mine
Hands on your body, I don't wanna waste no time
Feels like forever even if forever's tonight
Just lay with me, waste this night away with me
You're mine, I can't look away...
Кэтрин
Команды режиссёра — вот, что заставляет меня обжиматься в постели с Ричардом Алесом. Он целует меня в шею, прижимается ко мне, будто хочет раздавить своей комплекцией. При всём при этом, я должна изображать, что мне приятно, когда это не так, совершенно. Я еле-еле упросила Джеки уговорить мсье Рошера обойтись без поцелуя в губы. Когда разносится громкое: «Снято!», я хочу выдавить в ответ: «Наконец-то!». И плевать, что это только одна сцена из рекламы. А впереди ещё... Чёрт. Лучше об этом не думать. Пока перерыв, можно выдохнуть, восстать из мёртвых и принять душ перед другим образом, так сказать, не «кроватным».
Подумать только — все эти жертвы для новой рекламы бренда Шанель, официальным лицом которого я являюсь с момента заключения контракта с модным домом, уже два года. Мой партнёр по съёмкам — известный бразильский футболист, снимается везде, чтобы раздуть яростный интерес к своей персоне. Не знаю, зачем ему это: как по мне, он достаточно популярен в той сфере, в какой должен быть. М-да, странно, что сейчас я отношусь к нему с полной отчуждённостью. Мы познакомились с ним ещё летом, в этом году, после матча в Париже, когда я вместе с друзьями сумела попасть на закрытую вечеринку для группы поддержки. Там был он, Ричи Алес, а с ним пара других ребят из команды. Ричард сразу же проявил ко мне интерес, что нисколько меня не напрягало. За свою не слишком уж продолжительную, но насыщенную и стремительную модельную карьеру я успела привыкнуть к обильному вниманию окружающих к моей персоне. Случилось так, что он был довольно располагающим к себе человеком, мы начали общаться. Он не улетел в Рио в положенный срок вместе с командой, чтобы иметь возможность провести со мной ещё около недели. Всё это время меня окружали люди, которые работу ни на что не променяют. Ричи решил пропустить неделю тренировок из-за меня. Кажется, он из-за этого стал мне приятен.
И не переставал поражать меня с нашего знакомства: на мой двадцать четвёртый день рождения он подарил мне Ламборгини. Я бы не приняла её, если бы он не был так настойчив. Я решила быть последовательной: до этого в подарок он преподнёс мне билет на концерт одного из самых высокооплачиваемых исполнителей, а также незабываемые эмоции, когда свозил меня ночью в Диснейленд, который арендовал для нас. Впервые за долгое время бесконечной работы, которой я заполняла всё своё время, выделяя четыре-пять часов на сон и два на тренировки, у меня был двухнедельный отпуск. Я не могла толком спать и всё равно больше занималась делами для работы — шопинг, маски, планирование модных показов вместе с моим менеджером, авиабилеты. Только вторая неделя с Ричи вышла более-менее весёлой. Но это продолжалось недолго.
Вечером, в день моего рождения — настроение улетучилось. Я получила удар под дых. Как я поняла, отец поднёс телефон к уху Марселя. И он выбрал разбить то, что было под рукой, а не поздравить меня. В тот самый момент я почувствовала укол стыда, спрашивая у самой себя, что я делаю здесь с Ричи, — ну и, с друзьями, конечно, — а затем без объяснений покинула бар. Ричи выбежал за мной, утешил, просил вернуться на вечеринку в мою честь... хотел поцеловать, — за это я дала ему леща и ушла домой. На этом наше общение прекратилось до зимы, до начала съёмок рекламы. Мне было больно. Звонка, сообщения, хоть чего-то от Марселя я ждала больше всего. Я знала от Лили, что у него есть мой номер, — он спрашивал его у Дориана, только я не уточняла: рабочий или мой личный, — и меня поразило то, что он меня не поздравил в этом году. Его новый номер я сохранила в двух мобильниках — в одном обозначала эмодзи «сердцем, пронзённым стрелой», а во втором выбрала чёрное. Не потому, что у него оно такое, а потому, что наша любовь, на данный момент, печальна.
Я была наслышана от Гонелли, что он настроен решительно, чтобы вернуть меня. По крайней мере, таким он уезжал из клиники. Это было бальзамом на душу, после холодного взора, коим он окинул меня в то время, когда покидал наркологическую лечебницу во Франции. Даже не он — а обросший, худой, исколотый человек, с глазами, в которых был проблеск безумия. Я уточнила: уколы — лекарство, он не опускался до серьёзной гадости. Это помогло мне переварить информацию, но не намного. Едва я его увидела, то сразу поняла: наша встреча не состоялась, потому что он просто не хотел, чтобы я видела его таким. Стоило мне заметить его силуэт — моё сердце закололо. Я хотела прыгнуть ему на шею и зацеловать его, но меня остановил его ледяной твёрдый взгляд, который заставил мурашки бежать по моей спине. Он тогда... не узнал меня? Или не хотел узнавать? Не знаю, но я была парализована тем, что увидела и не могла побежать вслед за ним, а потом за машиной.
Я поняла чуть позже: теперь мне надо дать ему время. По-настоящему. Первый год он хотел убивать себя, но не анализировать свои поступки. Ох! Как же я винила себя, когда увидела его таким. Когда Теодор позвонил мне и открыл правду, о которой я никогда не могла бы догадаться, всё внутри меня перевернулось. Я думала, что не доживу до нашей встречи. Меня ломало и трясло, пришлось выпить чуть ли не всю пачку успокоительного.
Я попросила Джеки заменить меня кем-нибудь на показе, — что было очень сложно, ведь у меня контракт с Шанель не просто, как с брендом, но и как с домом моделей, но меня выручили — и я тут же рванула в клинику. Всё для того, чтобы услышать, что «ему стало очень плохо» и увидеть, что он не узнаёт меня и идёт мимо. Наверное, он чувствовал себя гадко внутри, что было неудивительно при том образе жизни, который он вёл. Меня ранило, что он оттолкнул меня через кого-то. Но я люблю его. Люблю его до сих пор. И каким бы он ни был, в каком бы облике не предстал предо мной, я буду любить его.
Несколько недель после возвращения Греев в Америку, я не общалась с ними вообще, ибо они держали меня за идиотку, послушали Марселя и обманули меня. Мне было бы плевать, в каком он был виде. Мне было важно его увидеть. Коснуться его, убедиться, что он живой, что с ним всё будет хорошо, а... случилось так, как случилось. Что неудивительно для меня, долго от звонков я удерживаться не могла. Слишком беспокоилась о Марселе, чтобы перестать интересоваться его жизнью долгое время.
Я узнала от Лили, что после того, как он уехал из клиники Гонелли, его жизнь стала налаживаться, что он помог той самой девушке, которая жаловалась мне на парня-наркомана. Марсель оказал помощь человеку, который в этом нуждается. Он решил потратить время и силы не на всякое мерзкое дерьмо, а на добро. На помощь людям, совершенно чужим ему. Он никому не сказал об этом, но информацию у Кэйси раздобыл Мойерс. Я всегда верила в Марселя. Я давно знала, что его сердце — самое большое и уютное место на Земле. После своих бесед с Гонелли я поняла, что Марсель сможет помочь себе, если будет открыт другим. Будет терпимее, честнее и добрее к окружающим. Наконец-то, это перевоплощение для него наступало.
