живот втягивается практически до позвоночника, когда я скольжу по нему рукой, переходя на разгорячённое бедро. Юбка задралась, я резко отдёргиваю её, слыша шумный выдох и отточенный стук сердца мне на ухо. Нам аплодируют, а я не могу оторваться от неё. Не могу подняться на ноги. Не могу её отпустить. Мои губы еле шевелятся, приоткрытые в частых вдохах и выдохах.

«Ты можешь многое оспорить. За многое обвинить меня. Многого не понять. Всё это было. Всё это сейчас так неважно. Самое главное то, что я скучал по тебе. Я блядски, смертельно скучал по тебе каждую минуту, и я не подозревал, что моё сердце может выдержать такую боль. Я много бредил. Много ошибался. Много боялся напрасно. Большинство моих поступков были бестолковы, алогичны, неправильны и просто тупы. Я за многое ответил, за большое количество дерьма. Я отвечал перед самим собой. Да, мне во многом практически невозможно найти оправданий, и я не хочу, чтобы ты искала их. Не хочу, чтобы ты вынуждала себя видеть во мне то, чего во мне нет. Всё, чего я хочу, это быть с тобой, всё, чего я хочу, это жить с тобой. Быть рядом. Просто быть рядом. Это — самое главное».

Но, наиболее главное — после того, как мы вернулись к столу пить чай, получив бурные овации, и прижимаясь друг к другу так, чтобы было не отлепить, — я озвучил все свои мысли, которые возникли у меня во время танца. Глядя ей в глаза. При всех. И вот, как это началось...

— Я люблю тебя. — Шепчу, посадив малышку к себе на колени, зацеловываю влажное плечо. Она дрожит в моих руках.- Моя девочка.

— Марсель... — Она произносит моё имя в тысячный раз.

И обнимает меня за шею, сдавленно стонет в неё... со скрытой болью, но, вместе с тем, с настоящим счастьем. Я знаю, что она это чувствует. Она счастлива сейчас, потому что моё сердце почти останавливается от этого чувства. Она — моя и она рада этому, это видит даже полоумный Джеф.

Я глажу спину моей малышки: на нас смотрят с таким умилением, что я, не удержавшись, прячу лицо в её шею, чтобы не видеть этих довольных улыбок, будто мы только что выиграли гран-при. Когда чай разлит по чашкам, а торт разрезан, я беру кусочек с алой розой на белом для Кэтрин. Даю ей чайную ложку. Она принимает её и ковыряет самый кончик торта. Что-то кладёт себе в ротик, то, что отломит побольше, мне. Моя.

— Попробуй розочку. — Настойчиво говорю я.

Она хочет отломать от неё немного, но мастика упрямая, и ей приходится взять в рот всю. Сначала она жуёт со спокойным и даже довольным выражением лица. Затем закрывает глаза и мычит, наслаждаясь вкусом. Я делаю глоток чая, чтобы не сдать себя широкой улыбкой раньше времени. Всё идёт по плану...

Все ели, довольные и увлеченные этим процессом. Так и было... было, пока Кэтрин не замерла, резко изменившись в лице. Я нарочно не встречаюсь с ней взглядом, а затем широко улыбаюсь. На нас сразу, обращено всё внимания за столом. Кэтрин достаёт изо рта золотое кольцо, на котором соединены буквы «К» и «М», покрытые бриллиантами. Не самое безопасное предложение руки и сердца, зато... оригинальное, верно? Когда я смотрю в её глаза, они наполнены слезами, но так ярко сияют.

— Ты согласна быть моей женой? — Я толком ничего не понимаю, когда раздаются радостные вздохи и свисты. Кэтрин начинает плакать, — как и большая часть женщин за этим столом, — часто шепчет такое важное мне «да» и кидается на шею, крепко-крепко меня обнимая. Изо всех сил.

Она плачет от счастья, я качаю её в своих руках и помогаю надеть кольцо на безымянный палец. И снова прижимаю малышку к себе, зацеловывая шею и её покатое, гладкое плечо. Я ничего не жду и говорю всё, что накопилось в моей душе. Всё, что кружилось в моей голове вовремя танца. Она слушает, замерев в моих руках, будто загипнотизированная мной. И самое главное, шепчет те три слова в ответ, которые я ждал услышать так долго:

— Я люблю тебя.

