battle
Автор
Год расставания Марселя и Кэтрин был сложным для всей семьи. Чёрная полоса лентой боли и разочарований пролегла от их полуразрушенных отношений к каждому: но, как и всегда, им ничего не оставалось, кроме как бороться.
В январе поженились Эдма и Феликс, — свадьбу они сыграли в Англии, где через две недели, прервав свой отпуск, хоронили Джона Флинна. Адам прибыл со своими детьми и женой, а также со Стефаном Кригом, вторым отцом.
Он знал, что от потери Джона ему будет тяжело, но не думал, что настолько. Райан, не в силах больше оставаться в доме покойного мужа, приняла спустя сорок дней предложение Стефана и внука Джона уехать с ними в Австралию, чем расстроила сына Яна и всю его семью, но делать было нечего. Только отпустить.
Феликс решил остаться в Англии, пока Эдма не подыщет себе работу в Америке, но месяца сменяли друг друга, и, постепенно, Лондон становился ему вторым домом.
Новый зять очень нравился Яну Флинну - он не хотел отпускать его далеко от себя, прекрасно понимая, что если они вернутся в Америку, ему редко будет представляться возможность видеть любимую дочь. По его словам, он остался практически без семьи: отец в земле, брат в Америке, мать в Австралии, сын постоянно работает и занят своими семейными делами.
С Эммой, своей англичанкой, ему год от года становилось всё скучнее и скучнее, но он получал полную свободу в действиях и спокойствие. Этот прочный брак много лет держался на мудрости его жены. И будет, по всей видимости, существовать ещё долго.
В декабре у Кейтлин случились преждевременные роды: на свет появилась девочка-наследница Лана, которой отец тут же предложил дать свою фамилию, Грей.
Ей предстояло пару месяцев пролежать в инкубаторе, и всё для того, чтобы быть полностью здоровой, окрепшей и готовой к выписке.
Теодор разрывался между маленькой дочкой, семьёй и поисками Марселя. К счастью, Кейтлин теперь обосновалась в Сиэтле, между ней и Айрин заново начали восстанавливаться отношения.
День ото дня маленькая крошка всё больше становилась похожа на Теодора, как две капли воды, только глаза большие и карие... Только чудо, казалось, могло бы примирить двух преданных женщин. И этим чудом стала Лана.
Когда люди Кристиана сообщили о месте, в котором можно найти Марселя, Теодор незамедлительно отправился туда. Вместе с Даной они объездили почти весь Квартал Красных фонарей, в надежде, что Теодору не придётся забрести в Мулен Руж. Но это его не миновало.
Увиденное ранило его до глубины души, как и разговор с сыном.
Даниэль впервые было по-настоящему жаль Теодора, его убитое лицо стояло у неё перед глазами, когда она провожала его на рейс.
Миссис Белл теперь часто приходилось провожать. Сначала, после рождественских праздников, она простилась с Лили и Дорианом, с Доминикой, Армэлем, с их необыкновенной малышкой Аной. Рене и Роже влюбились в племянницу с первого взгляда.
Знала ли Дана, что в апреле ей самой придётся, сломя голову, мчаться в Америку? Там родился её внук, здоровый, пухленький мальчик, которого они назвали Кристианом, но вот только Лили пришлось его выстрадать.
Огромная потеря крови завершилась переливанием. Переливанием, которое обернулось заражением. Фурункулёз гнойными свищами за ночь покрыл тело Лили. Они нарывали, гноились, жар был сумасшедшим, а дыхание сдавленным. Врачи лечили её кристаллическим натрием и ультрафиолетовыми лучами на протяжении двух месяцев, в то время, пока встревоженный, встрёпанный Дориан был в соседней палате с ребёнком. Крохотный крепыш был единственным, кто мог отвлечь его от постоянных волнений.
Дориану становилось плохо при мысли о жене в тяжелом состоянии. Ему с мучительностью давалось думать, не то, что говорить. Он не мог найти себе место, когда его любимая была на грани агонии и жара на протяжении нескольких часов. И так около пяти недель.
Однако, это болезнь лечилась, Лили помогали, как могли.
А те, кто был повинен в заражении, остались без работы.
Дориан потребовал это от Адама: прекословить ему было бессмысленно, иначе бы Грей довёл это дело до суда.
С Микеле так всё и было: он приводил железные доказательства и познакомил верховный суд с молодым талантливым адвокатом - Рэйчел Ро. Она выступала в защиту Дориана, Софины, доброго имени семьи Грей.
С того разбирательства заказы и обращения с огромными суммами посыпались на Рэй, как из рога изобилия. А редактор «Times», коллега Софи, под колонкой статьи с её фотографией написал: «Если женщины правят миром, то это адвокаты. Рэйчел Ро можно рекламировать презервативы - она сексуальна, это раз, и два - она обеспечивает идеальную защиту».
Она искренне посмеялась, когда Теодор Грей, будучи в их квартире гостем, зачитал статью вслух. Услышав смех, слишком непохожий на хихиканье леди, - скорее, ржанье лошади, - он тут же попросил её быть как можно тише, причина была; Кейтлин в соседней комнате укладывала малышку спать.
Лили, постепенно приходящая в себя, отвечала на звонки Кэт и старалась не нервировать её. Она решила не говорить, как трудно ей дался сын.