Я просто не могла, не имела право вмешиваться в его перерождение, в новую жизнь, в познание себя. Пока я лечилась в Сан-Ремо, в свободное время от бесед с Гонелли я много читала: однажды он мне посоветовал книгу Фромма, «Искусство любить». Признаю, мне не очень нравится, когда рассказывают людям, как надо, но Фромм, несмотря на претенциозное название, этим не занимается. Он описывает феномен любви как философ, учёный и — в первую очередь — психотерапевт, то есть пишет о такой любви, которая способствует развитию личности. Я смогла понять основной посыл данной работы: любить — не потакать слабостям другого, а быть человеком рядом с ним, дать возможность ему быть человеком рядом с собой.
Всё это время я пыталась найти себя и выбраться из капкана, в котором запуталась. Обвинение Марселя — самое глупое, что может быть, я ни в коем случае не должна была сыпать на него весь свой негатив и боль. Я не просто губила себя, не просто не давала ему протянуть мне руку помощи, но и топила его своим негодованием и раздражением, обвиняя его в неспособности понять меня.
Я не оправдываю его сейчас и не обвиняю — я больше никогда не хочу возвращаться с Марселем в крайности. На тот момент, я хотела дать ему почувствовать себя свободным, полноценным человеком, особенно после того болезненного увлечения наркотиками. В свободе я подразумевала именно это: поиск себя и стремление помочь себе, даже если для этого нужно помочь кому-то другому. Не тот разврат, пьянство и допинги, в которые он окунулся в первый раз. И меня радовало, что он понял, что ему нужно делать, чтобы найти себя. Спастись от масок. Человек может измениться, но только сам. Своим путём и своими силами.
Бесполезно скрывать: мне приносило ужасную боль каждое его появление с дамами лёгкого поведения в прошлом году. После каждого выпуска таких сплетен я делала себе тату, накопилось их у меня шестнадцать. Хоть я старалась держать себя в руках, постоянно скрывая внутренний рёв, пыталась его понять — в том ключе, в котором меня учил мой прекрасный психотерапевт, — у меня развилась булимия, вследствие чего я практически столкнулась нос к носу с такой проблемой, как анорексия. Два месяца мне пришлось заново лечить и голову, и эндокринную систему, проводить беседы с диетологами и гастроэнтерологами, Мурато тоже находил время и приезжал ко мне, чтобы хоть как-то помочь разобраться с этой проблемой. Он посоветовал мне менее плотный график, больше молочных продуктов и не смотреть бульварные журналы, хотя бы для того, чтобы в голову не лезли всякие толкающие меня к унитазу картинки. Это спасло меня на тот момент и отвело от края пропасти.
Снова я почувствовала себя на грани уже летом, когда ощутила ту же тошноту и опустошение. В тот момент, когда узнала, что наркотики запросто могли его убить. Я не могла дышать от боли. Помню, как сидела в саду и плакала, навзрыд плакала: сердце сжималось во мне, режущая боль в груди концентрировалась под самыми костями. Помню, как Фиби, его тётя, приехавшая чуть позже с Адамом, пошла со мной в церковь и долго молилась за него со мной, практически до следующего утра. Я просила Бога дать ему сил, укрепить его волю, чтобы он отпустил былого себя, разбитого и несчастного, чтобы он освободился от тяжести на душе. Я никогда не была особо верующей, но в тот момент, когда на душе расползалась огромная дыра, мне больше всего прочего хотелось обратиться к высшим силам.
Я молилась о том, чтобы ему было легко. Но самой мне тогда было так трудно! Оттолкнув его тогда впервые, я, видимо, направила его к верной гибели. Но иначе бы мы погибли вместе. Я помню, чего не хотела точно — превращать наши отношения в сплошное биполярное шоу. Я не думала, что он правда может быть счастлив, вернув себе образ бабника, алкоголика и весь свой разврат. Это была его очередная попытка двуличия. Только теперь всё было немного иначе: очки заменили маску Гая Фокса, наркотики — алкоголь, а бывшие шлюхи — новых шлюх. От нашего неопределённого периода «времени», которое я просила не только для себя, — как я теперь думаю, — а для нас обоих, я ожидала других шагов, с самого начала. Видимо, я хотела слишком много...
Анорексия. С содроганием вспоминаю это слово до сих пор. Она была крайне непостоянной дамой — ушла, вернулась, затем опять ушла. Надеюсь, что безвозвратно. Возвратилась она ко мне после очередных приступов булимии. Они начались, когда я увидела отстранённый, безжизненный взгляд Марселя в том саду.
Я боялась всего.
Того, что он не любит меня больше. Того, что не помнит. Боялась, что он винит меня в своей боли, боялась того, что больше никогда он не захочет иметь со мной ничего общего. Вся эта кутерьма не покидала моей головы. Я перенервничала из-за образа жизни, который он вёл, пуская по венам яд. Я стала клубком изломанных, смятых нитей, сотканных из нейронов. Каждый звук и каждый цвет, всё слилось воедино. Жизнь снова стала терять всякие краски, мечты — свет, еда — вкус. До тех пор, пока снова не стала мне противной. На протяжении трёх месяцев мой вес стремительно уходил — я ела саму себя, потому что вина за то, что Марсель принимал наркотики и, возможно, больше уже никогда не захочет отношений со мной, висела тяжким бременем на моих плечах.
Сначала я даже не обращала внимания на то, что теряю вес, что ещё немного и сильный ветер унесёт меня в новый ров древних проблем. В живых меня держали только латте и брокколи. Моя худоба позволяла мне участвовать в показах чуть ли не круглосуточно: моё недовольное лицо и выпирающие кости ключиц и коленных чашечек играли мне на руку. Это и есть высокая мода — вешалки с грустным лицом и неустойчивой нервной психикой, с бешеным графиком. Как фотомодель я стала работать реже — только для косметики «Chanel», «Lancôme» и «L'Oréal Paris», при этом оставаясь официальным лицом первого бренда. Мои глаза делали своё дело, как Джеки и предсказывала. В точности помню тот вечер, когда она сказала, что если я не перестану худеть, то просто свалюсь. Снова лекарства, витамины, диетологи и последующие представители врачевания. Я стала заниматься спортом, чтобы мне захотелось есть. Сначала — это было просто плаванье и ходьба, чтобы не добавлять лишних нагрузок. Все мои прогулки приводили меня к Кварталу Красных фонарей, где я могла около часа простаивать между окнами квартиры Марселя, на котором он меня...
К весне я уже чувствовала себя получше, но вес держался у грани, которую называют критической, еле-еле доходя до моего минимального веса, нормального — в моём случае. Мои первые, настоящие успехи его прибавления — каким-то чудом совпали с выходом Марселя из клиники Гонелли.
Дерьмо! Да какое там может быть совпадение?! Это просто психологический толчок.
