bad drugs
You run through me like bad drugs, yeah
Tearing me to pieces, prying on my weakness
Марсель
Сентябрьский дождь стучал в окно. Моё сердце подстраивалось под переменный звук падающих капель, я пытался выглядеть собранным и спокойным, но из-за головной боли мне это давалось с трудом. Мигрень. Бессонница. Это так часто терзает меня. Я даже и не пытаюсь бороться за здоровый сон - это бесполезно, - поэтому я взял в привычку возвращать себе бодрость кофе.
Заседания сменяли деловые обеды, встречи — конференции, собеседования — серые рутинные бумаги: круговерть моей жизни с августа не напоминала калейдоскоп. Скорее колодец, в который по крохе воды, день за днём, падали мои дни, в темноту и пустоту.
Я старался прийти к внутренней гармонии. Но ни черта. Мне приходилось заново бороться с плохими привычками, порывы к которым возникали в моей голове и напоминали о себе, норовя сбить с пути. Я пытался предотвращать их: чтобы не ехать в бар и драться с кем-нибудь, я занимался в спортзале, бывало, что ночи-напролёт, пока совсем не обессилю. Когда мне хотелось выпить, я заглушал это желание кофе и разговором по телефону с Мурато Гонелли. За эмоциями, теплом и поддержкой я шёл к Теодору и Кейт: малышка Лана, которой недавно миновал год и девять месяцев, — болтала без умолку. Моему восхищению не было предела, когда я, среди детского лепета, впервые услышал своё имя.
Сейчас, сидя в офисе, я старался думать о ней, чтобы поднять себе настроение хоть немного. Она всегда была счастливой, когда видела меня. Просила у меня мороженое во время прогулок, прекрасно зная, что я никогда не смогу ей отказать. Рэйчел ревновала к Лане мать, что выглядело смешно и глупо, и я часто дразнил её за это. Лана — просто прелестное создание, и я не думал, что смогу так сильно полюбить этого ребёнка. Свою сестру.
Самое, что ни на есть, главное — счастье отца, его сияющие глаза. Я был рад видеть его счастливым и довольным. По-настоящему довольным и благодарным за то, что Кейт простила его и приняла. Они планировали официально заключить брак — это я считаю правильным — поэтому мягко подталкивал их к этому шагу.
Может показаться странным, чертовски странным, но я считаю это необходимым: у них чудесная малышка и официальный брак мамы и папы во многом облегчит ей жизнь в будущем. Не так просто быть мисс Грей, — да и мистером тоже, — но я уверен, что нет ничего, с чем бы эта красивая, упрямая болтушка не справилась бы в будущем.
В доме Гленна с мамой, заботящейся о нём, я не чувствовал себя столь же комфортно. Видимо, потому, что отец девушки, которую я люблю, любит мою мать. Ситуация, как по мне, не блистала ничем таким, что может привести в восторг, но мне нравилось наблюдать за их отношениями, оставаясь в стороне. Надо отдать должное: Гленн Рид смягчился с появлением Айрин в его жизни. Особняк успел перевоплотиться в уютный и милый. Раньше он отталкивал меня излишним холодом и стерильным «стилем», единственное, что привлекало меня в нём — Кэт.
Да и сейчас, в этот дом я приходил лишь для того, чтобы часами просиживать в её комнате. Лёгкая степень мазохизма, но это помогало мне жить: я любил смотреть её детские фотографии в альбоме, стоящем на полке между книгами Саган и Миллера; как зачарованный, я смотрел на красный лак для ногтей, который находился на тумбочке отдельно от тех, что лежали на трюмо.
Видимо, именно этим лаком она красила ногти, когда ещё была здесь. Я нюхал её Versace, вспоминая нашу Италию. Я смотрел на то, как солнце опускалось за крыши домов, представляя, как она наблюдала за этим из этого же окна. Я не выпускал из рук её подушку, сидя на кровати, на которой я так бесстыдно трахнул её. В последний раз. Эта комната была для меня хранителем воспоминаний, боли и удовольствия одновременно.
Сидя в офисе, я только и думал о том, что хочу сегодня же прийти в дом Гленна. Мой последний визит состоялся в день рождения Кэт, около трёх недель назад. Всё это... закончилось неловко. Я написал ей смс, но она не ответила мне. Это ещё раз подтвердило, что она не хотела бы возвращать наши отношения. Или... была не готова? Я не знаю.
По произошедшему инциденту, я вдруг сам понял, что не готов. По крайней мере — не был, особенно на тот момент. Сейчас так глупо я бы не поступил. Мы с мамой и Гленном сидели за столом и обедали, а в самом начале трапезы Рид сказал тост в честь своей дочери. Я чувствовал трепет и не прекращал представлять её с нами: вот, по правую руку от меня — не пустой стул, а она, моя Кэт. Она сжимает своими пальчиками мою ладонь, потому что взволнованна и тронута словами отца. Я наклоняюсь, шепчу ей на ухо, что люблю её. Скажу, что готов помочь всем его пожеланиям счастья и успеха сбыться. Пошучу, куда ей ещё больший успех? Она обнимет меня, тихо хихикая себе под нос, и поцелует, забыв о том, что за тост надо было выпить.
Но всё не так. Всё было чертовски не так.
В течение обеда Гленн спросил у меня: поздравил ли я Кэтрин? Я моментально почувствовал непомерное раздражение. Мне тогда хотелось фыркнуть, мол, как он может сомневаться в этом? На удивление себе, я удержался от колкостей и ответил односложным «да», потом добавил, что «ответа не получил». Тогда Гленн на некоторое время вышел из гостиной, а потом вернулся с мобильником, без всяких договорённостей со мной, приложил его к моему уху, сопроводив словами: «Тут есть кое-кто, кто безумно хочет тебя поздравить...».