Она целует меня в губы. С таким напором, что это лишает меня возможности дышать, но я готов отказаться от всего земного ради неё. Я целую её так сильно, абсолютно счастливый, что она дала мне своё согласие, потому что, как по мне, тянуть с этим больше нечего.

— Господи... — Говорит Гленн, когда мы кое-как приходим в себя. — Марсель! Когда же ты успел? Ты же не знал, что Кэтрин здесь?

— Это верно. Я не знал. Но когда я спустился вниз, увидев Джефа, который слишком много оказывает внимания моей девушке, на месте я долго усидеть не мог. — Произношу я совершенно серьёзно, но все остальные, включая Кэт, смеются. — У меня был выбор. Вызвать его драться или поехать Кэтрин за кольцом. Я выбрал второе. Оно было у меня наготове с того дня, как мы... когда я предложил ей свою руку и сердце впервые, но тогда его не было у меня под рукой.

— То самое грёбаное кольцо? — Шепчет Кэт с улыбкой, смаргивая слёзы.

— То самое. — Отвечаю я, расплываясь в довольной улыбке. Она снова прижимается к моим губам.

Ана вытирает слёзы.

— Как же ты гнал! Тебя не было всего десять минут! Я думала, ты отошел в туалет или... — Снова раздаётся смех. Отец пожимает мне руку.

— Ты просто молодец, сынок. Поздравляю. Наконец-то, это свершилось!

— Ещё какой молодец... в торт положить кольцо! Это додуматься. А если бы кто-то другой захотел кусочек с розочкой? Вот, я, например, хотел! Ты меня опередил.

— Я знал, что буду проворнее всех... — Говорю я, смеясь.

— Всё равно! Это ж надо! В торт! А если бы бедняжка подавилась? Ты бы что сказал? Как синяя борода: «Прости, дорогая, так получилось?» Кэтрин бы потом прикалывалась над тобой: твоё кольцо у меня уже в печёнках сидит! — Смеётся Кристиан. — Что ты думаешь об этом оболтусе, милая?

— Я думаю, что люблю его больше жизни. — Шепчет Кэтрин и крепко обнимает мою шею.

Малышка зацеловывает моё лицо, отчего всё — каждый нейрон в моей душе расцветает, превращаясь из обыкновенного сгустка нервов в зелёный яркий стебель, исполненный счастья и жизни. Я готов чувствовать её, такую нежную, двадцать четыре часа в сутки. Чувствовать её одну, не прерываясь, не отвлекаясь на что-либо другое. Это такое прекрасное чувство — полностью осознавать всё, что с тобой происходит. Как будто это какой-то подарок свыше. Осознавать, чувствовать и ощущать любовь — всё сразу, это бывает с людьми так редко, когда все эти свойственные человеку аспекты объединяет один порыв, один импульс, одно чувство. Я очень счастлив, потому что сейчас всё это происходит со мной. Я счастлив, потому что нет никаких барьеров. Нет преград. Она со мной, моя и со мной. И все нюансы теперь можно решить.

Я не хочу, очень не хочу отпускать её от себя. До разговора с Аной, я был уверен, что кольцо поможет мне связать её с собой и никуда не отпускать. Сейчас: я не хочу лишать её свободы, как таковой. Я хочу, чтобы она показала всем, что она будет моей женой. Чтобы это увидел не только Джеф, но и Ричи, и последующее количество самых разных особей мужского пола. Она — всё, что мне нужно. Она есть в моей жизни, она будет в ней. Всегда, уже неотделимо от меня.

Эмоции сопровождают наши разговоры с семьёй почти до полуночи. Молодые мамы, Кейт и Лили с Крисом, уходят ко сну на час раньше. Я вижу по глазам Дориана, как и видел в глазах Лили, счастье... Они счастливы за нас. Все — счастливы за нас.

Мы с Кэтрин решаем убрать на кухне сами, чтобы потом, естественно...

Но не тут-то было.

Чего-чего, но такой подлянки я не ожидал. Видимо, Гленн так решил позабавиться, но его юмор, наверняка, могут оценить только отцы дочерей.

Мы с Кэт уже домывали посуду, болтая обо всём. Сначала, о ней, о её работе, чуть позже — о Ричи. Он оказался дерьмом, удалившим моё сообщение.