Когда Мурато сказал мне, что Марсель — вернулся в прекрасную форму, что он полный сил и желания меня вернуть, я растаяла изнутри. Однако крепости моей силы воли на тот момент можно было лишь позавидовать. Я отчаянно пыталась восстановиться, при этом постоянно работая. Моя работа — единственное, что держало меня в тонусе, а личная жизнь обозначалась двумя словами — лечение и спорт. Так продолжалось до отпуска. Я хотела взять его в июле, чтобы иметь возможность приехать к Марселю на день рождение. Да. Я была слишком решительна на тот момент! Это было спонтанно — в телефонном разговоре с миссис Грей:
— Крис, стой смирно. Кристиан Грей младший, не трогай подошву руками... Дориан, принеси его кепку! — Кряхтела она. — Прости, Кэтрин... — Она застонала это с таким отчаянием, что я не могла не рассмеяться.
— Да ладно... Ты — очаровательная мамочка!
— Прекрати. Я постоянно на грани фола, когда мне нужно быть примерной мамашей. Крис, не трогай мой телефон! Э, нет, даже не думай... Боже, дай мне сил! — Хныкала она. — Кэтрин, я звоню по вопросу более интересному, чем моё материнство. Ты помнишь, что говорила мне до отъезда к Мурато? — Голос Лили, напрягающейся во время одевания карапуза на прогулку, звучал очень сдавленно и тихо: видимо, одеть ребёнка — большой труд, а телефон лежит подальше от шаловливых ручек, включенный на громкую связь. Я изначально знала, о чём Лили хотела бы поговорить.
Наверняка, она имела в виду мои слова: «Когда я перестану чувствовать боль, я сама найду Марселя, где бы он ни был». Я понимала, что её раздражала моя робость и пассивность — он столько всего достиг и сделал, а я не предпринимаю никаких попыток вернуться в его жизнь. Но на тот момент причины были. Теперь, у меня.
— Помню, Лили. Я всё помню. У меня просто...
Сначала я хотела сказать, что всё ещё борюсь с анорексией, которая на тот момент, в июне начала свои решительные шаги назад. Я подумала, что было бы плохо говорить об этом ей, перенёсшей столько всего на своих хрупких плечах...
Я решила рассказать о контракте. Никто не говорил мне о том, что Марсель принимал наркотики. Возможно, Лили этого не знала, но я слабо в это верю, особенно после той лжи, что Марселю стало плохо. Хотя, эти последние слова она мне передала из уст Теодора. Лили была так же расстроена в тот момент, когда ей сказали, что она не сможет увидеть его.
Может, Теодор скрывал это его увлечение ото всех?
Господи, всё так сложно! Знала я лишь то, что уж точно не хотела бы говорить ей о своих проблемах с весом. О тех проблемах, которые решаются.
— Знаешь, у меня контракт с главным домом моды мира, и он заключается в том, что Францию я могу покидать только в самых крайних случаях на протяжении трёх лет, — если причина не работа, — а также мне запрещается сотрудничать с какими бы то ни было другими брендами, кроме французских. Джеки многое сделала, в том числе убедила меня начать здесь свою карьеру. Это было при тебе. И поэтому генеральный директор предложил мне именно такой контракт, на который не согласиться — безумие. Сейчас идёт второй год, я делаю всё, что написано в моём графике. Сейчас я не могу приехать. Знаю, точно знаю, что у меня будет возможность взять отпуск в другом месяце лета, но не в июне.
— Бери в июле. У Марселя день рождение, если ты помнишь... Было бы здорово, если бы ты приехала сюрпризом... Ты так не считаешь? — Уверена, что её улыбка была верхом загадочности.
— Считаю. Да. Так и сделаю... — Это показалось мне лучшей идеей.
Я вдохновилась данной идеей, это стало мне целью. К июлю я вернула утерянные безвременно пять килограмм полностью, отойдя от критической точки и, благодаря спорту, накопив приличную мышечную массу на ягодицах, прессе и ногах. Ярко-выраженных кубиков, как у бодибилдера, у меня конечно не было, чего я и не хотела для своей фигуры, но выглядела я более подтянутой, более... Другой. Мне действительно стало понятно, для чего надо заниматься спортом.
Джеки хотела дать мне отпуск в июле за моё «хорошее поведение», но ведущий модельер предложил мне стать кабин — как говорят здесь, «моделью с идеальной фигурой, на которой создаётся платье». Плюс к этому, продефилировать в данном платье «от кутюр», что значит: оно выпускается в одном единственном варианте. Он уверил меня, что оно достанется мне в подарок, если я соглашусь, ибо больше он никого в нём не видит. Я попросила показать эскиз: оно было идеально. И при всём при этом, я хотела отказаться, потому что я слишком долго ждала встречи с Марселем. Я чувствовала, что готова. Я так хотела его скорее обнять!
Но Джеки сказала, что я буду «официально безумна», если откажусь. Она заставила меня поверить, что я становлюсь эксклюзивом в модельном бизнесе, ещё немного и буду признана супермоделью, сказала, что отказываться сейчас — сумасшествие, ибо это помогло бы мне повлиять на контракт, сократить его ограничения, по крайней мере. Джеки говорила, что я работала это время как лошадь не для того, чтобы упускать такую возможность. Она пообещала мне сделать «парт-фотосессию» — в ней делают снимки отдельных частей тела, — а затем направить их в «Victoria's Secret». Если их примут, — как она сказала, — то я «действительно эксклюзив, который может стать одним из ангелов».
Это значит — разорвать контракт с домом моды Шанель на год раньше, — на официальных, вполне обоснованных условиях, — при которых дом моды не сможет потребовать с меня деньги обратно, а наоборот выплатит по каждому пункту, который был оговорен. Возможно, если я — такое важное для них официальное лицо, они наоборот меня только поддержат. Перед генеральным директором Шанель я всегда показывала себя только с самой лучшей стороны, сто показов в году — можно подумать, я только и делала, что носилась по подиуму. Да даже если меня не примут в «ангелы» на постоянной основе — один такой показ может обеспечить мировую популярность, при которой я могу пожертвовать контрактом ради новых предложений и, самое главное, ради начала в работы в любом из модельных агентств с мировым именем в Америке! После «Victoria's Secret» я стану эксклюзивом в модельном бизнесе.
Я рискнула остаться. Дико закрутившись в этих бесконечных делах, я даже не успела предупредить Греев об отмене своего прилёта, за меня это сделала Джеки. Я хотела поздравить Марселя по телефону через Доминику, но мне сообщили, что он уже уехал. Я хотела набрать ему, но мне не позволило... что-то. Вся моя готовность испарилась. Я вспомнила, что у него был мой номер, но он не писал и не звонил.
Восьмого августа пошив платья был окончен, а через десять дней я уже дефилировала в нём на подиуме, установленном на поляне перед дворцовым фасадом роскошного и величественного Лувра. Потом была парт-фотоссесия: Энсель и его парень Джош сами старались над ней. Они не переставали нахваливать мои бёдра и талию, а также сказали, что хотят себе такие же попы, как у меня. Это заставляло меня смеяться. Фотосессия проходила в Марселе: смотря вдаль, очерчивая взглядом горизонт синей бухты, я думала о моём Марселе. О нашем времени здесь. Понравилось бы ему сейчас, что я позирую двум нетрадиционным милым ребятам в купальнике? Джеки пристально следила за происходящей фотосессией, а затем выбрала фотографии моих лучших точек, столь нахваленных парнями.