Сейчас — мне смешно от моей же реакции, но в тот момент волна паники, такой величины, которую я не ощущал никогда, охватила меня. И когда я услышал её голос: «Да? Кто это? Говорите...», то перевернув что-то на столе, рванул из комнаты, а потом и из особняка. Умчался прочь, как ошпаренный. Я был блядски не готов. Моё сердце прожгла боль. Она опалила меня и расползлась по всем уголкам тела, заставив нервы скукожиться, а вены натянуться канатами. Вино, глоток которого я успел сделать, стояло в горле, вместе с комком нерастраченных эмоций. Я не ожидал такой бомбы за воротник, я почувствовал себя безумцем, которому с трудом удавалось сдерживать крик.
С тех пор я не встречался с матерью и Ридом. Не приезжал в особняк. Он разрушал меня и напоминал мою боль, волнение и панику, но никто и ничто не могло отменить того факта, что я скучал. Чертовски скучал по ней, по моей фантазии, моему наваждению, моему ребёнку, моей любви. Находясь в той комнате, я приближался на полшага к ней, к своей девочке, которая была самой частой мыслью в моей голове, самым светлым помыслом. Я должен что-то сделать, чтобы хоть на мгновение быть ближе. «Сегодня я опять поеду туда», — это решение не подвергалось сомнению. Моё воспалённое сознание нуждалось в разгрузке.
Я был уверен, что поеду, что сделаю это в течение следующего часа, но под конец рабочего дня Кэйси постучалась в мой кабинет.
— Марсель. — Приятно улыбнулась она, чуть наклонив голову в проёме двери. — Прошу простить, но к тебе незапланированный визит по личному вопросу.
— Кто? — Нахмурился я.
— Мисс Дора Хейз. — Через секунду ответила она, опустив взгляд на свой блокнот.
Блять. Вот это новости!
Несколько секунд я не мог ничего сказать, пытаясь поверить её словам. Надеюсь, это не розыгрыш или ещё какая-нибудь чушь в этом роде. Не то, чтобы я поражался наглости женщин по фамилии Хейз, но... что? Что, блять, должно было случиться, чтобы тётушка Леоны решила прийти ко мне? Помнится, мисс Дора была первая в списке «против», когда у меня начались отношения с её беспутной племянницей.
А теперь, она заявляется ко мне в конце рабочего дня, для... Для чего?
— Проси. — Я киваю Кэйси, и она поспешно уходит.
Не то, чтоб мне прямо уж не терпелось узнать: «зачем Дора явилась?» — я просто помню, как далеко она живёт отсюда. Возраст и путь, что она проделала не уважать было бы просто глупым свинством и непочтительностью. Я не настолько мудак, каким мудаком была она в отношении меня.
В конце концов, если тётка шлюхи мне надоест, я просто выставлю её за дверь. Дел-то.
Она не заставила себя долго ждать. Спустя пару минут, на алом кресле, прямо предо мной сидела приятная женщина с поникшим и заискивающим выражением лица. Я едва узнавал в этой кроткой, спокойной даме — ту безудержную истеричную особу, которая защищала свою племянницу не от тех парней. Каждый свой приход в квартиру Леа я планировал так, чтобы не встречаться с этой противной женщиной. Нередко я прогадывал, и тогда она нам двоим ебала мозг, но Леа заставляла меня забывать об этом, когда залезала на меня. Я непроизвольно сморщился.
Поздоровались мы с Дорой коротко и без церемоний. Она поняла, видимо, по моей холодности и механичности, что я помню её, несмотря на прошедшие годы. Я пытался вычеркнуть из памяти самые тяжелые моменты нашего знакомства с ней, чтобы выглядеть спокойным:
— Ну, что же... чем я вам обязан, мисс Хейз?
— Ничем. Вы не обязаны мне ничем, Марсель, равно как и моей племяннице.
— Я знаю, что не обязан, особенно племяннице. Я просто пытался быть вежливым. — Неопределённо пожимаю плечами. — Но вы пришли ко мне. Вряд ли для того, чтобы довольствоваться моими любезностями.
— Верно. — Женщина опустила взгляд. — Марсель, случилось кое-что... почти непоправимое... Я очень боюсь за Леону. Думаю, вы злы на неё и не без причины, но...
— Я не зол. Мне просто всё равно. — Холодно сказал я.
Пауза на некоторое время повисла между нами. Женщина поднялась с кресла и быстро последовала к двери, закрывая рукой лицо.
Блять.
Блять, судя по всему, я мудак.
Нет! Я должен дать ей шанс договорить, если это не никому ненужные извинения.
— Подождите! — Подорвался я изо стола. — Подождите. Сядьте, прошу вас!
Кажется, я вечность стоял и терпеливо ждал, как поступит застывшая на полпути элегантно одетая женщина. И она вернулась, тщетно пытаясь утереть безудержные слёзы.
— Простите. Я был резок. У меня плохое настроение, и оно портится ещё больше непроизвольно в разговорах о вашей племяннице, которая использовала меня. — Тараторю я. — Например, она, прикрываясь смертельной болезнью, вынимала мои деньги, трахаясь с так называемым «братом». С тем самым, с которым спорила на меня.
Я старался сдерживать гнев, для этого мне было просто необходимо пояснить свою реакцию, оправдать свою резкость и, прежде всего, перед самим собой, чтобы понять, что я мудак по весомым причинам. Чтобы я точно знал, что злюсь правильно и по делу, а не с бухты-барахты, из-за своего раздражения на весь окружающий мир, из-за повышенной импульсивности вкупе с неуравновешенностью, унаследованной на генном уровне.