Кто мог подумать, что должны были произойти такие осложнения? Если вспомнить, её так берегли и лелеяли при беременности...
О том, что Марсель принимает наркотики, знали только единицы.
Кристиан, что свалило его спустя неделю с сердечным приступом. Он перепугал всю семью. Ане с Фиби пришлось за ним ухаживать, так что, они тоже знали, как и Адам, окрестивший ситуацию «пределом дерьма, которое может произойти с Марселем».
Знала Кейт. Знала Айрин, которая сначала пыталась скрыть это от Гленна, ныне часто приходящего в их дом, ибо одиночество вдали от дочери, равно, как и тоска, поглощали его.
Однако потом она ему открылась, взяв с него слово, что он не будет говорить об этом Кэт. Не сейчас, - пока его поиски все ещё идут, - уж точно.
Братья и сёстры Марселя -все они ничего не знали.
Дэйзи за эти месяцы самостоятельной жизни в Нью-Йорке действительно повзрослела и окрепла к своим восемнадцати годам. Наконец решившись, девушка съехалась с Альбертом. В марте они вместе обосновались в огромном пустующем доме Макса Родригеса в Нью-Йорке.
Софина, ещё осенью, втайне от общественности и, даже, семьи, вышла замуж за Фила Мойерса, напрочь позабыв о пышной свадьбе в Рио, определив для себя, что это далеко не самое главное.
Вместе с Филом они продали свои квартиры и купили особняк, который находится в паре кварталов от пустующего дома Марселя.
В жизни девушек всё постепенно налаживалось и это успокаивало родителей.
Быстротечность событий в жизни Дэйзи их не удивляла, она всегда была стремительной и целеустремлённой, взрослела не по дням, а по часам.
Единственное, о чём её попросила Айрин, так это не торопиться с детьми. Дэйзи прервала разговор фразой: «Мама, никаких детей минимум лет десять!» - Айрин решила ничего к этому не дополнять.
Дэйзи хотела большого будущего незабвенной танцовщицы: занимала места во многих мировых конкурсах, тренировалась в академии матери, даже когда приезжала на неделю во время каникул.
Теодор, заручившись помощью Даны и её мужа, а также людьми, предоставленными штабом охраны семьи, долгое время только с помощью видео и фотоотчётов, искал места наркотических тусовок, но это было не так-то просто.
Когда Кэтрин звонила им, интересуясь о происходящем «вне мира моды», о Марселе она не заговаривала.
Мисс Катрина знала, что он пьёт, видела его фотографии со шлюхами. Обычная жизнь веселого и гулящего, беззаботного Марселя, как будто её и не было в его жизни.
Несмотря на эти «подтверждения» его развязанной свободы, Кэтрин не могла просто испытывать боль. Это бы ее сломало, поэтому девушка спасала себя тем, что надеялась.
Она думала - вот, позвонит сейчас и ей скажут: «всё хорошо, Марсель вернулся», но этого не происходило.
Это причиняло ей боль, которую она хоронила глубоко в себе.
А Теодор, скрепя сердце, сдерживался, чтобы не сказать, что с Марселем всё хуже - всё гораздо хуже, чем она представляет.
Порою, он задумывался, а вдруг её появление исправило бы это? Но чёрт: он не хотел ломать психику этой девочке ещё раз.
Он знал, что этот риск неоправданный. Это было бы слишком эгоистично - пытаться спасти сына, рискуя моральным здоровьем Кэт и её отношением к нему.
Психикой, которая подлежала восстановлению долгие месяцы.
Он не говорил об этом даже Лили, которой, безусловно, можно было доверить самый большой секрет.
Не говорил потому, что помнил опыт с Кейт - её преждевременные роды вызвала «беседа» с Кенджи: беременные очень чувствительны к восприятию стрессовой информации.
Лили и так каждый день спрашивала у него о Марселе. Это было трудно -слышать имя родного человека, которому хочешь помочь, но не можешь.
Держа эту боль в себе, он начал отдаляться от всего и ото всех.
Он абстрагировался от окружающих, зная, что на его сыновей сейчас тоже очень многое свалилось. На Дориане - Лили, компания, ребёнок. А Мэл...
Даже поддержка Айрин не помогала Теду, как это было обычно.
Кейт тоже пыталась его успокоить, но боль отца - это не то, что можно остановить парой ласковых.
Теодор очень любил Марселя, даже когда тот вёл себя, как идиот. Когда Кристиан находился в тяжелом состоянии, он не мог поговорить даже с ним, хотя знал, что его папа - единственный, кто может понять его в данной ситуации.
Едва старшему Грею становилось лучше, отец и сын говорили о Марселе.
Теодор пытался понять: что ему сказать, как направить его вперёд - в светлое будущее, как помочь ему?
Тео помнил себя, одинокого и брошенного... Но в отличие от Марселя, он хотел, чтобы его искали.
Здесь же обратный случай.
Трудно вспоминать, что вскоре отцовскую боль ощутил ещё и Армэль.
Малышке Ане в феврале исполнился год, а в мае у них родилась вторая дочь, которой они дали замысловатое имя ещё до рождения - Айлин Данелия Грей.
Они специально нашли похожие на имена матерей.
Всё бы хорошо, вот только девочке передался «синдром бабочки», тот, что был в младенчестве у её отца.