— Зачем этот сука лез к тебе? — Спрашиваю, развешивая вымытые бокалы над барной стойкой.

— Известно, зачем. — С улыбкой отвечает она, но тут же перестаёт улыбаться и хихикает. — Никакой взаимности с моей стороны не было. — Она запрыгивает предо мной на барную стойку и качает ножками, смотря на меня сверху вниз.

— Ещё бы была. — Мои руки ложатся ей на бёдра и плотно их сжимают. Она сводит ноги. — Он дарил тебе цветы? Звал на свидание? Вы с ним отжигали?

— Какая уже разница? — Она издевается?

— Кэт, я блять нагну тебя прямо через барную стойку и ты почувствуешь разницу между мной и Ричи.

— У нас ничего такого не было. — Выгибает бровь она. Блять, серьёзно? Она не знает, что я это понимаю, иначе бы я просто убил его?

— Кэтрин, я знаю. Потому что ты моя. — Я сдерживаю рычание, произнося это. Она шумно сглатывает и краснеет от шеи до висков. Её пальцы сжимают столешницу.

— Даже тогда, когда мы расстались? — Она кусает губу.

О, боги.

— Да, ты моя, Кэт. Ты только моя. Моя. — Мои руки скользят ей под юбку. Я проскальзываю рукой ей в трусики и сжимаю её сладкий клитор двумя пальцами, дрожа от предвкушения. Она такая мокрая. Очень мокрая. — Ты поняла меня? — Хриплю ей на ухо.

— Сколько раз ещё ты можешь это повторить? — Едва дыша шепчет она.

— Я могу показать. — Мои пальцы проскальзывают дальше, в мокрый и горячий вход.

Блять, да! Она сжимает ягодицы, чуть подпрыгивая на столешнице, а пальцами впивается мне в спину через рубашку. Её губы со сдавленным стоном прижимаются к моей шее.

— Марсель... У меня никого не было и нет, кроме тебя. — Она шепчет мне на ухо, её голос дрожит. — Это я должна поинтересоваться, сколько сучек скакало на твоём члене. — Она хватает меня за запястье со звериным, гортанным рычанием, высовывает мои пальцы из себя, суёт к себе в рот и отчаянно сосёт их. Я не могу дышать. Пот течёт по моему лбу. Я утыкаюсь в её и еле дыша шепчу:

— Последняя сучка, скакавшая на моём члене, это ты, пару лет назад. — Она кусает меня за пальцы, после чего с хлюпающим звуком высовывает их.

Хватает меня обеими руками за волосы на затылке. И так до боли сжимает...

— Ты врёшь мне? — Её глаза испытующе смотрят в мои, а губы хрипят, едва прижимаясь к моим. — Ты врёшь или говоришь правду? Кто последняя сучка, с которой ты делил свою кровать?

— О, была одна сучка... — Выдыхаю я, дрожаще улыбаясь, и чуть шиплю от боли, когда она натягивает корни моих волос у висков. — Линда. Она спала в моей постели. Считается? — Я не могу не засмеяться.

— Ты просто сукин сын... — Хрипит она мне в рот и притягивает за талию ногами, впритык к себе.

Её киска совсем рядом к моему возбужденному члену, которому так чертовски тесно. Он напряжен, он жаждет войти в неё, жаждет разрядки, как благословения. Мы целуемся мокро и грязно, наши языки сплетаются в ярких порывах страсти, а руки путают волосы друг друга. Я сдавленно хриплю ей в рот, помня, что гостевой комнаты на Джефа не хватило. Так что, наверняка он дрочит себе в гостиной, слыша, как Кэтрин выдыхает... Это и чей-то кашель заставляет меня прерваться, а Кэтрин тут же соскочить с барной стойки и спрятать красное лицо мне в грудь. Я улыбаюсь, увидев того, кто всегда приходит в самый неподходящий момент.

— Гленн... — Со смехом тяну я, после того, как прочищаю горло от хрипоты.

— Вы закончили? — Интересуется он.

— Мы ещё не начинали.

— Я имею в виду убираться, Марсель. — Он закатывает глаза.

— А... — Пьяно смеюсь я, по-прежнему чувствуя влагу Кэтрин — на своих пальцах, на губах — её слюну, а на груди — её горячее, частое дыхание. — Ты об этом... Да, мы закончили.