— Она за всё это платит сейчас.... это и было ясно. — Опустившись на диван, грузно вздохнула женщина.
Я замер, прежде чем бессильно упасть в свое кресло.
— Что? — Еле слышно спросил я.
— У Леоны рак кожи, Марсель. Денег на её лечение не хватает. Все её модельные гонорары, те, что ещё как-то поступали от её давнишних работ, истрачены на лекарства. Я хотела создать фонд помощи, но она категорически против. У неё ужасная депрессия. Она поссорилась с матерью, у которой жила в Италии весь прошлый год: та отчитывала её за то, что она больше не работает и не двигается дальше, Леа приехала ко мне. У неё стало расти родимое пятно на ребрах, а на бедре — шишка. Я буквально умоляла её обратится к врачу. В мае этого года у неё случился приступ от солнечного удара, она снималась для рекламы духов в Мексике... И там был обнаружен рак, вторая стадия. Опухоль злокачественная. Она прошла два курса химии, но мало помогло... Хирурги согласились резать, но сумма сейчас просто баснословная. Она пьёт лекарства, чтобы хоть как-то облегчить боль и приступы, но врачи говорят, если не сделать эту операцию до конца месяца, она... она просто не доживёт до следующего года. — Она утирает слёзы, и в груди у меня начинает нарывать боль.
Я пытаюсь перевести дыхание, но это очень сложно. Просторный кабинет превратился в маленькую тесную конуру, из которой практически невозможно выбраться. Я никогда не желал ей смерти, никогда не желал ей такой болезни, даже когда моя боль, ярость и ненависть к ней превышали всякие границы.
Блять!
— Я... я не прошу у тебя ни денег, ни помощи с докторами, ничего материального, Марсель. Мне кажется, что ты бы мог поговорить с ней. Мог бы... заставить её согласиться на создание фонда. Пожалуйста. Я просто не знаю, к кому обратиться. Пока она была богатой, известной и востребованной — у неё было множество друзей по всему миру, но сейчас никого не сыщешь, у всех сложные судьбы и неотложные дела. — Она горько усмехнулась, плача ещё громче.- Ты последняя надежда, Марсель. Я знаю, что не должна просить тебя ни о чём, что Леона мне не простит этого, понимаю, что просто не имею право просить после того, как с тобой обходилась. Но дело в том, что, кроме тебя, мне больше не к кому обратиться. Ты... мне кажется, что ты единственный, чьё мнение ей важно. Ты можешь мне не верить, Марсель, но она осознала всю горечь того, что потеряла тебя! — Она встаёт с дивана и падает на колени у моего стола. Я подрываюсь, прося её встать и сжимаю плечи, прося встать немедленно, но она не внемлет. — Пожалуйста, сделай что-нибудь! Я прошу тебя, как мать. Я столько лет была ей матерью, Марсель... Мне невыносимо, невыносимо видеть это... Её мать не отвечала на звонки и смс, потом и вовсе сменила номер! Моя сестра всегда была такой — инфантильной, любящей только себя... Леа никогда не заботила ни её, ни её отца! Она была у них одна и то лишняя. Марсель, пожалуйста... Я не знаю, к кому ещё обратиться.
— Встаньте, встаньте... — С дрожью в голосе говорил я, буквально умоляя её. Это рвало мне сердце, в очередной раз. Сколько раз я буду ещё терпеть подобную боль? Можно подумать, что оно у меня резиновое, да ещё и в броне.
Пятиминутное сопротивление, слёзы и всхлипы, но она поднимается, сжимая мои руки в своих ладонях. Мне больно так, как я не ждал. Мне невыносимо больно, так, что сводит под рёбрами.
— Она у вас? — Единственное, что удаётся мне произнести, глядя в залитые слезами зелёные глаза.
— Да! — С оживлённой неожиданностью отвечает она и часто кивает, утирая ладонями глаза.
— Поехали. Я отвезу вас и увижусь с ней. — Больше времени на разговоры мы не тратили.
Весь тот путь, который мы проделывали в полнейшей тишине, я не переставал задаваться вопросами: почему я чувствую эту боль? Как я могу её чувствовать? Блять, возможно ли это?
Я пытался понять — почему просто, без прелюдий и лишних бесед согласился ехать к той, что уничтожила меня и мою любовь к ней одним своим предательством? Не знаю. Наверное, я вспомнил о матери. Вспомнил, как узнал о том, что она пережила, вспомнил тот свой ужас, когда был свидетелем того её приступа с потерей сознания.
Как бы я не презирал Леону, как бы я не ненавидел её, но такого финала я не ждал для неё! Блять, она слишком красивая и молодая, чтобы так бессмысленно заканчивать всё то, что не так уж и давно начала! Чёрт!
Почему она не соглашается открывать фонд помощи, какого хера?! Боится того, как к этому отнесутся те хуи, которые знали её всю жизнь в прекрасной форме «умницы-сучки»? Или просто не хочет делать из этого сенсацию? Леона и не хочет сенсацию! Она действительно тяжко больна. Я злюсь, я чертовски злюсь на неё и на это тысячи причин. Мне больно. Я зол. Я не знаю, что происходит, не понимаю, что чувствую, но знаю абсолютно точно — я не хочу дать ей умереть.
Когда мы поднимаемся в квартиру, звенящая тишина и запах лекарств наполняют меня, подтверждая, что всё происходящее реально, что это всё — грёбаная правда. Я помню, что раньше, я уже в лифте слышал, как из её квартиры на всю громкость играет музыка. По комнате аромат её духов и сигаретного дыма. Она баловалась сигаретами. Только делала вид, что курила и мне блядски это нравилось. Она ходила по квартире голая, в моей практически полностью расстёгнутой рубашке, и если её тётки не было, то уже в прихожей она раздевала меня, трахалась со мной на кухонном столе или у стены, прямо возле входной двери. Вся моя боль оттого, что я слишком сильно растворялся в ней.