Это скосило стрессом Доминику, но Мэл был рядом, и они пытались, как могли, изо всех сил держаться. И бороться, главное - бороться за жизнь без боли, за счастье, отражение которого они хотели бы увидеть в личике дочки.
Их успокаивало то, что Адам Криг постарался и раньше срока экспортировал в свою клинику из Австралии новое оборудование.
Криг был уверен, что это ускорит процесс лечения - всё-таки, болезнь стала более изучена и за последние двадцать лет найдено предостаточно новых решений для спасения маленьких людей от кожного недуга.
Адам, более-менее отошедший от потери отца, был настроен решительно, вполне готовый вылечить маленькую родственницу.
Даниэль подключила свои родственные связи: брат её мужа приехал в Сиэтл из Аризоны, предложил новые препараты и методы лечения.
Уже в июле боль девочки начала сходить на «нет»: по словам врачей, должно было пройти ещё пару месяцев и можно отправляться домой.
Айрин и Даниэль обе поддерживали Доминику и Мэла, как могли. Помогали с ребёнком. Всё, по мере сил.
Айрин была на месте Мими, поэтому понимала, что она чувствует - от этого хотелось дать ещё больше тепла. Больше заботы.
Айрин выплывала в переживаниях о Марселе только благодаря занятости: дети, внуки, ссоры с Теодором, дети, внуки, Гленн, Кейт и Лана, снова ссора с Теодором или просто короткий разговор о результатах поисков - таково её расписание.
Ещё надо было находить время на академию: она, всё-таки, ректор.
Слава Богу, там ей помогала Викки Стоун, иначе бы она не справилась.
Айрин не могла не винить Теодора в том, что он отпустил его в тот ужасный вечер.
Она слезно просила Дану не прекращать искать сына во Франции, потому что понимала, что не переживёт, если потеряет.
Здесь Айрин не врала. Она вообще очень редко врала, даже самой себе.
Марсель - её первый ребёнок. Да, они с Софиной двойняшки, но именно он, мальчик, появился первым.
Купая Кристиана, качая Ану, целуя в истыканную катетером маленькую ручку Айлин - она чувствовала, как на её глаза наворачивались слёзы.
Она постоянно вспоминала Марселя: своего, такого красивого маленького мальчика, который любил маму, кушал кашу и нюхал только цветы, даже если они искусственные.
В раннем детстве Марсель был совершенно белокурым. Анастейша говорила, что Теодор был таким же: волосы потемнели с годами. То же повторилось и с её сероглазым ребёнком. Она вспоминала, что любовь его к ней в детстве доходила до обожания.
Когда они с Дорианом ссорились и начинали драться, Марсель никогда не бил в ответ, а прятался за маму.
Теодор шутливо ругал его за это, брал за руку и показывал, что нужно делать, если на тебя нападают, но Марселю за маминой юбкой явно было комфортнее.
Тед с ухмылкой пожимал плечами: «Я тоже был маменькиным сыночком в это время. В детстве нужно быть с мамочкой, чтобы в молодости стать сладким папочкой...», — Айрин не жалела кулаков, но и не могла сдержать смеха.
В младенчестве Марсель засыпал только на её груди и, обязательно, на полный желудок. Стоило Айрин класть сытого уснувшего Марселя в постельку, как он тут же просыпался и кричал. Теодор смеялся:
— Айрин, держи его так, пока я не засну...
— Издеваешься? — Шикала тихо разъярённая жена. Тед улыбался:
— Иначе он орёт на нас благим матом, у тебя нет выбора, ангел... знаешь, почему он так любит спать у тебя? - Теодор улыбнулся шире. Айрин уже ждала новую пошлость. - Потому что твои сиськи такие сочные, м-м-м...
— Теодор!
— Не вопи, оккупант моих сисек может проснуться. Он единственный мужчина, с которым я делю твои сиськи. — Сонно пробубнил Тед. Затем резко открыл глаза. — Но только до трёх лет. Пожалуйста, без инцеста... — Теодор уже смеялся в подушку, смотря на Айрин, глаза которой готовы были метать гром и молнии.
И таких счастливых, теплых моментов сердце Айрин умещало бессчётное количество. Именно поэтому оно так болело, когда она вспоминала о Марселе, который сейчас так бессмысленно и опасно для себя самого проматывает жизнь.
Поиски Марселя со временем только осложнились. Теодор подключился к ребятам из охраны вместе со своей «бандой» летом: Адам и Макс отправились с ним во Францию.
Они заходили во все притоны, которые только успели нарыть за это время: в Марселе, в Сен-Тропе, в пригородах Парижа. Юристы Марселя упрямились и не разглашали данные о его недвижимости, - по приказу Марселя, - они не могли узнать, где он проживает, в каком городе, по какому адресу...
Мэйсон присоединился к своей банде в Париже. Теодор запретил говорить ему о случившейся беде с Джеки, прекрасно зная, что та непременно рассказала бы Кэт, не скупясь с подробностями.
Теодор боялся, что это может разрушить отношения Марселя окончательно.
Надежда и вера в них была ещё жива. Когда они начали посещать опасные «злачные» места, Теодор поборол гордость и попросил Кена, как знатока боевых искусств, присоединится к ним.
