further from the edge
Кэтрин
Боль - это пропасть, где смешиваются все чувства, которые ты ощущал прежде.
До того, как в мою жизнь пришла любовь, я не знала значение короткого слова "боль". Но с каждым шагом, с каждым вздохом, когда любовь подходила всё ближе, боль подкрадывалась вместе с ней, чтобы однажды разрушить меня и скинуть всю ответственность на самое прекрасное, что было в моей жизни.
Я понимаю, что никого не могу винить. Всё случившееся - несчастное стечение обстоятельств. Мне много раз повторял отец, что всё, что не делается, то к лучшему. Да? Судя по последней неделе - я не могу так сказать. Судя по неделе... без него.
Первый день был самым сложным: он начался, когда Марсель сказал, что пойдёт трахать Леону и ушёл в рассвет. Я пластом лежала на постели. Я мёрзла, но не могла пошевелиться, чтобы спрятать дрожь в одеяло. Уснула, очнулась от кошмара, крича и плача - это было какое-то сумасшествие, но медсестра помогла мне прийти в чувства... на несколько минут.
Потом я плакала навзрыд, без остановки и до самого вечера. Отец пришёл, когда от слёз осталась только дрожь: он пытался говорить мне, что всё будет хорошо, жалел меня и гладил по голове, но от этого мне лучше не стало. Я просто уснула.
Второй день начался в пять утра: снова кошмар, где много крови и маленькие бледные мёртвые ручки. Меня тошнило, но рвать было нечем, только слизь, и я чувствовала, как в мозгу пульсирует.
Весь тот день меня пытались лечить от обезвоживания, заставили что-то съесть, но через двадцать минут я распрощалась с этим. До самого вечера лежала, бесцельно смотря в потолок. Медсестра помогла мне встать, чтобы пойти в душ, но зайдя, я не чувствовала воды, даже когда она стала слишком горячей.
Медсестра буквально силком вытащила меня оттуда и указав на зеркало негромко отругала меня: моё иссохшее тело было красным от воды, но волдырей не было. До самой ночи она делала мне холодные компрессы от ожогов, отупение всего тела не давало мне чувствовать. Я даже не помню, как уснула.
Третий день начался ещё раньше, в четыре утра. Тактильные чувства вернулись ко мне, и я очнулась, крича от нестерпимой боли. Видя, что слёзы, неизвестно откуда взявшиеся, льются у меня по лицу, врач предпринял меры и позволил вколоть мне обезболивающий укол. Прикосновение иглы было слишком болезненным, я дёрнулась и когда проснулась на утро следующего дня, в душе обнаружила синяк.
Четвёртый день - апатия. Я ни о чем не могла думать. Заходили Феликс, Стефан, Кэролайн, отец, ещё какие-то парни, друзья Феликса, они были избиты и просили у меня прощения. Стефан говорил, что ему жаль, что Марсель не изменял, не изменит и никогда бы больше не оставил меня.
Кэролайн умоляла простить её, клялась, что если бы она знала, что всё так обернётся, она бы не оставила меня... но я просто смотрела на них, кажется, не моргая.
Как будто это какой-то фильм, они говорили кому-то другому. Я не могла ничего сказать в ответ. Мне было всё равно на каждого из них. Кэролайн тоже плакала. Все плакали. Но они ушли и успокоились, а я осталась наедине с собой и болью. Я так и пролежала до самой ночи, пока не уснула. От одного взгляда на еду меня выворачивало, так что медсестра меня не мучила. Особенно после того, как я сбросила со стола тарелку.
Пятый день прошёл, как в аду. Я постоянно чувствовала боль, едва только проснулась. Нарывали синяки и ушибы, голова кружилась. Мне казалось, что я умру, и я бы была счастлива, если бы это произошло. Я, как конченная наркоманка, просила остановить эту боль, молила об уколе, но врач не давал мне спасения. Я плакала и кричала, - я делала это постоянно, - мне было невыносимо плохо, до потери сознания. Врач решился сделать мне укол только тогда, когда понял, что моё сердце может не выдержать.
На шестой день... я проснулась вечером. Снова апатия: я увидела пришедшую ко мне Лили. Кажется, был ещё отец...
Наверное, я бы и хотела поговорить с Лили: её голос был такой тихий и спокойный, она так нежно обняла меня и гладила по голове, но... я не понимала, что она говорит.
Я не знала, что сама могу сказать в ответ. Я просто чувствовала покой, но он в момент испарился, когда в палату зашёл Марсель: истерика пробилась в меня с какой-то новой силой, я спряталась под одеяло, сжалась в комок и рыдая просила, чтобы он ушёл, поскорее ушёл.
Когда одеяло стащили, предо мной был только врач и медсестра. Они дали мне воды, но мой желудок не принял даже её. Они убеждали меня, что мне показалось, что никакого Марселя не было. Видимо, Лили говорила со мной о нём, поэтому он мне и привиделся. Но даже от одного взгляда на его образ мне было больно и страшно. Я уснула обессиленная.