Я прошёл в тёмную комнатку. В её комнату, которая раньше находилась в творческом беспорядке. Сейчас же всё было слишком чисто, стерильно, как в палате. Это видно даже в сумраке, через задёрнутые тёмные шторы. Волосы её коротко стрижены — видимо, эффект химии. Выглядит она очень бледной и истерзанной. Круги под глазами чертят дороги по щекам. Она спит. Едва я, всмотревшись в её лицо и ощущая дикую боль, разворачиваюсь, чтобы уйти, я слышу её сонный, слабый голос:
— Марсель... Марсель... пожалуйста, не оставляй... не надо... не надо...
Леона... говорит во сне. Она видит там меня? Я пристально смотрю на неё, не прекращая слушать бормотанье, которое практически невозможно разобрать. Спустя минуту оно превращается в крик, а она бьётся в конвульсиях и дрожит, обливаясь холодным потом. Я хватаю её за плечи, сев на край постели и бережно трясу её, прося проснуться. Когда она открывает глаза и резко вдыхает при виде меня, её рука непроизвольно тянется к торшеру. Её дыхание ускоряется, когда она понимает, что видит меня по-настоящему.
— Что ты делаешь? Господи, что ты делаешь здесь? Уходи! — Её голос срывается на крик. Она прячется от меня под одеяло, желая скрыть свою причёску, но... она не портит её так, как она думает. Её глаза кажутся ещё больше на исхудавшем и полностью открытом от волос лице, больше, чем возможно, и не будь она в таком состоянии, это могло бы быть её новой модельной фишкой. Я вижу её будущее... хорошим. Она не должна желать смерти.
— Не веди себя так, мне не противно видеть, что у тебя волосы короче, чем у меня. — Пытаюсь шутить я, чтобы не сдать своей боли, и стягиваю с неё одеяло.
— Пошёл в зад. — Она шипит на меня, её глаза уже красные от слёз. Она садится на кровати и забивается в самый угол у стены, подтягивая за собой одеяло. — Пожалуйста, уходи. Пожалуйста — Она всхлипывает, и утирает рукой влажный нос. — Я знаю, знаю, что это Дора пошла за тобой... Она предательница! — Её голос звучит крикливо и истерично. Блять, она довела меня!
— Замолчи! — Шиплю я. — Ты как была эгоистичной сукой, так и осталась, Леона! Она заботится о тебе, в отличие от твоей грёбаной матери, я тоже здесь — и не для того, чтобы смеяться над твоей причёской, я хочу помочь, но ты, как и всегда, готова ради своего мнения на всё! Ты готова отказаться от помощи людей, которые должны тебе помочь, и всё ради твоих тупых приземлённых желаний остаться крутой и независимой в лице общественности! Это последнее, что должно тебя заботить! Но ты, блять, инфантильная тупая сука, которая не жалеет даже свою тётку, которая обивает всевозможные пороги, чтобы помочь тебе! Тебе всё равно! Блядски всё равно. Что, хочешь умереть нахуй с трагичными фанфарами?! Думаешь, умрёшь, и о тебе вспомнят?! Новая сенсация?! А на какой хуй это нужно тебе? Как вспомнят, так и забудут! Ты должна бороться за себя, но ты просто чертовский потребитель! У тебя есть внешность, за которую другие шлюхи, вроде тебя, готовы убить, но ты сама сдаёшься и отдаёшь всё им! Знаешь, почему? Потому что ты лицемерка, ты — потребитель, ты — зависимая от чужого мнения, и сейчас моё мнение уничтожает тебя! — Ору я, смотря в её расширенные глаза.
Главное, не перегибать палку. Сука, я действительно волнуюсь за неё! Какие бы презрительные и ненавистные слова я не подбирал, всё сводится к тому, что я силком хочу увалить её на операционный стол.
— Пошёл вон. — Еле дыша говорит она, давясь воздухом.
— Нет. — Я смотрю ей в глаза.
— Если я такая отвратительная, то зачем ты здесь? — Её подбородок дрожит, как и губы, но она не отводит взгляда. — Если я такая, как ты говоришь, какого чёрта ты здесь?! — Она повышает голос, слёзы брызгают из её красных глаз.
Блять. Держись, Марсель. Помни, что она сделала с тобой. Помни, что испытывал к ней.
— Да, ты именно такая, как я сказал! — Утвердительно произношу я. — Но я здесь, потому что не могу остаться в стороне. Ясно? — Эта сучка выводит меня даже когда несчастна, даже когда смертельно больна.
Теперь, я думаю, что мне хочется убить её, уничтожить, ранить так же, как она меня ранила, но я не могу сейчас ничего с собой сделать. Я не хочу этого... по-настоящему. Чёрт, если на чистоту: моя ненависть — это последнее, что ей нужно. Почему я напал на неё? Потому что меня злит, что она относится к тому, что она может умереть, так спокойно. Она не должна умереть.
Не замечаю, как перехожу на шёпот:
— Я не хотел выводить тебя из себя, Леона. Я сам не хотел злиться. Просто ты... ты — это ты и ты действуешь на меня, как красная тряпка для быка. Особенно сейчас, когда не даёшь себе помочь.
— Какое тебе дело? — Спустя вечность паузы, за время которой мы меряем друг друга взглядами, произносит она.
Я не могу найти ответ. Она торопит, повторяя вопрос.