— Отлично. Для тебя нет гостевой комнаты, к сожалению, так что ты ляжешь с Джефом.

Блять, что?

— Что? — Щурюсь я, думая, что не расслышал и тут даже Кэтрин смотрит на своего отца, как на привидение. Я не могу удержаться от смеха. — Гленн, ты шутишь...

— Нисколько. Юная леди, вам пора спать. Поднимайтесь в свою комнату. — Я надеюсь, что он шутит, но, не смотря на полуулыбку на его губах, его глаза остаются серьёзными.

— Я ведь предложил Кэтрин руку и сердце...

— И?

— И как бы ясно, что мой член тоже принадлежит ей. — Гленн округляет глаза, пока я смеюсь, а Кэтрин шлёпает меня по груди.

— Марсель! — Она истерически хихикает.

— Вы оба ненормальные. — Констатирует Гленн.

— Мы ненормальные, наши родители такие же, всё в порядке, мы привыкли. — Осмелев, говорит Кэт и чмокает меня в щёку.

— С чего мы ненормальные? — Хмуро интересуется Гленн. Кэтрин смеётся в ответ, после чего продолжает:

— Мы с Марселем можем спать в одной комнате, хотя бы потому, что мы теперь брат и сестра...

Блять, Кэт сегодня в ударе.

— Да, точно. Подумаешь: инцест? Дело-то житейское. — Я не могу перестать смеяться.

— Марсель! — Она пихает меня в грудь и хохочет ещё громче.

Гленн закатывает глаза.

— Не знал, что мой зять...

— Сын той, кого ты любишь? — Смеюсь я.

— Вообще-то, — Кэтрин только начинает говорить, а я уже смеюсь, глядя на её выгнутую бровь. — Айрин и папа немногое изменили в наших отношениях.

— Действительно? — Изумляюсь я, давясь слезами от непрекращающегося ржача.

— Да. Я и раньше называла тебя папочкой. — Она кусает губу.

Мы смеёмся с выражения лица Гленна, который теперь уже сам не может сдержать свой хохот.

— Кэт просто выпила лишнего, не обращайте внимания... — Смеюсь.

— Эй! — Она хихикает и шлёпает меня по груди.

— Так, папочка и мамочка! Живо, по своим кроватям. Вот приедете к себе и там предавайтесь, как вы говорите, инцесту, а сейчас быстро спать.

— Пап, но нам же не шестнадцать...

— Тем более, с возрастом нужно больше сна. — Он берёт Кэтрин за руку и ведёт её от меня, пока я пытаюсь остановить смех.

Уже на ступеньках я показываю знаком, что поднимусь к ней, уверенный, что Гленн, пожелавший мне спокойных снов, ничего не увидел.

Делаю глоток воды из бокала, чувствуя, что просто невыносимо заряжен счастьем. От него хочется прыгать. Я, наверное, с самого детства не испытывал такого счастья, какое я испытываю сейчас.

Умываю горящее лицо, тушу свет, выдыхаю. И снова вдыхаю заряженный счастьем воздух. Подумать только — я бы мог взять её на этой самой кухонной столешнице, если бы только Гленн не взлез сюда, так чертовски не вовремя! Я тихо мычу с досады. Не хочу, не буду спать с Джефом на этом грёбаном диване. Ещё чего?!

Подождав минут пять, на всякий пожарный, я поднимаюсь по ступеням наверх: в темноте, конечно, трудновато, но я уверен, что найду комнату Кэт.

Во-первых, потому что бывал на втором этаже только в ней. А во-вторых, именно в её двери выбит замок. Наверняка, она будет хоть немного, но приоткрыта. Или я узнаю, ощупав ручку... Но чуть не хватаю инфаркт, когда приглушённый свет в коридоре включается, и я вижу Гленна. Вот ведь, блять, тень отца Гамлета!

— Заблудился, Марсель, где гостиная с диваном? — Он даже не пытается подавить улыбки.

— Я искал туалет, надо отлить. — Вру я, смеясь. Гленн округляет глаза, смеша нас обоих.

— На первом этаже есть туалет для гостей.