Сентябрьское утро седьмого дня встретило меня дождём, стреляющим в окно. Не знаю, что послужило этому, но я закрыла дверь в палату, распахнула окно и позволяла каплям хлестать по мне и подоконнику. Семь - это всегда воскрешение. Я устала.
Я устала чувствовать боль. Поэтому в тот момент, когда холодная вода летела прохладными каплями на меня, заливая пол и подоконник, я просила у кого-то, у чего-то дать мне освежить мой разум и душу, омыть мою боль, как омывают асфальт холодные капли.
Я чувствовала необходимость в очистке. Я чувствовала необходимость не думать о нём, постоянно о нём, и когда вода текла по моим щекам, — я не была уверена, дождь это, или слёзы, но я дала себе зарок, что сейчас это в последний раз.
Я была слишком чувствительна последние недели. Я была на грани. У меня было только два крайних состояния: счастье и слёзы. У меня исчезла золотая середина, равновесие ушло, когда появился Марсель. Сейчас вся боль тех моих дней до него обострилась. Обострилась боль его потери. Потери нашего ребёнка. Пока я стояла, чувствуя ледяные капли, то во мне начала расходиться растущая злость.
Злость сильна, она вытесняет боль. В отличие от последней, злость даёт дышать, даёт ощущать. Пусть даже тактильно, а не морально.
Мне стало холодно. Я закрыла окно, а потом мокрая упала навзничь на кровать, дрожащая от холода и чувствующая первую иную эмоцию за последние дни. И пусть, не самую положительную.
Я почувствовала злость, но слабость оттого, что моё тело приняло её, вместе с холодом взяли своё.
Я укуталась в одеяло и уснула.
Меня разбудил в обед взлом двери. Увидев меня и залитую водой палату, врач попросил санитарок убраться, а одну из медсестёр послал со мной в душ. Лицо Марсдена было понурое и бледное. Но, мне кажется, что теперь он был раздражён, а не обеспокоен.
Медсестра настроила мне нормальную температуру воды, уже даже не пытаясь заговорить со мной, но клянусь, что я видела самую искреннюю улыбку в своей жизни, когда смогла выдавить ей «спасибо». Я поймала себя на мысли, что рада.
Рада, что теперь могу замечать эмоции на лицах людей и пытаться сочувствовать им. Что я могу что-то ощущать, пусть даже самое незначительное, но могу.
Когда я вернулась в палату, Марсден всё так же был здесь. На этот раз на моём прикроватном столике стоял диетический бульон, еле-еле золотистый, как вода. Доктор внимательно следил за моим взглядом. На этот раз, я не почувствовала, что хочу вылить его на пол или что меня вот-вот стошнит от одного его вида. Когда я села на кушетку с перестеленным бельём запах еды меня так же не смутил. Я осторожно зачерпнула ложку: он был не горячий, а приятный. Кажется, мой желудок заурчал и впервые от голода, а не оттого, что ему достаточно воздуха.
Раздражённое лицо Марсдена приняло приятное выражение, даже довольное. Он ни слова мне не говорил, будто боялся спугнуть того проголодавшегося зверёнка, который вдруг проснулся во мне. Бульон был налит в маленькую супницу и, видимо, мой организм не был напуган размером того, что нужно съесть, поэтому процесс прошёл спокойно и довольно быстро. Марсден протянул мне стакан воды, забрал супницу и поставил на тележку с вафельными полотенцами.
— Спасибо. — Уже громче поблагодарила я, сделав глоток воды.
Теперь лицо Марсдена действительно просветлело изнутри, он улыбнулся: немного неловко и натянуто, но искренне.
Я почувствовала себя монстром, который держал в страхе всех врачей.
— Вау... ты говоришь. Это хорошо, это очень хорошо. Последние дни, если ты помнишь, твоя речь была бессвязна, ты в основном только... кричала. — Осторожно произносит он.
— Я помню, что говорила, но говорила мало... видимо, мне только казалось, что я говорю. — Тихо ответила я.
— Это стресс. У тебя очень сильный стресс, Кэтрин. Понимаешь, по причинам, по которым ты сюда попала... после аварии, я больше не имею права тебя лечить. Сегодня я обследую тебя: твои колени, бедра, голову и напишу заключение, если нет никаких... осложнений. Выпишу таблетки. Во всяком случае, находиться в больнице по этим причинам у тебя нет необходимости. Но...
— Но?