На удивление, тот не отказал, хотя прекрасно помнил, как Теодор отметелил его, самого Кенджи Ро, его же приёмами.
Он сделал глупость и высказал Кейт всё, что о ней думает. Он спровоцировал преждевременные роды, которые напугали и старшую дочь Кейт - Рэйчел, и Айрин, и самого Теодора, и прибавили ему злости, с которой он пытался распрощаться кулаками на лице друга.
Кен признал свою ошибку. Жизнь Кейт и Ланы не стоила его мнения. Новоиспечённую мать, конечно, это не интересовало, как и просьбы о прощении, как и он сам. Чувствуя свою вину, мистер Ро приехал на помощь к Теодору, как только смог, совершенно позабыв о нестыковках в их отношениях.
В августе юристы, которым никак не удалось выйти на контакт с Марселем, наконец, сдались: они сказали адреса Марселя по всей Европе.
Спустя неделю Теодор Грей узнал, что недавно приобретённая недвижимость Марселя - дом, средь Доломитовых Альп, - последние месяцы обитаема.
Это вселило в него надежду, что, наконец-то, могут прекратиться эти муки!
Чуть больше года прошло, как сын позволил своей личной трагедии убивать его: пора бы уже это остановить.
В тот же вечер они прибыли в Неаполь, а на следующий день отправились в Беллуно.
Красивый дом на холме стоял в гордом одиночестве, окруженный отвесными скалами Альп: выглядел дружелюбно, но был закрыт наглухо.
Казалось, что там жизнь уже прекратилась, или ещё даже не начиналась.
Но обжитым это место уж точно нельзя было назвать.
Ночью, пока Теодор курил на балконе, а его сосед по номеру, Адам, спал, раздался телефонный звонок.
Это был Ян, приехавший в Италию на отдых: Лондон давил на него и постоянно напоминал ему о смерти отца.
Ян сказал, что совсем недавно видел Марселя в клубе: сначала, он сомневался, но потом подошёл к компании, с которой «парень в очках» там был, и спросил об имени, как ему почудилось, знакомого мистера.
Пока шайка колебалась, девушка по имени Элина ответила: «Марсель».
Ян выехал след за шайкой, которая тут же решила слиться.
Не было сомнения, что они наркоманы. Теодор разбудил Адама, тот остальных. Банда Теодора Грея вновь объединилась.
Дорогие машины летели по выжженным августовским солнцем улицам Италии. Ночью веяла приятная, успокаивающая прохлада, но Теодор за рулём был напряжен.
В машине их было трое: он - водитель, Адам и Кенджи, а Мэйсон и Макс ехали в другой.
Они даже не пытались обогнать Теодора. Мало кто знал, что творилось в его голове. Только Адам.
Помимо переживаний о сыне, он думал об Айрин. Спустя несколько месяцев... некоей стабильности, пусть и с постоянными ссорами из-за сына и того, что Айрин не хочет формально возобновлять брак, пара снова на грани разрыва. Теперь он это осознавал.
И дело не в Кейтлин, не в малышке Лане, а в Гленне чертовом Риде.
Теодора и раньше беспокоило, что Айрин проводила с ним много времени. Тед понимал всё: да, тот страдает за дочерью, тяготится одиночеством, но он не мог принять случившегося.
Всё началось с разговора, который произошёл между Айрин и Ридом:
— Я поражаюсь тебе, как и всегда. — Улыбнулся Гленн, глядя, как Айрин перебирает пальцами обкатанные волнами залива камешки.
Малышка Ана, её первая внучка, спала в люлечке-переноске.
Айрин чуть покачивала её свободной рукой, смотря на красивую светловолосую девочку с розовыми щеками.
Неподалёку от них, по набережной, с коляской гуляла Кейт. Теодор был в то время где-то поблизости: ходил покупать мороженое.
Айрин с Кейт легко приняли друг друга. Бывало, что миссис Грей, - фамилию она себе не меняла, несмотря на состоявшийся развод, -поражалась самой себе, но в ней совсем не вызывало чувство ревности это новорождённое крохотное создание, к которому Теодор относился с большим трепетом.
— Я тоже сначала удивилась. Но оказалось, что женщина может больше, чем думает. — Улыбнулась Айрин, смотря на силуэт Кейт, склонившийся над коляской. — Твоя дочка - большая молодец. Я очень горжусь Кэтрин.
С этими словами Айрин снова заглянула в глаза Гленну, со всей признательностью.
И с болью, с глубокой болью за сына.
С болью, от которой у неё замирало сердце.
Она хотела бы открыть ему все свои волнения и переживания.
За время общения, которое в последнее время преувеличивало нормы дружбы, Айрин увидела за холодным лицом этого жёсткого человека мужчину: чуткого и искреннего, способного говорить в лицо правду, но при этом имеющего сильное плечо, держась за которое можно справиться с любой истиной.