— Придумай теперь туалет для зятя. — Смеюсь я, обреченно спускаясь вниз. — Или для сына, как тебе угодно...

— Спи уже, папочка.

— Так меня только Кэт может меня называть.

— Отлично, завтра Кэт тебя так назовёт, сейчас она уже спит.

— А Кэт только я могу так называть. — Когда я оборачиваюсь, то вижу, как он идёт за мной. — Ты что, меня преследуешь? Будешь стоять и слушать как я ссу?

— Просто прослежу за тем, чтобы ты угомонился и лёг здесь. — Он указывает на диван. Я машу на него рукой и удобно умещаюсь на раздвижном великолепии в гостиной.

Располагаюсь максимально удобно. Настолько, насколько на диване это возможно. Ложусь от Джефа как можно дальше, до этого чуть отодвинув его бренную тушу на край.

 — А как же туалет? — Тихо смеётся Гленн.

— Знаешь, после твоих преследований, я передумал... — Он смеётся и идёт из комнаты прочь, пожелав мне спокойной ночи.

Блять. Я хотел этой гребаной ночи, но точно не хотел, чтобы она была спокойной. Раздосадованный выдох разносится с моих губ, едва я стягиваю с себя рубашку с удавкой, чтобы было удобнее и снимаю ремень брюк. В этот самый момент в моём кармане начинает вибрировать телефон. Я тут же открываю сообщение. От моей Кэтрин. За одним в ряд приходят другие: «Марсель!»; «помоги мне кончить»; «пожалуйста... я не дотерпела»; «я мастурбирую»; «без тебя не смогу кончить...». Я тут же взлетаю с дивана и иду к туалету, набирая номер Кэт. Едва я закрываюсь в ванной, то слышу её частые, прерывистые вдохи, и всё в моём теле переворачивается.

— Кэтрин... грязная малышка... Блять, я так люблю тебя. — В ответ я слышу благодарный стон. — Я бы уже был в тебе, твой папочка весь бы был в тебе, если бы только был на одной кровати с тобой.

— О, да... — Её хриплый голос едва слышен.

Меня это заводит! Заводит так, что я не мог себе этого предположить. Блять, я никогда не занимался сексом по телефону. Я считал, что это глупо, но.... Я думал, что только угрожаю трахать Кэтрин через телефон, но сейчас даже это за высшее благо. Я позвонил Кэт, не тратя время на писанину и уверен, что это ей нравится больше. Она так же балдеет от звуков секса, как и я, это столь же важно ей.

Мне нужно было услышать то, что я слышу сейчас. Сдерживать это желание — было бы глупо и невыносимо, как и член в моих брюках. Я сажусь на край ванны, почти не дыша, и обхватываю возбужденный орган рукой, начав дрочить себе, слыша её сладкие звуки. Звуки, по которым я так скучал... Я не прекращаю говорить.

— Представь, как я вхожу в твой узкий вход. Ты любишь мой член... любишь, когда я большой полностью вхожу в такую маленькую тебя... — Не могу удержаться от стона, ускоряя движение рукой по члену.

— О, Господи! Марсель! Потрогай себя... — Она почти рычит, я слышу сдавленный звук удара её головы о подушку, ещё более сдерживаемый рык. Видимо, она укусила себя за руку или уткнулась в подушку. Не знаю, что она сделала, но сейчас она точно пыталась сдержать свой оглушительный стон.

— Я уже, уже... Кэт. Я представляю, что это твой прекрасный, сладкий, нежный ротик, который я так люблю... — Едва дыша бормочу я, кажется, слыша даже хлюпающие звуки её мокрой киски.

Она так жалобно стонет. Мои губы моментально сохнут: в голову лезет столько разных, грязных-грязных картинок, которые помогли бы мне их намочить...

 — Как бы я хотел отлизать тебе, моей невесте. Сделать это с тобой так, как никто никогда не сделает. Так, как бы потом я делал только своей жене. Только тебе.

— Да! Марсель! Ещё... ещё немного... — Она задыхается, практически пища.

Я представляю, как пот стекает по её щеке и шее, как она гнётся на простынях, как её прекрасное, упругое, идеальное тело блестит в лунном свете и ластится, словно шёлк.

— Ты знаешь, что ты единственная, кого я ждал так долго... Мой член встаёт только на тебя, Кэт, только ты всё, что мне нужно, остальные ничто.