Джеки заменила мне мать. Мало того, что первый год я жила в их доме, так ещё и постоянно чувствовала её поддержку и заботу обо мне, о моей карьере. Я взяла отпуск в конце августа, первую неделю посвятив своим организационным делам и внешнему виду. Я хотела лететь в Сиэтл на второй свободной неделе, но оказалась в шоке: отец позвонил мне и рассказал, что он и Айрин, мать Марселя, теперь... почти семья. Это заставило меня подавиться моим фасолевым супом и, ничего не понимая, попросить приехать Джефа Саммера из Канн и отвезти меня куда-нибудь забыться. Это было слишком для меня, возвращаться сейчас домой, зная, что... теперь всё немного иначе.
Не то, что я была не рада, что отец, наконец-то, не один. Это просто то, чего я никогда бы не ожидала от миссис Грей. Ой. Теперь... не миссис Грей? Долго я себя этим вопросом решила не мучить. Но не могла не задуматься о том, как чувствовал себя Марсель. Я знала, что... когда мы увидимся, — во что мне остаётся только верить, надеяться и ждать, — нам нельзя будет проигнорировать этот факт, обойти эту беседу. Я так не хотела новых сложностей для нас!
Энжел и Райли пытались изо всех сил меня расслабить, шутя и рассуждая о туфлях без каблуков, когда пошли со мной в салон красоты. Из Канн, буквально на следующий же день, приехал Джеф Саммер и решил напомнить нам, «детям моды», что такое веселье. Он повёл меня с девчонками, с Энселем с Джошем «оттягиваться», — как он выразился. В итоге мы оказались на матче. Я не ловила от просмотра никакого кайфа, только смеялась, слушая, как визжат парни и девочки обсуждают загорелые ноги бразильцев. Начали со скуки, а закончили знакомством с Ричи, кое-как пробравшись в крутой спорт-бар. Всю неделю он ухаживал за мной, как делали многие. Но после того битья посуды Марселя и того, что он не поздравил меня с днём рождения, мне стал противен каждый плюс и подарок Ричи. Я чувствовала стыд, хотела продлить отпуск, чтобы приехать к Марселю, несмотря на боль оттого, что он решил так, в отместку, проигнорировать меня...
Но пришёл ответ от «Victoria's Secret». Меня приняли в январский показ, который решит, смогу ли я стать «ангелом». Для этого весь сентябрь и половину октября я провела в репетициях главного «голого события в мире моды» и других показах Шанель. Помню, как в перерыве между моими выходами в осеннем дефиле, я позволила себе слабость и заплакала. Энсель был рядом. Я жаловалась ему, что люблю и ненавижу Марселя за то, что он не хочет вернуть меня. Жаловалась, что он даже смс-кой не поздравил меня с днём рождения.
На что Энсель сказал:
— Кэт, я постоянно бегал за тобой, желая рассказать, но ты, вроде бы, весь день была счастлива с тем Ричи и...
— И? — Торопила я, утирая потёкшую тушь под веками.
— Я подумал, что не должен тебе говорить.
— Что говорить? Энсель, не томи!
— Ты была так занята работой. Равно, как и сейчас... Мне кажется, это бы сбило тебя с толку.
— Просто скажи мне!
— Я всегда хочу для тебя лучшего, Катрина. Поверь мне. Я даже говорил с мамой, стоит ли тебе сказать. Она ответила, что это не самый подходящий момент, что не стоит...
— Энсель Вэндем! Просто скажи мне всё, как есть. — Я слышала, как мой голос дрожал.
Энсель глубоко выдохнул.
— Я видел, как Ричи стёр сообщение Марселя. Его же номер у тебя помечен «чёрным сердечком»?
Господи.
— Что? — Тогда я не могла дышать.
Я помню, как судорожно рыскала в кармане своей сумки в поисках мобильника, а потом нашла «чёрное сердечко» в заблокированных номерах.
Ричард Алес — последняя сволочь. Самое ужасное то, что теперь мне никогда не узнать, звонил ли он мне всё это время! Мне не узнать, что было написано в том сообщении, на которое я не ответила, потому что не прочитала. Чёрт! Надо было просто написать его имя в контактах, а не ставить эмодзи. Иначе бы этот урод не понял... Или он читал это сообщение?! Мне так хотелось кричать от досады. Казалось, что никто до меня не испытывал такой дисгармонии в эмоциях, в очередной раз.
Дориан! Зачем же у него мой рабочий мобильник?! Наверняка, я как-то звонила с него ему или Лили. Если бы Марсель позвонил мне на мой личный телефон, всё могло было быть иначе. Он всегда в моей руке.
Я поняла одно: работа — единственное, что спасало и поглощало меня, я уходила в неё, как в омут с головой. На выходных, в конце октября, я приехала в дом к Джеки, забив на Хэллоуин. Эта вечеринка никогда особенно не прельщала меня. В свой первый год здесь я ходила на неё в кожаном чёрном костюме женщины-кошки, а в позапрошлом в платье кровавой Мэри. Сегодня у меня не было настроения идти на вечеринку от Шанель, хоть я была «обязана», как официальное лицо.
Я пришла в дом к Джеки, где и узнала, что зимой я снимаюсь во второй рекламе для Шанель. На этот раз, вместе со спортсменом, выразившим себя в лучшем свете в каком-то чемпионате. Тогда я ещё не знала, что это был Ричи. Джеки хвалила меня, мою самоотдачу и трудоспособность, затем предложила выпить, впервые за всё время, спровоцировав меня на такой откровенный разговор, который касался меня лично, а не моей карьеры. Если бы не было вина, этот разговор, наверняка, ранил бы меня куда больнее. Я помню его практически слово в слово. Его завязала я, осмелев от вина:
— Как, Джеки? Как ты могла не дать Энселю рассказывать мне о том, что Ричард удалил сообщение? Ты понимаешь, всё это время я думала, что не нужна ему?! — Я хныкала, нежели говорила. Мне было тяжело. — Вдобавок к тому, что я не ответила Марселю, я ещё и не знала, что его номер у меня в заблокированных! Все эти месяцы, чёрт возьми...
Тушь текла и колола глаза. Я старалась утирать её пальцами и не размазывать по всему лицу. Джеки подсела ко мне ближе и по-матерински нежно погладила по голове. Я должна была, наверняка, как-то обидеться и злиться на неё, но не могла. Джеки — человек, который буквально подарил мне новую жизнь. Я не отрицаю, что работаю так, что мои костяшки пальцев на ногах стёрты в кровь, но именно она вселяла мне уверенность в себе.
— Тогда почему он не сказал вслух поздравление, когда у него была такая возможность, Кэтрин? Я не думаю, что на тот момент Марсель был настолько готов, как ты думаешь. Он только пытается жить правильно. Жить более лучшей версией себя, нежели той, кем он был.
— Я хочу, чтобы он был со мной. Учился жить дальше со мной. — Сглотнула я горечь. — Я очень хочу...
— Кэт, послушай, я бы посоветовала...
— Нет. Нет, я больше не могу ждать. Я возьму отпуск в ноябре и поеду туда. Ещё пара недель осенних дефиле для Givenchy и Celine — и я свободна.
— Ты забыла про ноябрьские фотоссесии для декабрьских выпусков Vogue и Cosmopolitan, один французский, другой бельгийский. — Я закатывала глаза, чтобы не застонать и тёрла рукой тяжелеющий от вина лоб.
— На них не нужно так много времени...
— Кэтрин...
— Ты не хочешь, чтобы я ехала к Марселю? — В её глазах была какая-то недосказанность. Меня бесило, что она так настойчиво пытается удержать меня.