— Да, я тоже горжусь Кэти. И знаешь, Айрин... - Гленн ненадолго прервался, потупив глаза в землю. - В последнее время, я думаю, что благодарен. Я искренне благодарен твоему сыну за то, что он направил её мечты и амбиции в нужное русло. И мне... Ох, чёрт! — Нервно рассмеялся Гленн. — Быть может, это будет звучать глупо и смешно, но мне правда жаль, что у них всё закончилось именно так. Он был зол на меня. Я на него: за Кэтрин и за ребёнка. Мы наговорили друг другу столько мерзости в нашу последнюю встречу! Мы успели подраться друг с другом, читать нравоучения друг другу, поиздеваться, посмеяться... Господи! Марсель, практически, стал мне сыном! Рядом с ним - Кэтрин была другой, была живой... Она не была тем манекеном, который только и делает, что ходит по подиуму и улыбается в фотоаппараты, находясь в руках всяких держиморд! Марсель, хоть и выводил меня из себя, был единственным человеком, кто по-настоящему достоин руки моей дочери. Самое отвратительное то, что мы ценим всю сладость только тогда, когда теряем. В большинстве случаев, уже ничего не вернёшь. Но я по-прежнему верю в них. Они были вместе, когда я был против. И неужели они не смогут преодолеть разногласия и быть счастливы вместе сейчас?
— Знаешь, Гленн... Теперь я поражаюсь тебе. В хорошем смысле этого слова. Ты говоришь очевидные факты. Ты наконец-то понял. Можно приз в студию? — Шутливо дразнила Айрин. Гленн рассмеялся. — Я была готова убить тебя за то, что ты мешал им. Был так холоден, категоричен, эгоистичен и груб. Если подумать, мы так безумно долго знаем друг друга. Я была уверена, что ты сочтёшь за благо возникшие отношения между нашими детьми, ведь к этому нет абсолютно никаких препятствий. Однако ты - решил стать главным из них. Это меня выводило из себя. - Айрин сжала губы. - Я говорю об этом с такой страстностью, потому что знаю, что это такое. Я знаю, что значит потерять годы вдали от любви, потому что Кристиану Грею захотелось женить Теодора на другой женщине. Я знаю, что значит потерять ребёнка по собственной глупости. Я знаю, что означает давление окружающих, я знаю, что такое лицемерие самых близких людей... Я не знаю только... как я смогла всё это вынести. В Кэтрин я вижу себя. После моих долгих трудных лет в юности я была счастлива. Каждая счастливая минута с Теодором и детьми - стоила всех моих жизненных потрясений. Я верю только в это. В их счастливое будущее с Марселем. Знаешь, что самое ужасное? Истории повторяются, с разными людьми и в разных интерпретациях, но люди не выносят никакого урока из ошибок прошлых лет. И это больно. - Айрин смахнула слезу, быстро скатившуюся по её щеке.
— А это разве не больно? — Задумчиво произнёс Гленн, смотря позади неё. Айрин обернулась: Кейт и Теодор стояли близко друг другу, почти щека к щеке и развлекали маленькую девочку.
— Это их дочь. Теодор прекрасный отец. Лишать Лану папы бессердечно.
— Лишать тебя мужа бессердечным не было?
— Гленн, не подливай масло в огонь. У нас с ним и так сейчас непростые отношения. Дело не в Кейт и не в невинном ребёнке, а в том, что в тот вечер он позволил Марселю уехать. Если с ним что-то случится, я боюсь, что просто возненавижу Теодора. - Губы Айрин задрожали, она закрыла руками лицо.
Гленн присел рядом с ней на корточки и обнял плечи Айрин.
Он обнял её так крепко, как мог, а потом начал говорить то, что никогда бы раньше не решился:
— Айрин, я люблю тебя.
Кажется, сердце в его любви, - как он только что сказал, - остановилось.
Шум прибоя и ветра замер, всё застыло.
Айрин оторвалась от Гленна.
С потерянным выражением лица заглянула в глаза мужчине, сидящего так близко напротив.
В них стояли слёзы.
— Что? - Выдавила она, чуть дыша.
— Я люблю тебя, Айрин. И люблю тебя все десять лет, с самого нашего первого знакомства. Я бы и не продал тот участок Теодору, если бы не хотел видеть тебя снова. Звучит, как абсурд, но... Так и есть. Я клянусь тебе. - Горячо прошептал он. Сердце Айрин вдруг стало тарабанить в висках. Она хотела что-то сказать, но язык не слушался. - Я полюбил тебя в тот самый момент, когда ты подала мне руку для поцелуя. Когда я впервые посмотрел в твои синие глаза, я почувствовал ток, самый настоящий ток, ту искру, о существовании которой был только наслышан. Мы стали соседями, и я боялся, что ещё немного, и я... я позволю себе вмешаться в твою жизнь со своим признанием, Айрин! Я был так близок к этому! Особенно в ту лунную июльскую ночь, когда наши дети вместе с Теодором и его другом отправились кататься на лошадях, когда мы... были втроём. Селина тогда заснула в кресле. Я до сих пор помню, как ты укрыла её пледом. Я притворился, что тоже задремал, но я смотрел на тебя, слоняющуюся по веранде лучом света. Ты укутала меня. Тогда я понял, что я больше не выдержу быть так близко к тебе и одновременно так далеко. Мы уехали на долгие годы из Америки. Я от души надеялся, что эти - теперь, я понимаю, - потерянные годы помогут мне выкинуть из памяти твой смех, твою улыбку, твои глаза. Я надеялся, что заново смогу полюбить жену, но... Я не смог. Я просто не смог. Ты жила во мне тайным наваждением всё это время. Все эти годы. Ты общалась с Селиной, и я как