Её голос срывается в глубоком, изорванном стоне. Меня начинает трясти. Под самой кожей — пожар, и это такое невероятное счастье чувствовать его всем своим существом, всей своей душой. Мне так невыносимо хорошо. Я представляю, как быстро дёргается её голова, когда она берёт мой член всё глубже. Вижу, как трясётся её потрясающая, упругая задница, когда я ужесточающими, карательными толчками вхожу в неё. Я слышу, как хлюпает её киска, вижу, как она сжимается вокруг моего ствола. Слышу её первобытные, нечленораздельные звуки, идущие откуда-то из самого сердца. И овуляция не заставляет себя долго ждать... перед глазами — пелена, которой нет ни одного объяснения. Ей, моей девочке, просто хорошо. Мне — просто хорошо. Нам — просто очень хорошо.

Блять.

Даже больше, намного больше, чем это грёбаное «хорошо». Нам до безумия прекрасно.

— О, господи... — Дрожащим голосом шепчет Кэт в мобильник. — Марсель...

— Да... — Вдыхаю. — Я никогда так бурно не кончал в руку.

— Я тоже не думала, что от... мастурбации бывает такое... — Её голос еле слышно.

На «мастурбации» он вообще срывается. Это меня заставляет широко улыбаться. Улыбаться, как самого настоящего идиота.

— И часто ты, мечтая обо мне, делала это? — Сглатываю, вставая под слабый напор душа, положив мобильник на полку.

— О, ты в душе... — Шепчет она и шумно, тяжко сгатывает.

— Угу. — С ухмылкой тяну я.

— Хочу к тебе. — Хрипит она.

— Не сбегай от темы.

— У меня было мало свободного времени, но... иногда... когда, например, я была на вечеринках и немного выпивала... когда я возвращалась в квартиру, моя фантазия разыгрывалась, гормоны брали верх, и тогда я... думала о тебе.

— Что ты представляла? — Я выдавливаю на руку гель.

— Тебя. Сверху. — Шумно глотает она. — Ты целовал меня в шею и трахал меня, как можешь только ты.

Её голос — эротичный шепот. Я стараюсь мыться быстрее, чтобы кое-кто снова не поднялся раньше положенного времени. Улыбаюсь, как дурак, растирая гель по мышцам, которые сразу расслабляются от осознания, что она, как большинство моделей, не спала с кем-нибудь за дорогие подарки, а шла после вечеринки домой и мастурбировала на меня.

— Я так хочу поскорее быть сверху тебя. — Судорожно, протяжно выдыхаю я. — Если бы ты только знала...

— Я знала это с начала вечера. — Шумно улыбается она. — Давай спать... Я опять начну возбуждаться, если не прекращу говорить с тобой, не перестану представлять тебя абсолютно голого под душем... И моих пальцев мне уже будет мало.

— Я понимаю тебя, как никто другой. — С улыбкой говорю я, выключая душ. — До завтра, невеста.

— До сегодняшнего утра, жених. — С улыбкой говорит она. — Я люблю тебя.

— Я люблю тебя. — Я прижимаюсь лбом к холодному кафелю на стене, закрыв глаза, чтобы не потерять сознание от счастья.

Она не отвечает больше, но и не отключается. Я слушаю её дыхание до тех пор, пока оно не превращается в приятное детское сопение, и только потом отключаюсь.

Надев одни брюки из комплекта костюма, я умещаюсь на диване и укрываюсь по пояс одеялом. Закрываю глаза: впервые чувствую, что жизнь возвращается ко мне.

Я могу спать. По-настоящему, спокойно спать. Она вернулась ко мне со всеми естественными вещами, дикое отсутствие которых уже вошло мне в привычку.

Только сейчас я понимаю, что она — самое естественное, самое настоящее, что было, есть и будет в моей жизни.

Приятное, щекочущее чувство внизу живота заставляет меня вздрогнуть. Сквозь сон я чувствую такое... тепло и... м-м-м... Да, мычание, которое я издаю, прекрасно подходит этому чувству.

Когда я открываю сонные глаза, то вижу Кэтрин, которая склоняется над моим пахом. Её поцелуи заставляют меня дрожать, кожа покрывается мурашками.