— Я думаю, было бы лучше, если бы первый шаг был за ним. — Мягко говорит она.
— Я сама просила время. Я сама должна прекратить это. — Я считаю это разумным.
— Послушай, дорогая... — Она взяла мои руки в свои, крепко их сжала в своих ладонях. — Хорошо, я поняла тебя. Но пусть это будет не так, как будто ты вернулась только для него. Предположим, ты поедешь на рождественские каникулы... или раньше, ко дню рождения Айрин, например? Давай? В декабре? Как раз пройди все этапы подготовок для показа «Victoria's Secret», покажи себя с лучшей стороны, снимись в превью!
— В декабре же съёмка рекламы.
— Она займёт у тебя пару дней, а потом лети к Марселю. Может, за это время он первый образумится? — Она ободряюще сжала мою ладонь.
Мне нравилось то, что Джеки воспитывала во мне выдержку и гордость. Но меня не покидала мысль, что она что-то скрывает от меня. Когда я хотела продолжить разговор, в гостиную зашли Энсель с Джошем. Они были в костюмах оборотня и Дракулы, спросили — иду ли я, но я упрямо говорила, что нет. Тогда Джеки заявила, что я обязана — это, ведь, Шанель. Я согласилась. Парень Энселя, визажист, сделал мне макияж Клеопатры, какой был у Элизабет Тейлор в фильме про Антония и египетскую правительницу. Джеки вручила мне в подарок эксклюзивный костюм от Шанель, а Энсель за это время где-то раздобыл головной убор — парик, сотканный из серебряных нитей. На вечеринку мы приехали к часу и прогуляли до утра.
Весь ноябрь я сдерживала себя от порыва написать заявление о просьбе отпуска. Фотоссесии для журналов прошли в течении пяти дней, дальше были интервью. Уже девятого ноября вышло превью о моём участии в показе «Victoria's Secret», а на сайте Cosmo, — я даже не знала, — уже было закончено голосование «Супермодель по версии журнала Cosmopolitan по всему миру»: я заняла первое место. Это стало такой честью для меня. В конце ноября я получила вознаграждение на вечеринке Cosmopolitan, узнав — я сама не считала, — что за свою модельную карьеру успела побывать на обложке этого журнала, в разных странах, уже двенадцать раз. Репетиции на подиуме «Victoria's Secret» были самыми ответственными и напряженными для меня. На каблуках, размером двадцать сантиметров, нужно было пройти уверено, красиво и не смея споткнуться. Первые месяцы осени — это, правда, было адом, но сейчас я уже была вполне устойчива. Но, когда на мобильнике рядом с датой, появился декабрь-месяц, мне захотелось плакать от счастья.
Сегодня — первый день и единственный, как мне пообещали, — день съёмок рекламы. Я приехала с небольшим опозданием, чтобы наверняка избежать каких-либо разговоров с Ричи. Кроватная сцена съёмок окончена, в перерыве выпито две чашки латте, я успела принять душ. Новый макияж, причёска — всё нужно успеть за двухчасовой перерыв, что у моего визажиста получается очень даже неплохо. У меня остаётся пятнадцать минут, в которые я, поправляя на себе очередной наряд, получаю сообщение от Джефа: он собирается ехать на рождество в Сиэтл домой и спрашивает, взять ли мне билет на завтра. Я знаю, что тянуть больше нечего и отвечаю «да». Когда я говорю об этом Энселю счастливой улыбкой, то замечаю хмурого парня — Ричи — в дверях гримёрной. Исчезни, тварь.
— Смотри, не забрасывай спорт и не ешь рождественской индейки! У тебя показ бельишка в январе! — Обнимал меня Энсель и смеялся.
— Главное не есть сладкое. Индейка — самый диетический продукт. — Вмешался Ричард, пытаясь ободряюще улыбаться мне. Я посмотрела на него убийственным взглядом. Энсель неопределённо кивнул и вышел, стукнувшись плечом о плечо Ричи. Футболист скривился:
— Этот придурок рассказал тебе? Наверняка, из ревности. Хочет меня и ревнует к тебе. — Он улыбается так похабно, что у меня сводит желудок.
— Единственный придурок — это ты. Я уже говорила тебе, что мои личные отношения — не твоё собачье дело, во всех смыслах. Ты поступил не просто подло, ты поступил гадко и непростительно. Это чертовски неприятно — сниматься с тобой в столь интимном качестве. Вообще, в каком бы то ни было! Мне противно! Забирай свои грёбаные ключи от машины и больше никогда не пытайся заговорить со мной. — Практически шиплю я и, прежде чем, пройти мимо него, буквально вдавливаю их в его ладонь. Я достаточно зарабатываю, чтобы позволить себе крутой автомобиль — у меня есть свой. Узнай я раньше о том, что он настолько подлый чёрт я бы вернула ему эти ключи раньше. Нужно было вообще их не принимать.
День съёмок рекламы я буквально доживаю и не испытываю особой радости, когда узнаю, что ролик появится уже послезавтра. На вечеринку в честь превью рекламной компании я идти отказываюсь. Никто больше не удержит меня. Завтра самолёт, а послезавтра — я буду в одном городе с ним. С моим Марселем.
Марсель
— Я нормально выгляжу? — Спрашивает Леа, поправляя небольшие кудряшки, спадающие на щёки. Её волосы длиннее, чем раньше, но удерживают завидный объём. Она прекрасно выглядит.
В сентябре ей сделали операцию, которая полностью гарантировала ей выздоровление. В последующие месяцы осени у неё был сложнейший реабилитационный период, но она держалась: меня поражало, насколько сильной она может быть. Вытерпеть столько боли, столько эмоций и выплыть. Леона много раз повторяла мне: «Это потому, что ты рядом», чем заставала меня врасплох всякий раз.
— Ты — ужасно. — Лгу я, улыбаясь. Она закатывает глаза. — Но для всемирных извинений за прошлое, перед моей матерью и Гленном довольно мило.
— Ничего, что я приду с тобой в её день рождения?
— Моя мама спокойно к тебе относится, ты знаешь это. Меня даже это несколько обижает. — Смеюсь я.
— Айрин очень заботливая. Мне от этого так... так неловко. Всякий раз, когда она приходила, мне хотелось спросить, зачем она это делает. У моей матери получается заботиться обо мне менее искренне, чем у неё. — Грустно усмехнулась Леона, зачем обернулась ко мне. — А ты? Ты не будешь переодеваться в костюм?
— Зачем мне костюм? Я и так вершина секса.
Леа снова заводит глаза за орбиты и продолжает настаивать на костюме. Зачем? Мама говорила, что будут только Кристиан и Ана... Ну, ещё Лили с Дорианом обещались. А вот Доминика и Армэль решили посмотреть, не устроят ли им обе девочки какой-нибудь непредвиденной диверсии: при хорошем раскладе, они должны быть.
Возможно даже, что пожалует отец: Кейтлин, как могла, заставляла их с матерью поддерживать дружеские отношения, ради детей, или просто в знак уважения. Вряд ли мой отец мог похвастаться чрезмерным уважением к Гленну, да и к маме оно у него поубавилось, но он стал... терпимее, значительно терпимее. Все в нашей семье стали более спокойными, или пытались такими быть. Я был счастлив, когда мама приходила в больницу и поддерживала Леону. Она чувствовала себя ненужной и потерянной, но мама заставляла Леа поднимать опущенные руки.