щенок, хоть и не говорил с тобой, но радовался каждому твоему звонку. Радовался, когда ты ради приличия спрашивала, как я... Я смотрел на Селину, но не видел её. Я видел тебя. Я понимал, что Теодор стал моим другом, понимал, что я ни на что не имел право, но я не мог приказать своему сердцу забыть тебя! Когда Селина заболела и ты приехала в Германию навещать её - я понял, что полюбил тебя навсегда! Я не знал, что ты тоже была в этом ужасном положении, в невыносимом и мучительном капкане болезни. Я трудно перенёс смерть Селины. Но когда у меня, в связи с событиями с ней, возникала мысль, что ты можешь также заболеть... я понял, что я бы не пережил, если бы тебя не стало. Я бы просто не смог этого выдержать. Даже Кэтрин не смогла бы удержать меня от суицида. Я помню тот показ «Hugo Boss» в Германии. Ты была так красива. Нет, не так, не побоюсь этого слова, но ты была чертовски сексуальна в том чёрном платье. В нём не было вульгарности, только то роскошное декольте. Теодор держал тебя за руку. Целовал тебя так, как хотел я... А потом, я просто... Я просто не смог не изменить жене в тот вечер! Ко мне приклеилась Леона, - вот, как зло обустроена моя судьба. Она - та самая девушка, разбившая сердце твоему сыну. Она позволяла мне трахать себя, как только заблагорассудится, я... я начал думать, что избавлюсь от тебя, влюбляясь в неё. Я сумел всё заново. По новой - равнодушно и холодно смотреть на тебя, на Теодора и на Марселя, на всю вашу семью. Я не верил Хейз, этой дешевке, я делал вид, что верил, я вынуждал себя верить, ибо иначе... Иначе я бы разрушил вашу семью раньше, чем Кейт ворвалась в жизнь Грея. Может, не разрушил, но... надломал что-то. С каждым разом Марсель убеждал меня в том, как я обманываюсь в своих плохих суждениях о нём. Этот мальчик был вынужден постоянно доказывать мне, что достоин Кэт. О, Господи... Если бы он узнал, что я питаю тайную страсть и любовь к его матери, он бы... наверняка, он бы убил меня. Однако я скрывал это за Леоной. Дело было не в ней! Не в моих убеждениях и принципах! Это всё обман! Обман! Я - последний эгоист, Айрин, я - кретин и сволочь, я просто любил тебя и от мысли, что мне придётся слишком часто видеть твоё счастливое лицо, тебя в объятиях Теодора... это рвало меня на части! Я бы не смог этого выдержать. Я бы просто не смог, мне было это слишком, слишком тяжело -видеть тебя счастливой рядом с ним! Марсель не виноват... я...
Его пламенная речь оборвалась, едва он услышал, как Айрин вдруг всхлипнула. Только сейчас он понял, что она плакала на его плече.
Когда он уже было хотел продолжить, то Айрин положила руку на его губы и посмотрела напрямую своими заплаканными, красными глазами в его.
— Ты не имел право говорить мне это. - Еле слышно выдавила она. - Ты должен был продолжать держать это при себе, Гленн. Этого... этого не может быть, понятно? Не может быть, чтобы столько лет...
— Ещё как может, чёрт возьми! - Убрав её руку от губ, сказал Гленн и нежно поцеловал в запястье. - Я маскировался. Я придумывал так много отрицаний, Айрин, я так долго пытался врать себе, что ты забудешься, что ты исчезнешь из моего сердца, ибо задержаться в моей твердокаменной груди - гиблое дело. Но ты смогла. Ты не просто задержалась, ты въелась так, что не сотрёшь. Знаешь, кажется, я понимаю Кэт, если... в твоём сыне твоя душа. Твоя привлекательность. Твоё обаяние. Я знаю, что Кэтрин - не могла не приближаться к его огню, потому что я не мог забыть твоего, не мог загасить пожар, который ты разожгла во мне. Дикий, всепоглощающий огонь. — Гленн встал с прохладных камней и заходил по пляжу. — Я мерзок, потому что не мог позволить дочери чувствовать счастье, будучи несчастным сам. Ведь это мне, идиоту, казалось несправедливым, потому что я люблю тебя, Айрин. Я так долго люблю тебя. Сейчас ты можешь начать презирать меня. Можешь сказать, что я низок, что больше не хотела бы меня видеть, но... Ты, - всё это время, - только ты, как и всегда, в моей чертовски драматичной жизни была единственным неравнодушным человеком, который дал мне так много добра, тепла и понимания. Даже не говори, что сейчас я пытаюсь разрушить ваши отношения с Теодором. Их уже нет. Не ругай меня за мою категоричность и резкость, ведь ты знаешь, что я говорю так, как есть. Особенно с тобой. Пойми, если бы я видел, что ты счастлива... по-настоящему счастлива, как и раньше... если бы я увидел, что твои глаза светятся при взгляде на него, как тогда, я бы не позволил себе вершины эгоизма разрушить ваши отношения. Меня и так мучает совесть за Марселя и Кэтрин. Быть может, если бы я дал ему адрес той клиники, он... он не терял бы надежды, не начал терять себя. Я повинен в происходящем с твоим сыном так же, как и Теодор. Но дело в том, что я люблю тебя. Люблю тебя больше, чем он может представить. Ты слишком много возложила на свои плечи, Айрин, Теодор просто свесил ноги. Нелестно так высказываться о друге, но друзья нужны для того, чтобы говорить правду, даже если она почти непостижима для восприятия. Я люблю тебя, Айрин. Я хочу, чтобы ты услышала это. Поняла, что ты значишь для меня. И осознала, как тяжко мне видеть тебя в подобном состоянии.