— Кэт... — Шиплю я, еле дыша.

О, боже.

— Да, Марсель... — Она сексуально улыбается.

Учащённое дыхание и стояк просто невозможно игнорировать. Я всматриваюсь в её лицо, пытаясь понять, что это реальность. Ни мираж, ни сон, а реальность. Я тяну руку к ней, желая ощутить материально её прекрасный образ. Она ловит мою ладонь, прижимает как можно ближе к своей щеке.

Из окон льётся тусклый свет, снег отсвечивает от рассветного неба... в этих сумерках, бегущих по комнате, она слишком сексуальна. Из её ночного пеньюара с непростительно-глубоким вырезом выпадают набухшие, упругие груди, кружевной подол задран на бедре. Я осознаю, что это всё по-настоящему, это мне не снится. Я понимаю это, особенно когда она сжимает мой член ладонью, вызывая несдерживаемый, хриплый стон.

Но мне хватает минуты, чтобы понять, что рядом с нами Джеф. Я вижу его затылок, когда моя голова непроизвольно откидывается назад. Это помогает мне прийти в себя, но ненадолго...

Кэт берёт мой член в рот и делает это глубоко. Слишком глубоко. Когда мой пьяный взгляд устремляется вперёд, я буквально вижу, как часто, вверх и вниз движется её голова. Она делает это так интенсивно, что воздух в моём горле становится лишним. Хлюпающие звуки такие громкие... Моё возбуждение невозможно как-то контролировать, умерить. Кэтрин делает это лучшем, чем кто-либо. Её пухлые, красивые губы — высшее искусство, особенно когда они сжимают мой... О, да!

Она всасывает головку, сплёвывает выделения вместе со слюной и снова берёт меня, прямо до горла. О, блять. Она с ума сошла! Джеф рядом со мной шевелится, член пульсирует. Пот собирается по всему телу в несколько слоёв, я дрожащими руками хватаю волосы Кэт и тяну их, пытаясь оттянуть, но тщетно.

— Малышка... остановись... — Мои вдохи еле слышно, особенно на фоне её дерзкого отсоса. Я не хочу кончать сейчас, я буду громким, ибо она слишком хороша в этом. Непростительно хороша. — Кэтрин, чёрт, нет! — Хриплю я из последних сил и сажусь, схватив её за плечи.

Она отрывается, ловко умещается сверху моих колен, пока я хватаю её за голые бёдра. Она давит ладонями на мою грудь, чем уваливает обратно на диван.

Блять.

— Заткнись.

Этот приказ лишает меня дыхания. Она целует меня в губы со всем остервенением, на которое способна. Волосы крошки ласкают моё лицо, как горячий язычок рот, и я не могу не изучить руками её абсолютно обнажённое тело под пеньюаром, пока она нависает надо мной. На ней нет трусиков.

О, боги!

Я не могу противиться — я узник, которому только по кайфу то, как доминирует эта красотка с потрясающим телом. Её нежные руки царапают мою грудь, тянут кожу, будто желают проникнуть сквозь неё, забрести мне в самое сердце.

Поцелуи Кэт оставляют ожоги, которые тут же заживают, превращаясь в бешеное возбуждение, что шумит в моей крови. Всё в моем теле сгорает и восстанавливается из пепла. Мне невозможно даже думать об остановке, о тайм-ауте, о малейшем перерыве действа пламени, играющем в крови наших беснующихся тел, но я просто не могу не думать, что этот Саммер...

— Кэт, Кэт... — Я обнимаю её личико ладонями. Щёки Кэт — красные, глаза — дикие, но я нахожу в себе смелость произнести:

 — Мы не можем, киса.

— Можем. — Она кусает меня в губы.

— Тут Джеф, ты сверху. Если он тебя увидит...

Мне невыносима сама мысль об этом! Я чуть ли не скриплю от негодования сквозь зубы, едва это предположение возникает в моей голове. Только я могу видеть, как она сходит с ума от страсти, к которой я — только я могу побудить её.

— В моей спальне была Кэролайн и ты — лёг сверху. Она тоже могла тебя увидеть. Но тебя это не остановило. И всё кончилось оргазмом. Не думай о нём. — Яростно хрипит она мне в рот. — Я слишком хочу тебя. Я долго ждала, больше не могу и не буду. — Наши губы сливаются в протяжном, глубоком поцелуе. — У тебя есть презерватив?