Сейчас ей, мисс Хейз-Эдвардс, в протяжение трёх месяцев запрещен целый список продуктов, сауны, бани, ультрафиолетовые лучи и солярии, облучение какими бы то ни было волновыми приборами и перелёты: сканер, который нужно проходить, когда садишься в самолёт, также противопоказан. Мне нравится, что, несмотря на массу запретов, она держится. Нравится, что она стала смотреть на жизнь более легко, болезе позитивно.
Мне нравится, что я стал для неё, как и она для меня, кем-то... другим. Другом, что ли? Не знаю. Вряд ли. Просто теперь я не чувствую былой неловкости, которую ощущал тогда, в свой первый разговор с ней, в её квартире. Не то, что той ненависти, не то, что той бешеной злости. Увидев её на смертельном одре я вдруг понял, снова, так остро осознал, как хрупка человеческая жизнь, как она может закончиться в любую секунду, а в былое время ты просто не смог... не успел... не сделал хоть что-то. Я подумал о том, что всю жизнь бы жалел, если бы не узнал о её болезни и не смог помочь. Я бы терзался этим на протяжении долгих лет, как сейчас счастлив за то, что она практически воскресла. Она — морально воскресла, а физически восстанавливается после тяжелейшего периода в её жизни.
Леона уже неделю живёт у меня в особняке, ожидая окончания ремонта в новом доме Хейзов. Дора продала квартиру и сейчас живёт у подруги, а я, объединив деньги, вырученные ею от продажи квартиры, со своими вкладами, помог им приобрести дом в лесном и атмосферно более-менее чистом районе Сиэтла. Леона обещала меня убить, когда узнала об этом, но я сказал: «Будет лучше, если ты просто съедешь». Мы долго смеялись над этим, а после она каждый божий день узнавала об успехах рабочих и торопила их.
В итоге, именно она смогла уломать меня переодеться в грёбаный костюм. Я презирал костюмы, я ежедневно был вынужден надевать их в офис. Они мне приедались очень быстро. Рваные чёрные джинсы, футболка и кожанка — вот, всё что мне нужно. Я давно понял, что украшаю сам себя. Единственное, что я любил оставлять неизменным, это умеренную щетину и хорошо стриженые волосы. Ах, да: я практически не снимал часы, потому что ненавидел опаздывать. Но когда нужно идти куда-то с Леа — это очень сложно.
Когда я уже затянул ненавистный галстук и прошёл к своему туалетному столику, чтобы подушиться духами, то увидел пропущенный от Лили. Я улыбнулся, прежде чем набрать её: она не ответила не в первый раз, не во второй. Странно. Лили Грей отнеслась с повышенной холодностью к тому, как я забочусь о Леоне. Её она вымораживала, даже будучи смертельно больной. Лили говорила, что я посвящаю ей слишком много времени и даю ей лишнего, того, чего она не заслужила, но Лили просто не могла до конца понять меня, в отличие от Дориана.
Он помнит, как эта девушка влияла на меня. Помнит, что Леа не бросала меня в болезни, правда, менее смертельной, ни на минуту. Я думаю, что в те часы, она была со мной совершенно бескорыстной и настоящей, именно тогда я и влюбился в неё. Леона подарила мне много огня, прежде чем разрушить меня на долгие годы, но то, что произошло с ней, собрало меня в её отношении по кусочкам, но теперь в другую мозаику. Она никогда не сможет стать моей любимой женщиной снова, но она стала человеком, в котором сосредоточены обе мои стороны: хорошая и плохая. Я всего лишь хочу помочь ей уйти от меня в новую жизнь не просто раздавленной, каким она выкинула меня, а более цельной, понятой, уверенной в себе. Я не хочу, чтобы она ставила на себе крест и превращалась в двуличную особу, не имеющую одного, единственно важного стержня — собственной личности. Потеряв её, я был обезличен, я был вне контекста существования, я был за пределами самого себя. Я всего лишь хотел, чтобы её мания обо всём жалеть и ненавидеть, досаждать из ненависти, отпустила её.
В автомобиле я сидел впереди за рулём, она уместилась на пассажирское место рядом. Я вспомнил свою истерику, то, как распинался перед ней, но за своим эгоизмом она тогда не могла полностью осознать мои слова и услышать их. Сейчас между нами всё было иначе. Мелкий декабрьский пух падал с тёмного неба и бесследно таял во влажном асфальте. Свет фонарей сочился в окна, создавая такой странный покой в салоне. Что-то трепетное вдруг ёкнуло в моей груди, но я попытался выбросить это чувство немедленно. Что это было?
— Всё это время... я не спрашивала, ибо ты был слишком занят моей проблемой, я не хотела грузить... и, в итоге, у нас не получилось поговорить... — Леона ломала пальцы, явно специально медля, но я уже знал, о чём она хочет поговорить.
Кэтрин.
— Она вернулась к тебе? — Тихо спросила Леона.
— Нет. — Ответил я, стараясь подавить дрожь в голосе.
Леона посмотрела на меня, пока я сильнее сжимал в руках руль.
— А ты? Ты не пытался вернуть её?
— Я слежу за её карьерой. Кажется, она слишком увлечена ею, так что... вмешиваться сейчас, как мне думается, глупо.
— Дешёвая отмазка. — Проницательно, как и всегда, отметила Леа.
— Я был занят тобой и твоим лечением, помимо прочего, у меня бизнес...
— Первая отмазка звучала лучше. — Сморщилась она.
— Блять. — Шикнул я, и вплёл руку в волосы, чтобы сдержать звериный рёв. — Это не отмазка — меня притормозил тот парень, в рекламе... Я видел их фотографии в прессе. Да и в своём ебаном инстаграме... он выкладывал вечеринку в честь её дня рождения. Концерт какой-то. Матч. И она, блять, с ним повсюду! Он — футболист. — Я стиснул зубы, вспоминая Ричарда Алеса, добела сжимая руки в кулаки. — И ещё много всякой другой херни, которая произошла до него! Всё это смешалось — всё запутано и сложно между нами! Я не знаю, когда у меня лопнет терпение. Меня самого бесит, что я уже не тот блядский грубый романтик. Я просто взвешенный и ахуенный Марсель Грей.
— Марсель... — Рассмеялась она, но я услышал слёзы в её голосе. — Сейчас ты как раз тот, каким... каким я узнала тебя впервые. Прежде чем разрушила, прежде чем поступила так, как не смела, поступать с тобой, зная твои чувства и твою преданную любовь ко мне, которую я предала.
— Леона... — Я хотел прервать потоки откровений между нами, но она подняла руку, прерывая меня. Я старался вести ровно, не отрывая взгляда от дороги.