— Ты меня вообще слышишь? — Её голос снова громче, чем обычно.
— Слышу. Я просто не могу больше игнорировать боль, Леона, чью бы то ни было. Даже твою. — Не знаю, правда ли это. Мне кажется, да. Я ведь смог помочь Кэйси, хотя она была обычным незнакомым мне человеком. Так, почему я не могу помочь Леа?
— Уезжай. Мне не нужна твоя жалость. — Её глаза сужаются от слёз, она закрывает лицо руками.
— Я не предлагаю тебе жалость. У тебя самой отлично получается жалеть себя. У меня к тебе предложение жить, Леа. Поняла? — После глубоко вдоха, произношу я и убираю руки от её лица. — Почему ты не хочешь фонд?
Она вырывает руки из моей хватки и снова ложится на постели, кутаясь одеялом под самый нос.
— Потому что. — По-детски отвечает она.
— Леа. Ответь мне. — Настаиваю я.
— Твоя подружка будет слишком сильно злорадствовать. — Её глаза снова застилают слёзы. При упоминании Кэт боль переполняет моё сердце с новой силой.
— Кэтрин не такая. То, как ты поступала, следствие того, как она вела себя с тобой. — Сглатываю я.
— Она воспользовалась тобой, ещё хуже, чем я.
Сука. Началось. Я должен был предугадать, что она начнёт поливать Кэтрин грязью. Я глубоко выдыхаю, чтобы не умереть от ярости.
— Что? — Спрашиваю я, не слишком уж сильно уверенный в том, что хочу слышать продолжения.
— А-то, Марсель... неужели ты разве ещё не понял? Она теперь модель, а всё началось с обложки, где она Кэт Грей, с тем громадным интервью... И ей помогла встать на ноги твоя двоюродная тётя, Марсель. Вы не вместе до сих пор. Не находишь, что это немного не то, чего ты ждал от неё? — Она говорит это без злорадства и усмешки. Чёрт, нет. Кэт просто не могла так поступать со мной, нет. У неё настоящие чувства ко мне.
Мы расстались из-за того, что я был грёбаным эгоистом, в тот самый момент, когда был ей нужен больше всего. Я хотел скрыть от неё правду о нашем ребёнке. Я первый, — хоть и не говорил ей об этом, — но поставил точку в отношениях между нами, тем самым поехав в бар, вместо того, чтобы попытаться извиняться перед ней. Позвонить, всё объяснить, раскрыть себя и свои чувства, быть как можно откровеннее. Но я понял это с Гонелли. Тогда никто не мог помочь мне. Никто не мог мне намекнуть, как правильно, так, или иначе. Я столько ошибок совершил. Она была хрупким хрусталём, каждым своим эгоистичным поступком я отламывал от неё кусочек. Стремясь быть совершенством для неё, я совершенно запутался и потерялся в себе, не обращая внимания на то, сколько последствий может вызвать моя импульсивная натура, которую я растворял в новой версии себя, но не смог уничтожить до конца. Я был неплохим парнем до Леа: да, я кутил, да, я любил пить, курить и трахать двух, а то трёх сразу. Да, я не жалел денег на поверхностное дерьмо и, так называемых, друзей. Но я был не так плох, раз смог влюбиться. Влюбиться так, что это поглотило меня с головой и потом выкинуло, буквально, сдирая с моих костей кожу.
Тогда я решил стать тем, к кому нельзя подобраться близко. Я становился дерьмом, любящим только самого себя, своё эго, не считающим женщин за людей, разделившим их на мадонн и блудниц, — как говорил Гонелли. Причём, мадонн я видел гораздо реже и не щадил большинство из них. Они влюблялись в меня, в мразь, как дурочки. Липли, как мухи на мёд. Если у мадонны была сексуальная задница, я трахал её, а потом говорил «прости, но у нас ничего не будет». Менее симпатичных, так скажем, я отталкивал после лёгкого флирта. Чёрт, когда я приходил в компании, мне можно было даже не флиртовать! Если мне нравилась какая-нибудь шлюшка, я просто игнорировал её всё время, а в конце вечеринки она уже сосала мой член. Единственная мадонна, которая стала моим другом, это Лили. До неё я трахал практически всё, что движется.
Когда появилась Кэт — всё, абсолютно всё изменилось. Она зажгла во мне огонь борьбы и страсти, — настоящей страсти, чувства, о котором я уже забыл, — это было далеко не механичное в своем роде половое влечение, — это было тем, что сжигало меня изнутри. Я полюбил её изо всех своих сил. Всей душой и сердцем. Но эти части внутри меня, части, отвечающие за эмоции, были раздвоены. Я помню, с какой лёгкостью, с каким остервенением, ради неё одной, я хотел вернуться в форму. Я хотел стать лучшей версией себя... Но не смог. Ей открылся двуличный человек, совершенно сбившийся с пути, увязнувший в своём эгоизме. Мне было так легко любить Кэт. Она видела во мне только хорошее, она не знала того меня, каким я являл себя другим до её появления в моей жизни.
Когда я говорил ей о своём прошлом, она смотрела на меня с недоверием. Она не могла поверить, что я мог быть последней мразью. У неё всегда были сотни оправданий для меня. И вот, когда она сломалась, я не могу винить её.
В данном случае, после всего случившегося, только моя ошибка в том, что нас развело по разные стороны и мы до сих пор не вместе. Тогда, когда она рвалась ко мне, я прошёл мимо. Теперь была её очередь оставаться в стороне от меня. Скоро мы прекратим эти прятки, я знаю. Она любит меня, если, не смотря на то, что узнала о моём образе жизни, приехала ко мне. Она не могла сказать мне, что бросает меня в такой момент. Скорее всего, я опять облажался, придерживаясь такого мнения о ней, в то время, как... ей просто хотелось быть рядом.