— Да... Я взял, когда заезжал за кольцом. — Хриплю в её подрагивающие губы. Она с дрожью смеётся:

— Сукин сын.

— Зато предусмотрительный. — Выгибаю бровь, доставая фольгу из заднего кармана брюк.

Она буквально выхватывает её у меня, уваливая свободной рукой на постель и жёстко сжимает член, когда справляется с презервативом.

— Блять! — Срывается с губ, когда она насаживается на меня, откидывая голову назад с блаженным стоном.

Я выдыхаю с чувством полного поражения и удовольствия, когда она начинает двигать бёдрами. Кэт движется медленно и плавно, чуть раскачиваясь, распределяя наслаждение вдоль по нашим телам, затем её крошка скользит по кругу, задавая самый мощный, самый удовлетворяющий мою похоть темп. Знаю, что это не будет длиться долго, ведь я очень сильно по ней скучал. Долго. Безумно долго без неё.

— Господи, как же я хотела этого... как долго хотела, Марсель, — стонет она и оборачивает руки вокруг моей шеи, притягивая ближе к себе.

Её грудь, так сексапильно подпрыгивая, слишком отвлекает меня своей тряской от полного сосредоточения на нашем общем наслаждении.

Я немного приподнимаясь с дивана, отрывая ягодицы от простыни навстречу её движениям и прикасаюсь губами к её уху.

— Тебе нравится трахаться со мной, с риском быть пойманной, правда? — Выдыхаю я, и она издаёт согласный стон. — Отвечай! — Я приказываю. Она кивает. — Я знал, я всегда знал это. Кто бы мог подумать... для всех ты холодна и неприступна, для всех ты хорошая девочка, но я знаю тебя настоящую. — Я провожу губами по её шее. Потеряв контроль, я начинаю посасывать нежную кожу, желая оставить засос для того, чтобы все знали, что она моя. В отдельности, гребаный Джеф. — Я единственный, кто может вызвать в тебе такие чувства... никто не сможет заставить тебя кричать так, как могу сделать это я... никто не знает, как прикасаться к тебе так, чтобы доставить удовольствие. Никто, кроме меня. — Произношу еле дыша, провожу рукой вниз, где связаны наши тела. Снова.

— О, Марсель... — Мурлычет моя кошка.

— Скажи это, Кэт. Скажи, что я единственный. Скажи это снова. — Я грубо массирую клитор, второй рукой направляю задницу ещё ближе, вхожу в неё глубже. Она продолжает двигаться мне навстречу, постанывать мне в шею и извиваться. Я чувствую, как напряжены и дрожат её длинные ноги, которыми она обвила меня, будто лоза.

— Ты. — Раздаётся горячий вдох мне на ухо.

— Что я? — Спрашиваю её. Мне нужно услышать эти слова, что сорвались с её губ на барной стойке. Признание о том, что я у неё только один.

Подхватываю её за бёдра, выходя из неё и теперь сам оказываюсь сверху. После чего резко вхожу во всю длину, заставляя её укусить меня до крови в руку. На диване рядом шевеление и я, сношу её толчками с дивана на пол, на упавшее одеяло. Она пищит. Громче, чем когда-либо прежде. Её мягкая, упругая кожа под смятым, полупрозрачным одеянием начинает блестеть от пота.

Моя Кэт.

Она выглядит восхитительно.

— Ты единственный... Марсель... только ты. Никого другого не существует для меня. Никого другого нет, никогда не было и не будет, я готова поклясться в этом. — Быстро, едва дыша бормочет она, когда доходит до пика. На её красивом лице мелькает улыбка, которая превращается в оскал, а потом её бесконечно бирюзовые глаза закатываются в удовольствии.

Её слова — это всё, что мне было нужно. Необходимо. Жизненно и смертельно важно. Она царапает мою спину, когда я кончаю, изливаясь в презерватив и дрожа над её роскошным телом.

— Я люблю тебя.

С моих губ рвётся правда, вместе с болью и чувством невероятного освобождения. Я пытаюсь взглянуть на Кэт, свалившись сверху, но голова не поднимается.

— Я люблю тебя. — Слышу хриплый шёпот в висок. — Я только твоя.