— Марсель, послушай! Всё, что сейчас ты мне сказал — страх перед таким же предательством. Страх, что Кэтрин смогла бы поступить с тобой так же, как я с тобой... ты веришь всяким слухам и снимкам, которые можно подделать, но не хочешь услышать правды, потому что боишься, что это в очередной раз разрушит тебя. Я знаю, как тебе сейчас странно слышать это от меня, но Кэтрин — другая, ты прав, а я... — Она всхлипнула, достав платок из клатча, и зажала им кончик носа. — Да, я была просто стервой, мне очень стыдно. Очень стыдно. Я готова извиниться перед твоей мамой, но... перед Гленном... Я извинялась перед ним раньше, потому что должна была оправдать тебя. А сейчас я у него прощения не попрошу, ибо он использовал меня не меньше моего. Я скрыла это от тебя, но я уже давно знала, что у него какая-то необузданная страсть к твоей матери. Я думала, что у них это всё давно началось, но... я заблуждалась. Познакомившись с Айрин, я поняла, как заблуждалась. Она слишком честный и чистый человек. А Гленн вел себя со мной, как мерзавец, лицемер. Но это наше дело. Я мерила Кэтрин по нему. Я была уверена, что она так же играет с тобой. Всё, что я делала, пытаясь разлучить вас, было не только из-за того, что я хотела вернуть тебя... себе. Я считала, что она хуже, гораздо хуже, чем она есть. — Её шепот едва слышно. — Просто я не видела очевидного, не верила, что ты можешь полюбить кого-то, кроме меня... такие чувства, Марсель. Пойми, Кэтрин не могла отпустить тебя из своих мыслей. Она не могла взять и разлюбить тебя, понимаешь? Этого просто не могло произойти! Это чушь. Ты понятия не имеешь, Марсель, как трудно разлюбить тебя... как это... невозможно. Невозможно, даже если ничего больше невозможно между тобой и любящей тебя женщиной. Но с ней — это не тот случай. С ней возможно. — Леа часто закивала и прикусила губу, подавляя слёзы.
Мы уже пять минут сидели в автомобиле, застывшем на подъездной дорожке у дома Гленна, и я не мог пошевелиться, не мог ничего сказать. Я просто слушал её судорожное дыхание и слабый плач. Молча ждал, пока она успокоится, пытаясь взвесить каждое её слово. Приоткрыл окно, чтобы прохладный воздух снял покраснение щёк, с которых она утирала слёзы и потёкшую тушь. Я верил Леа. Впервые, я мог похвастаться тем, что верил ей снова. Когда она заглянула мне в глаза, сомнений в этом не осталось. Да, я пытался подарить ей душевный подъём, находясь рядом с ней в эти тяжелые дни для неё, но я не ожидал, что она сможет мне дать его взамен! Я вдруг вновь поверил, что нужен, что всё ещё нужен Кэт. Ибо там, где всё было по-настоящему, поле не может быть сожжено до конца.
— Пошли. Ты ведь не любишь опаздывать? — Слабо улыбнулась она. — Я уверена, что завтра же ты полетишь в Париж. Убедишься, что я адекватна, несмотря на то, что не такая стерва, как раньше... и улетишь. — Тихо засмеялась она.
— Леона. — Тихо прошептал я. — Спасибо. Спасибо, правда.
— Тебе спасибо. Я воскресла из мёртвых физически, теперь пытаюсь воскреснуть сердцем. — Слабо улыбнулась она. — Мне очень хочется верить, что это удаётся.
— Удаётся. — Кивнул я.
— Благодаря тебе. — Мягко добавила Леа, прежде чем первой оторвать взгляд, сильнее запахнуться в пальто и выйти из автомобиля.
Я поспешил догнать её, и пока мы поднимались по ступеням особняка, я уже подумывал о том, на какое время забронировать билет. Леа хотела позвонить закоченевшей рукой в звонок, но я опередил её и распахнул дверь.
— Как некультурно! — Леона фыркнула, сдерживая хихиканье.
— Гленн сказал, что это теперь и мой дом тоже, так что пусть со...
— Марсель! — Мама вбежала в холл, её глаза светились счастьем и она крепко обняла меня, прежде чем пожать руку, и одарить каким-то... растерянным взглядом Леону. — Оу, как хорошо, что вы пришли... вместе.
Кажется, ей это не слишком нравится.
— Мам, всё в порядке? — Поинтересовался я, смотря на её застывшее выражение лица.
Из кухни донеслось, всколыхнув моё сердце:
— Айрин, я могу взять красные бокалы для вина?
Блять. Я с немым вопросом уставился на маму. Она медленно кивнула, слабо растягивая губы в улыбке, смотря то на меня, то на Леону.
Чёрт. Что это значит?!
Это всё происходит прямо сейчас?
Со мной?
На самом деле?
Я никогда не мог представить себе, что это произойдёт так внезапно. Она подкралась ко мне, как может подкрадываться только любовь: внезапно, беспощадно, незаметно. Она атакует прямо на месте, не оставляя времени на раздумья. Вот она, совсем рядом, за стеной... Моя Кэт, моя жизнь, моя настоящая любовь. Сейчас, если я ещё жив, если я не сплю и всё это наяву, это великое чудо свершится. Я увижу её, увижу её и пойму окончательно, как скучал по ней. Осознаю её тоску. Я поцелую её, как никого и никогда не целовал раньше, обниму так, чтобы не позволить ей больше ускользнуть от меня.
— Леа, ты можешь уехать? — Спросил я через несколько секунд, обернувшись к ней. Она в недоумении уставилась на меня.
— Что? — Что, блять?
— Марсель! — Вспыхнула мама. — Разве так можно?
— А что? Кэтрин этого не... — Я прерываюсь, когда слышу, как что-то со звоном падает на кафель.
Раскат разбивающегося стекла, её резкий вдох, её слабый полустон или... какой-то тихий, хриплый, неопределённый звук, как будто я ударил её. О, боже мой. Она всё неправильно поняла. Она блядски неправильно всё поняла. Я вижу это по её разочарованному, ужаленному взору, направленному на меня и вижу, когда она убивает глазами Леону. Она даже не обратила внимание на посуду, Айрин кашлянула и Кэтрин буквально села на колени, чтобы её собрать, а я немедля подошёл ближе, чтобы помочь ей. Наши пальцы соприкоснулись и она дёрнулась, как от пореза. Ни слова не говоря, она снова споткнулась взглядом о мой и бросив осколки на пол, умчалась по лестнице наверх.
— Мама... — В беспомощном недоумении проговорил я.
— Иди. Скорее, догони её. — Кивает она, и я стремглав мчусь следом.
Дверь в комнату Кэтрин закрыта — там пугающе тихо, но я не теряю времени и парой ударов выбиваю замок. Кэт, моя Кэт, сексуальная и похорошевшая, но такая растерянная и уязвлённая, стоит у окна и буквально падает на подоконник, когда я вхожу в её комнату, но удерживается на своих стройных ногах, которые так часто оплетали мою талию.
Мы смотрим друг на друга, кажется, вечность. Нет слёз на щеках, они уверенно замерли в её прекрасных глазах. Юбка её платья, идеально подчёркивающего фигуру, перепачкана кровью, ибо она сжала её, как спасительный канат. Между нами тихо. Очень тихо. Наше неровное дыхание, шум крови, которая бурлит в нас с ещё большей силой, чем при оргазме, отточенный ритм сердец — единственное нарушение тишины. Я рассматриваю её, наслаждаясь моментом и жадно глотая губами воздух. Она та же, но изменилась. В ней нет и намёка на неуверенность в себе или легкомысленность. Это состоявшаяся в себе, прекрасная, молодая девушка, к которой меня влекут все высшие силы. Она такая прекрасная.