И сейчас, когда я слышал слова Леоны, во мне всколыхнулось от её слов совсем немного. Ибо на этот раз, я не позволю ей или ещё кому-нибудь пробраться ко мне в голову и испортить мнение о Кэтрин. Я никогда не позволял. И не позволю. Просто сейчас мне не хочется задушить Леону, как в прошлый раз.
Подумав, я честно отвечаю:
— Я сам всё уничтожил. Недавно... я поступил, как мудак. — Я сморщился, в очередной раз, вспомнив телефонный звонок. Я блядский трус. Я просто блядский, конченый трус.
Вдруг, ей, правда, лучше без меня?
— И сейчас речь не об этом, Леона. Тебе нужно согласиться на создание фонда и лечиться. — Переводя мысли в другое русло, поспешно добавляю я.
— Нет.
— Хорошо. Я сам заплачу. — Мило улыбаюсь я. Её глаза округляются.
Она не ожидала. Челюсть отваливается. Я с ухмылкой встаю с постели.
— Дора... — Зову я, идя к двери.
— Ладно! Ладно! — В панике рычит она, когда я оборачиваюсь, и получаю подушкой в лицо. — Хорошо, я согласна, понял?! Согласна! Не надо за меня платить, особенно тебе! — Я смеюсь, поднимая подушку с пола, и иду к ней.
Встряхнув, кладу её под голову Леа и выгибаю бровь, когда она хватает меня за свисающий галстук.
— Зачем ты здесь? Почему ты хочешь мне помочь? Разве ты не ненавидишь меня?
— Слишком много вопросов. — Помедлив, отвечаю я, и снимаю с шеи галстук, оставляя его в руке Леа. — Скоро вернусь.
На кухне я застаю Дору, на её лице чёрным по белому написано огромное благодарственное послание. Трудно находится под таким признательным взглядом слишком долго, но я пытаюсь держать улыбку в ответ. По памяти я принимаюсь хозяйничать на кухне в поисках чая.
— Я всё слышала, Марсель. Спасибо. — Еле слышно говорит она, спустя некоторое время молчания и вытирает мокрые глаза. — Тогда я дам ей бумаги на согласие сбора средств. Она подпишет и...
— Пусть подпишет, но никакого сбора не надо, Дора. Я оплачу операцию. — Задумчиво произношу я, размешивая сахар в чашке чая. Когда я поднимаю на неё взгляд, её выражение лица ещё более шокированное, чем у Леа несколько минут назад.
— Но Марсель...
— Всё. Разговор окончен. Отдохните. Я собираюсь напоить её чаем и уложить спать, завтра же я отвезу её в больницу, так что, чуть позже можно будет собрать вещи, мисс Хейз. — Я киваю ей, пытаясь улыбаться, и выхожу из кухни, но, останавливаюсь в коридоре, услышав вслед.
— Марсель... — Оборачиваюсь и смотрю на растерянную женщину предо мной. — Прости меня, я была к тебе несправедлива. Мне казалось, что ты обычный избалованный мальчик, который наиграется Леоной и бросит её. — Ха, а кто кем играл на самом-то деле?.. — Также было с моей сестрой, с матерью Леа. Эдвардс так и поступил. Но ты... Я никогда не видела никого, кто был бы благороднее тебя. Я не знаю, когда смогу... чем смогу тебя отблагодарить.
— Не берите в голову. Главное, чтобы с ней сейчас всё было хорошо. — Медленно киваю я, уже готовый идти дальше.
— Марсель. — Я снова останавливаюсь. — Той девушке очень повезло. Она должна знать об этом.
— Я надеюсь, что она об этом скоро вспомнит... или я ей напомню. — Улыбаюсь я, подмигивая, и иду в комнату к Леа.
Она свёрнута клубочком на постели и, по всей видимости, дремлет. Я ставлю чашку чая на тумбочку рядом с ней, и думаю, что сейчас надо бы покинуть комнату, но не могу отойти от постели. На её руке намотан мой галстук, а рука прижата к груди. Боясь, что она себе что-нибудь передавит, я касаюсь её пальцев, пытаясь высвободить ткань, но Леона вцепляется мне в руку и крепко её сжимает, задерживая. Не открывая глаз, она тихо шепчет:
— Останься со мной.
Я, думая, что это просто бормотанье, пробую высвободить пальцы, но она сжимает мою руку крепче. Её опухшие глаза открываются.
— Марсель, пожалуйста. Мне так плохо.
Она сдвигается на кровати. Я сажусь на край. Леа выпускает мою руку, чтобы суметь увалить меня на спину. Так как, я не могу сейчас... не хочу оказывать каких-либо сопротивлений, она умещает на моей груди свою голову. Я стараюсь не думать о том, что это какая-нибудь ловушка. Она выглядит слишком беззащитно. Впрочем, она всегда выглядела слабой и хрупкой девушкой, но оказалась... Её рука снова сжимает мою. Я глубоко выдыхаю, смотря в тёмный потолок. Щека Леа влажная и мягкая от слёз, я чувствую даже через рубашку.
— Ты такой тёплый. — Шепчет она невнятно.
Я ничего не могу сказать в ответ. Пока я строю планы, как сбежать сейчас отсюда нахер, скинуть её с себя, если она предпримет попытки сделать что-то недопустимое, или соблазнить меня — а я не трахался, бог весть, сколько времени, не считая недавних редких дрочек в душе, мечтая о Кэт, — она начинает сопеть на моей груди.