— Я... - Айрин начала говорить, но Гленн подошёл к ней и продолжительно поцеловал в губы.
Некоторое время она не шевелилась, ибо не понимала, что произошло.
Когда она уже хотела начать брыкаться - не потому, что вкус его губ был чужим, незнакомым или неприятным, а потому, что она до сих пор не понимала, что только что сказал этот страстный мужчина несколько минут назад.
— Прекрати... Ты должен объяснить мне всё это!
Её выдох звучал громко, но последующий прозвучал ещё громче:
— И мне, пожалуй, тоже.
Голос Теодора гремел едва сдерживаемым рычанием.
Кулаки его были плотно сжаты, он не мог ничего себе позволить. И Кейт, и Айрин были здесь с детьми. Теодору было больно, но он мог это вытерпеть.
Или ему казалось, что мог. Во всяком случае, он услышал, что Айрин так же ничего не понимала, как и он.
Его поразило следующее. Айрин поднялась на ноги и взяла переноску в руки.
— Тебе никаких объяснений не требуется, Теодор. Гленн увлёкся рассказами о своей жене. - Она задрала подбородок, чтобы ложь сошла за правду, но интуиция Теодора была сильнее гравитации.
Он подошёл к Гленну, взял его за ворот рубашки, и с громким хрустом зарядил рукой в его челюсть. Чтобы женщины со своими восклицаниями не разбудили детей, Теодор просто ушёл в сторону бесконечных улиц Сиэтла, утопающих в июльском тумане. В его груди жгло: как она могла сейчас врать ему?! Теодор ощутил примерно то же самое, что и Айрин, будучи в его шкуре.
Но у него было всё гораздо хуже: как-никак, он мужчина и мужчина ревнивый, да ещё и такой, за которым женщины всегда ходили толпами, а он на протяжении стольких лет был верен ей.
Самые страшные удары приходят нам от тех, от кого мы никогда не ожидаем, в самое трудное и болезненное для нас время - злой рок это или такая жизненная закономерность, но так и есть.
Больше всего Теодора поразило, что Айрин не пошла за ним, не пыталась остановить, не давала никаких объяснений и не просила его остаться.
Он ещё не понимал, что произошло, но уже чувствовал, что ничем хорошим это не кончится.
Он улетел с друзьями в тот же вечер: в более плохом настроении Теодора не видел никто.
Айрин даже не звонила. На протяжении месяца поисков, чтобы узнать новости, она созванивалась с Адамом через Фиби или через Эву с Максом, но с Теодором не говорила.
Тед подозревал, что это ему расплата за то, что он совершил.
Когда его сердце разрывалось от боли, он поделился об этом с Адамом за бутылкой... бутылками виски.
Он старался не думать, что сейчас между Айрин и Гленном, но ненужные картинки лезли в голову.
Он чувствовал себя заключенным в тюрьме, где основными страшными пытками является бессонница, полная воспоминаний и жутких фрагментов воспалённого воображения.
— Адам, только ни слова Марселю о том, что я рассказывал тебе. Ему сейчас это не нужно. — Предупредил ледяным голосом Теодор, когда они остановились у подножья заброшенной итальянской деревеньки, расположенной на холме.
Небольшие домики усыпали местность, каждый располагался на расстоянии пятнадцати-двадцати метров друг от друга.
— Конечно. Думаю, вряд ли он сам сейчас захочет поговорить об этом. Боюсь, что, наверняка, он обкурен или...
— Достаточно. — Прервал Теодор, стиснув зубы.
Злость, которая сидела в нём весь этот месяц, зажглась в его глазах.
В тёмных кустах что-то зашевелилось и мужчины встали ближе, плечом к плечу.
Это был Ян, который находился слегка под мухой: после смерти отца это было его привычное, так сказать, стандартное состояние. Он пьяно расхохотался.
— Что вы там жмётесь, сучки? Банда идёт на дело, карать наркопришельцев, или как?
— Я врач. — Сказал Адам. — Я не буду драться с больными... — Он не успел договорить, как на Яна со спины напал, похожий на зомби, худощавый парень с исколотыми руками.
Сдавливая шею брата одной левой, второй он прижимал к ребрам Флинна нож.
— Знаете, похуй на то, что я говорил.
— Никто и не принимал тебя всерьёз. — Ледяным голосом сказал Макс.
— Эй, хватит там щебетать! -Раздался голос откуда-то сверху.
На широкой липовой ветви сидел один из тех чёрных наркоманов, который был с Марселем в тот злосчастный вечер. Во все эти злосчастные вечера.
— Если вы не хотите, чтобы мы вспороли брюхо вашему другу, то скажите мне, какого хуя вы за нами увязались.
— Где мой сын? — Спросил Теодор, задрав голову и выстреливая в чёрные глаза своими, буквально побелевшими от злости. — Я ищу его около года.