Эти бёдра — лучшие бёдра в этой вселенной. Они круглы и очерчены, несмотря на то, что ноги стройнее, намного стройнее, чем раньше, как и её превосходная осиная талия. Я вижу под тонкой тканью платья рельефы её трудов, я вижу её резко поднимающуюся и опускающуюся грудь, которая так упруга, которая стала такой... налившейся и сочной, уже не просто по-девичьи прекрасной. Я смотрю на её приоткрытые пересохшие губы, каждый контур которых — мой. Я вижу её глаза, в которых хочу раствориться раз и навсегда. Я хочу, чтобы сейчас она стала моей. Немедленно — моей, на вечность, даже если вечность один этот вечер, одна эта ночь. Неужели она не видит того же, что вижу я? Я — полностью её, как и она — полностью моя. Каждым контуром, каждой частичкой своего великолепного, нежнейшего тела. Я молю её взглядом поговорить со мной, я желаю услышать хоть немного того трепета и нежности, который она вызвала во мне сейчас, но вместо этого, несмотря на ласковый взгляд, она твёрдо произносит:
— Я устала слушать тишину. Я могла бы слушать её наедине и без тебя. Говори, или... Либо ты уйдёшь, либо я.
Блять. Нет. Нет. Это так больно. Нет. Я ждал сейчас чего угодно, но не этого, нет! Мне кажется, что моя голова сейчас взорвётся на мелкие обломки, как те несчастные бокалы. Сердце бешено бьётся в груди, впадая в паническую атаку. Я отвожу от неё взгляд, пытаясь совладать с эмоциями и перевести дыхание, но вместо этого кипячу взором в стену. Ещё секунду назад мне казалось, что она снова моя. Практически полностью в моей власти, такая же нуждающаяся во мне, как и я в ней, но на самом деле... Я жмурюсь, не в силах развернуться. Всё моё тело заряженное и омертвелое одновременно. Желваки играют по лицу, подстраиваясь под изломанный пульс. Я громко вдыхаю. Хочу найти слова, но ничего не идёт в голову. Теперь моя очередь сходить с ума оттого, что всё не так, не так, как я надеялся, не так, как я верил...
— Я не могу говорить, когда ты так далека от меня. Мне трудно даже смотреть на тебя. Особенно сейчас.
— Мне тоже. Мне тоже трудно, Марсель. — Говорит она, и её голос дрожит, пока новый луч надежды вспыхивает в моём сердце. — Но я смотрю на тебя. Смотрю, потому что ждала этого момента очень долго, чтобы сейчас бояться боли! — Её голос срывается на крик и меня пронзают тысячи стрел.
Я обращаю на Кэт взгляд, видя на её лице так много эмоций, по которым скучал. Они буквально ослепляют меня и обжигают, как раскалённый металл, льющийся густой смесью на моё окоченелое сердце.
— Кэт... — Я сокращаю расстояние между нами, но она только сильнее вжимается в окно позади и резко вдыхает. Её тело, её преступно роскошное тело полностью подчинено ей. Блять, зачем она пятится от меня.
Господи, это смешно! Но не так, как, на самом деле, просто...
— Это просто мучительно. — Констатирую.
— Что именно? — Она сглатывает.
— Стоять, смотреть друг на друга и ничего не делать.
— А чтобы ты предложил? — Её голос дрожит: я клянусь, я вижу этот румянец, по которому так тосковал.
Кошка, у меня так много вариантов. Для начала тебе нужно раздеться, а дальше мы решим, я обещаю. Я вижу, как ты этого хочешь, пятишься от меня, потому что ощущаешь то же самое. Бешеное притяжение между нами, которое сшибает тебя с ног.
— Я бы хотел... — Останавливаю сам себя. Нет, она сама должна сознаться мне в этом.
Глаза Кэтрин расширяются, а бровь чуть выгибается в безмолвном вопросе.
— Трахни меня. — Говорит она полушёпотом, и я не могу сдержать выдоха.
Я всматриваюсь в её глаза, а затем опять опускаю взгляд на розовый нежный рот. Неужели, это то, что я слышу на самом деле?.. Или я просто так сильно хочу услышать это? Господи, она должна это повторить, я готов взять её прямо на это грёбаном окне.
— Что? — Мягко уточняю я.
— Может, сначала, присядем? — Серьёзно, блять?
Охренеть.
Ты ебанутый, Марсель. Чертовски.
— Да, да... Конечно. — Я часто моргаю, соглашаясь, и не могу не заметить полуулыбку, пробежавшую по её губам.
Кэтрин садится на край постели, видимо, только сейчас замечая, что запачкала юбку и неодобрительно морщится на саму себя. Я беру её руки в свои, без всяких прелюдий за запястья и еле слышно произношу.
— Надо обработать порез...
— Уже всё нормально. — Едва слышно говорит она. Её руки холодные и дрожат. — В смысле, пострадало больше всего моё платье... — Она нервно облизывает губы, смотря на то, как я продолжаю держать её руки в своих, даже не думая отпускать.
— Всё равно нужно обработать порез.
— Забудь о нём. — Она вырывает обе руки и скрещивает их на груди, съёживаясь, и я виню в этом себя, обзывая самыми кончеными словами.
— Прости, я не думал, что тебе будет неприятно...
— О, пожалуйста, замолчи. — Она закрывает лицо руками, но не сильно, чтобы не испортить идеальный макияж. — Мне неприятно то, что я увидела. Господи, скажи, что мне показалось, что ты пришёл сюда с ней...
— Я... — Пытаюсь начать говорить, но не выходит.
— В чём дело? — Я слышу голос Гленна и у меня, как и впервые, появляется желание дать ему в челюсть. — Почему сломана дверь?
— Я закрывалась от Марселя, а он снёс замок, ничего особенно. — Быстро говорит Кэтрин и поднимается на ноги. — Пап, проводи Марселя к столу, мне нужно переодеться. Срочно. — Она даже не смотрит на меня, обращаясь к отцу, но в её глазах столько мольбы.
Что-то мне подсказывает, что если я уйду сейчас, она расплачется. Я так не хочу этого! Чёрт возьми! Почему мама просто не могла держать этого пса при себе?! Я хочу остаться, но он уже стоит у меня над душой. Я смеряю его убийственным взглядом и иду мимо него, перешагивая, чуть ли, не перепрыгивая ступеньку за ступенькой, двигаясь по направлению к столовой. Мне больно, хочется бить грушу, но эта цель быстро сменяется другой, более живой и просящей моих кулаков, фразой:
— А где Кэтрин? — Мне хочется накинуться и уничтожить Джефа, ебаного, Саммера.
И он здесь, мать его так. Я прохожу мимо него, игнорируя и когда только сажусь рядом с ним, напротив отца, шиплю ему на ухо.
— Отходит от оргазма со мной.
Солнышко-разъёбушко Саммер краснеет, а отец прячет ухмылку в кулак. Кристиан, округлив глаза, смотрит нам меня. Меня практически разбирает истерическим смехом. Блять, если бы я увидел его раньше с Кэтрин, она бы и впрямь отходила от экстаза долго, очень долго. До самой своей блядски счастливой старости рядом со мной. Но вместо этого... Кстати, где мама с Леоной? Надеюсь, она уломает её уехать, потому что я уложу сегодня Кэтрин под себя.
И мне будет, блять, плевать на всё.