Я слушаю её дыхание, слушаю, как вдали за окнами разносятся сигналы автомобилей и безудержный шум города. Мои глаза непроизвольно закрываются. Я и не мог представить, что мне может быть так спокойно. Так хорошо... впервые, впервые за эти пару месяцев сон решает вернуться ко мне и подарить свою заботу о моём душевном равновесии.
Я просовываю руку в её трусики — она мокрая. Она всегда, всегда готова для меня и от этого улыбка расползается с судорогой по моему лицу. Я ласкаю её и целую в губы.
Эта девушка ждала меня. Всё это чёртово время: она ждала меня -меня одного. Ей всё равно, что сейчас мы на улице — всё равно, что нас могут поймать папарацци; ей плевать, что я рву её эксклюзивное платье, плевать, что кусаю в шею и царапаю её кожу, которая переливается перламутром и здоровым сиянием. Её кожа такая подтянутая и упругая. Моя Кэт и раньше была прекрасна, но сейчас превратилась в чёртово совершенство. И никому она не давалась в руки, никто не мог удержать её гибкого стана больше двух секунд, только я. От этого осознание в голове туман: я целую её, желая выпить весь вкус из её пухлых губ. Я вспоминаю каждое мгновение: её поцелуи на моих губах, шее, груди. Вспоминаю, как они оборачиваются вокруг члена, когда она полностью готова свести меня с ума. Я стону её имя, когда до меня доходит: это реальность, Марсель. Это, блять, грёбаная реальность!
Она вызывает столько чувств во мне! Никто не сможет объяснить это ни с чем несравнимое притяжение между нами, это никому не подвластно. Это похоже на чудо. На соединение животного и первобытного с чем-то высоким и космическим. Мне никто не нужен, кроме неё. Она проникла в меня, как под воды — глубокие и тяжелые, на самое дно, из которого уже не подняться. Я чувствую её, чувствую каждым нейроном своего напряженного тела. Она берёт меня глубже: я будто парю в воздухе, теряю способность дышать и сжимаю её плечи двумя руками. Мне хочется выругаться матом, но моя девочка сейчас стоит предо мной на коленях. Я с трудом могу дышать. Так, как я могу сказать что-то вообще?.. Меня душит, я задыхаюсь, задыхаюсь.
— Марсель... Марсель... — Хриплый голос разносится рядом с ухом.
Блять.
Блять, чёрт! Я понимаю, что в холодном поту, трясясь и дрожа, нахожусь рядом с горячим телом Леоны. Она смотрит на меня, её зелёной радужки практически не видно. Глаза её темные. На её цифровом будильнике 3:58, слабый свет фонаря сочится из окна. Леа исследует глазами моё лицо и ведёт рукой по щеке. Я чувствую свою эрекцию. Блять. Я в дерьме. Я в грёбаном дерьме. Я возбудился от Кэтрин во сне. Когда Леа тянется к ночнику, я хватаю её за запястье.
— Не надо. Я... Тебе надо спать, а я... Мне надо в туалет. — Я вижу, как на лице Леа появляется улыбка.
— Ты возбудился во сне? Я поэтому и разбудила тебя. Хотела начать тебе сосать, но подумала, что всё-таки нужно было разбудить тебя нормально. — Тихо смеётся она.
Хорошо, что темно. Я, блять, так краснею впервые.
— Эм... было плохой идеей... спать вместе...
— Сколько времени ты не трахался, Марсель? — Прерывает она меня. В её глазах живой интерес.
— Долго. Очень долго. — Честно отвечаю я, сглотнув.
— Ты... видел Кэтрин во сне, верно? — Шепчет она, выгибая бровь. Ей так идёт короткая стрижка. Ей всё идёт. У неё идеальная форма головы, прекрасное тело, но...
Кэт. Только Кэт.
— Да. Не тебя точно. — Быстро отвечаю я.
— Ты говнюк. — Она шлёпает меня по груди.
— Я знаю.
— Но ты возбудился, потому что рядом с тобой было женское тело. Моё тело.
— Ты не можешь этого утверждать. — Сглатываю я. — Леона, я...
Не успеваю договорить, как она впивается с поцелуем мне в губы. Её пальцы потягивают мои волосы, впиваются в виски, в корни. Я глубоко выдыхаю, не в силах сейчас остановить её. Сердце колотится, но это... это не то. Это - всё не то, не так, не тут, не... не та.
— Леа... — Я вдыхаю в её губы и отрываю от себя, поймав её щеки двумя руками. — Леа, пожалуйста, пойми... пойми меня, я не могу. Я не люблю тебя. Я люблю Кэтрин.
— Марсель... — Её голос дрожит. — Пожалуйста, прости меня... прости меня. Я такая дура, Господи! Я такая идиотка... после того нашего разговора в машине, я только и думала, что о тебе, Марсель. Твои слова не выходили у меня из головы. Тогда я чувствовала раскаяние, но была слишком зла на тебя и на себя, чтобы полностью поверить в то, что виновата перед тобой. Я была зла на то, что вы с Кэтрин вместе. Была так зла! Но когда я узнала, что больна... Я думала, что это чьё-то проклятье, но винила себя, могла винить только себя, потому что ты... ты не исчезал из моей головы. Мне так хотелось смерти, я... пыталась покончить с собой, пока Доры не было, но она всегда приходила слишком рано. Сегодня я не пыталась. Я ждала, когда она уедет надолго, к своему дружку, и тогда бы я... но... пришёл ты, ты, Марсель... — Она плачет, её прохладные пальцы ложатся на мои щёки и скользят по ним. — Прости меня, прошу тебя. Прости меня! — Я вижу в её глазах столько боли и отчаяния.