— У нас его нет. Он взял таблетосы у сисястой лебляди и умчал с ними к себе в особнячок. Мы его не держим, платил он нам исправно.
— Поехали. — Резко сказал Теодор и сделал шаг к машине, но услышал стон Яна. В плоть проникло остриё.
Глаза Грея стали бешеными. Адам рванул вперёд, но Кен ухватил его мощной хваткой за плечо.
— Что вы, блять, хотите, если мой сын вам ничего не должен?! Отпустите моего друга!
— А за информацию надо платить, папик. — Он сверкнул золотой челюстью. — Тачку нам подаришь?
— Он ахуел. — Сказал Макс, зло усмехаясь.
— Тачку? — Уточнил Тед, глядя на своё миллиардное Ауди.
— Даже не думай, хуй! — Прорычал темнокожему Макс. — И тебя это тоже касается! — Шикнул он Теодору.
— Хорошо. — Сказал Теодор.
— Что? — В отчаянии простонал Родригес.
Нажав на одну-единственную кнопку на ключе от авто, которая обычно использовалась для того, чтобы вызволить машину из какого-нибудь дерьма, он заставил её ехать прямо на зомби, обхватившего Яна, в сторону их наркоманской деревни.
Поскольку дорога была прямой и ровной, Ауди двигалась, как по маслу: Теодор давил изо всех сил, смотря на то, как она наезжала на холм.
«Больные люди», наверняка, уже слышали мифы о подобных машинах.
Белое пугало с синими полукругами под глазами отпустило Яна, убегая в сторону. Флинн мешком рухнул на землю, но Вэндем вовремя подоспел ему на помощь, бесстрашно скрутив руку какого-то хрена по пути.
Главарь на дереве скомандовал свистом: началось живое представление «Зомби 2». Уроды спускались с холма. Адам схватил вместе с Мэйсоном Яна и оттащил его в машину братца, начав оказывать ему первую медицинскую помощь при ножевом ранение. Он сто раз благодарил Мэйсона - тот буквально вытащил его из-под колёс.
Теодор был сейчас неуправляем, оно и было ясно, в его-то положении.
Гоблины хотели вырвать ключи у Теодора, но, к счастью, Макс и Кен начали показывать свое боевое мастерство. Они не успели дойти до Грея - он опустил кнопку, машина покатилась по холму обратно, практически передавливая и сшибая наркоманскую массу.
Сейчас ему было наплевать на каждого из них: они помогали его сыну тонуть.
— Езжай! — Крикнул Кен Теодору. — Езжай, мы сами справимся!
— Быстрее! — Кивнул резво Макс.
Теодор, не раздумывая, сел за руль своего автомобиля и на скорости погнал прочь, прокатив на капоте пятерых ублюдков.
Теодор ненавидел их. В их глазах не было ни жизни, ни жалости, ни сострадания, ничего святого. Они потеряли стыд и совесть, потеряли любовь и поддержку, родных и близких, но у Марселя всё это есть, он хотел показать ему это. Это всё, что сейчас интересовала его. Он верил, что сейчас это всё, что по-настоящему нужно его сыну.
Он понял, что не так страдал из-за Айрин и чёртового Гленна потому, что любовь к Марселю могла надорвать его сердце гораздо больше.
Марсель его сын, который пока многого не понимает, во многом готов обвинить своего отца, готов опустить всю вселенную, но это только потому, что он несчастен.
Несчастные люди слепы к чувствам других. Слепы, эгоистичны и совершенно не готовы к движению дальше.
Теодор был на его месте и хотел открыть ему глаза. По пути он позвонил людям из охраны и позаботился о том, чтобы его друзьям помогли в кротчайшие сроки.
К дому он приехал спустя минут сорок: начинался густой августовский ливень, дорогу было еле видно, а до Беллуно путь был не самый близкий.
Он стучал в дверь, но бестолку, её пришлось сломать. По беспорядку, которого раньше из окна видно не было, он понял, что Марсель правда здесь, где-то рядом.
Он услышал звук разбивающегося хрусталя.
— Марсель! — Закричал он и помчался из холла, через кухню, в гостиную.
Ваза была вдребезги разбита, ковёр топорщился, а над ним, сложившись вчетверо, блестящий от пота в разрядах молний и приглушенного света торшера, лежал его сын.
Кожа отливала бирюзой, на полу валялись таблетки.
— Марсель! - Закричал он ещё раз, подбежал к нему, взял и развернул тяжёлое от судорог, горячее, как раскалённый металл тело.
Глаза Марселя закатывались: были полуприкрыты, губы потрескались, а пульс едва слышно.
В глазах у Теодора закололо. Он вспомнил его маленьким мальчиком, страдающим от гнойной ангины.
— Эй, сынок...
Теодор гладил его дрожащей рукой по щетинистой щеке, а потом закричал, закричал так, как только мог, срывая горло, чтобы кто-нибудь пришёл, чтобы кто-нибудь помог.
По какому-то счастливому стечению обстоятельств, Адам догадался, что без него Теодору будет не справиться.
Он стал этим кем-нибудь. И в этот момент, увидев убитого горем отца и безжизненное выражение сына - лица людей, которым он мог помочь - Адам понял, для чего Бог даровал ему жизнь долгие годы назад.