Вижу столько осознания. Понимая. Раскаяния. Она, буквально, разбивает мне сердце. Снова. Ещё раз. Я цепляюсь за последние остатки своей злости, но они ускользают от меня, как маленькие неуловимые рыбки под толщей воды. Когда мне, наконец-то, удаётся найти дыхание, я набираю полную грудь воздуха и шепчу, убирая руки с лица:
— Послушай, Леа, послушай...
Я сажусь на постели, сжимая её ладони в своих руках.
— Я не знаю, как, но я... я попробую тебе объяснить. До того, как Дора приехала ко мне, всё это время... я не думал о тебе. Я думал только о боли расставания с Кэтрин, о ней одной, о том, как мне её вернуть. Я надеялся, что мне это удастся, я искренне верил, что смогу, но всё между нами опять пошло наперекосяк, не хочу вдаваться в подробности — на мне очень много ответственности за очередное дерьмо. В самом начале нашего разговора с твоей тётей, я думал, что ненавижу тебя. Всё ещё ненавижу. Во мне было столько ярости, ненависти и непереносимости, что всё это сложно уместить в одном человеке. По крайней мере, эти чувства были концентратом, которые руководствовали мной в нынешних отношениях между нами. Ты умеешь выводить из себя. Умеешь забираться ко мне в голову, потому что ты была первой женщиной, которую я любил, как женщину. Ты была первой женщиной, которая сумела пробраться мне в самые кости. Когда я потерял тебя, я сходил с ума, это верно, но долгое время, что я страдал, когда потерял тебя, я защищался ненавистью. Я ненавидел тебя. Я ненавидел в целом весь женский род. Я никому не давал шанса, потому что ты... ты была моим грёбаным наваждением... приди ты ко мне тогда, год спустя, с осознанием и повинной, у нас бы всё было иначе. Но слишком много времени прошло, Леа. Слишком много воды утекло. Слишком много боли. Я больше... больше не могу её терпеть и поэтому я прощаю тебя. Потому что мне больно смотреть на то, как ты убиваешься! Ты будешь жить. И будешь счастлива с кем-то, но не со мной. Больше не со мной. — Мой голос сорвался. Я встал с постели и рванул на кухню. За окном бушевал гром и дул ветер, тучи скрывали рассвет.
Я вышел на балкон, вдохнул полной грудью, позволяя ледяному ветру пронзить меня до костей, усмирить пылающее тело и вернуть холодность и стойкость мыслей. Грохот балконных дверей, а затем дождь, начавшийся так внезапно, заставил меня вздрогнуть. Я обернулся к Леа. Она вцепилась пальцем в мои волосы на затылке, целуя меня в губы со всем остервенением, которым обладала. Это был болезненный поцелуй. Полный невыплаканных слёз, горьких разочарований и злости.
Она — плохой наркотик, тяжелый и невъебически дорогой. Тот, который уничтожает, даря обманчивую прелесть и сладкие миражи. Эта детка всегда была плоха для меня, она проходила по всем моим венам и сводила меня с ума, с ней я забывал обо всём, но после того, как она трахнула моё сердце изнутри, я не могу подпускать слишком близко к себе.
Её тяжелое каре моментально намокает, я хватаю её за волосы и сжимаю сильнее. Она стонет в мой рот, и мне хочется спрыгнуть с ней сейчас с балкона. Мы оба — в каком-то смысле совершенно конченные люди, но сейчас, наконец-то, равны друг перед другом. Равны, потому что мы должны поменяться местами. Я столько лет не видел от неё настоящего, полноценного раскаяния, того, которое больше всего ждал. Я жил ненавистью. Только она уничтожала не её. Она была болезненна не ей. Она ломала и стирала в порошок меня, только меня одного, в то время как до неё медленно, очень медленно доходило осознание поступка, который открывается в полном своём уродстве только на смертном одре. Мне чертовски жаль, что ей удалось ощутить раскаяние только сейчас, спустя столько времени, узнав, что на Земле хозяйничает такая чума, как рак. Но она осознала. И это больше не даёт мне ненавидеть её!
Я тяну её за волосы, отцепляя от себя. Мой лоб падает и утыкается в её, мокрый от холодных капель, но по-прежнему горячий. Она тяжко дышит, промокшая насквозь, под беспощадными каплями дождя. Еле дыша, я хриплю сбивчивым шёпотом:
— Я ненавидел тебя за то, Леа, что каждый наш такой поцелуй ты сделала невозможным. Теперь, твоя очередь ненавидеть меня за то, что это... воистину невозможно и не повторится. Никогда больше. Только не с нами.
Она отрывается от меня и буквально тут же перевисает через балкон, но я хватаю её за талию и тащу от него. Это безумие. С Леоной у меня никогда не было нормальных отношений, они токсичны, были такими всегда. Она кричит и дрыгает ногами, бьёт меня по рукам и кричит, что не могло не разбудить Дору.
Истерика обернулась приступом, с тремором и рвотой, с температурой и её громкими криками о том чувстве, что её кожу кромсают. От этого моё сердце принимало новые удары на себя. Я не мог избавиться от мысли, что прощу её, если она выживет и встанет на ноги.
Да кого я обманывал? Я уже простил. Моё сердце билось по другому, с новой силой. Все те мои эмоции, которые я считал «освобождением от Леоны», — дешёвый пиздец. Настоящее освобождение произошло здесь и сейчас, оно спасло меня. Спасло меня в череде этих мучительных дней, дало второе дыхание, толчок и надежду на то, что Кэт когда-нибудь сможет окончательно простить меня. Если Леона получила моё прощение, настоящее прощение, то я надеюсь, что тоже смогу быть прощённым. Я ждал и буду ждать столько, сколько потребуется. Кто не ждал, тот не знает, что значит любить.