— Я пригласил твоего гинеколога, и уже выказал своё недовольство об её обходительности с пациентом. Понимаешь, твой приём должен был пройти по всем правилам. Ты платишь большие деньги, такое попустительство, такое безответственное отношение - непростительно врачу. Она должна была провести твой повторный тест на беременность, прежде чем говорить о противозачаточных уколах и других средствах. Ты понимаешь, что таблетки, которые принимаются после акта, те самые, которые она тебе "советовала", как она выразилась, тоже могли бы вызвать выкидыш? Парадоксально, но приняв её, ты бы, сама не зная, покалечила плод или совершила аборт. Я пригласил её, чтобы она осмотрела тебя и подтвердила слова нашего гинеколога, что, несмотря на случившееся, у тебя в плане женского здоровья всё в порядке. Не знаю, утешит ли тебя и стоит ли это говорить... но наш женский доктор Хизер заключил, что ты сможешь иметь детей в будущем. — Я молча слушала эту информацию и, на удивление самой себе, принимала её так же спокойно, как и он говорил.
С последним его предложением, облегчённый выдох сорвался с моих губ, я сделала крупный глоток воды, чтобы побороть комок слёз, собравшийся от счастья.
Я была счастлива, что услышала, что ещё смогу... по-настоящему, ещё смогу, что не всё потеряно. Марсель забрал, выкрал у меня часть моей души и сердца, но я ещё смогу стать матерью. Это значит, что я ещё смогу восстановиться. Даже злость на Лару Бауэр за её «врачебный подход» ко мне не стояла и близко с тем невероятным облегчением, которое я испытала.
— Знаете, мне кажется, что это... единственное, что мне надо было услышать, чтобы снова начать дышать. — Чуть слышно прошептала я. — Я боялась, что больше у меня никогда не будет возможности стать...
— Не думайте об этом. — Марсден накрывает мою руку своей, а затем некрепко сжимает. Так странно снова чувствовать прикосновения. — Вам надо увидеться с миссис Бауэр, но это только полдела... Я бы вам рекомендовал пройти курс терапии и поработать над своим психическим состоянием со специалистом.
Я смотрю на него, пытаясь правильно понять его слова. Он считает, что у меня проблемы с рассудком?
— Вы считаете, что это необходимо? — Сдавленным голосом, неуверенно спрашиваю я. — Просто я не вижу смысла...
— А должны, мисс Рид. Что вы делали до нашего прихода? — Он выгибает седую бровь.
— Я просто открыла окно и стояла под дождём. Пока не поняла, что промокла и мёрзну. — Сглатываю от неловкости и морщусь, слыша нелепость этих слов.
— Что вы хотели в этот момент? — Он отпускает мою руку и потирает подбородок.
— Свободы. Дышать. — Шепчу, ломая пальцы.
— Вы понимаете, мы... помимо стационарного лечения ваших коленей, осмотра, слежки за тем, чтобы вы принимали все необходимые витамины, C и D, решения проблем с вашими головными болями... мы были очень озабочены вашим моральным состоянием.
— Я... пила таблетки? Осмотры? — Сглатываю я.
Я не помню этого. Помню боль, тошноту и то, что чуть не обожглась. Помню, что считала дни. Помню, как боялась, что Марсель может прийти. Помню, что слышала, но не понимала, что мне говорили. Помню уколы. Но это...
— Ты не помнишь?
— Нет. — Еле слышно отвечаю.
— Теперь я понимаю, почему ты сидела, как в трансе, Кэтрин. Ты не помнишь очень многого, если не помнишь, что мы тебя лечили. Ты чуть не заработала ожог, моясь под кипятком. Ожог всего тела и лица, инстинкт самосохранения и чувствительность к боли отсутствовали. Тебе мерещился Марсель, когда никакого Марселя не было. Кэтрин, тебе необходимо пройти курс лечения. Это стресс, ты слишком много всего приняла на себя в последнее время. Твой отец рассказал мне о смерти матери, сказал, что ты пыталась бороться с этим отрицанием. У тебя в жизни произошло слишком много событий, которые удручают и ломают психику, ты выстаивала, но сейчас произошёл сбой.
— Меня... ждёт психушка? Навсегда? — С усмешкой спрашиваю я.
— Нет, Кэтрин. Это не так. Тебя ждёт яркая и насыщенная событиями жизнь, но сейчас тебе необходимо восстановление, необходимо опереться на кого-то психологически сильного. Твой отец рассказал мне, что ты любишь Италию: там, на берегу Лигурийского моря, санаторная клиника моего доброго друга Мурато Гонелли... Я уверен, что тебе хватит пару месяцев, чтобы прийти в себя и восстановиться.
— Вы так думаете? — Сглатываю я. — Разве не вариант найти психиатра в Сиэтле?
— Я не уверен, что остановка в Сиэтле как-то сможет помочь тебе, ты только больше впадёшь в депрессивные состояния, а выбираться из этого очень сложно. - Он ненадолго задумался. - Моя жена провела в той клинике три года после нашей последней неудачной попытки завести ребёнка. Она утратила его на восьмом месяце, тогда он уже толкался и дышал, она слышала, как он икает... Мы вдвоём потеряли то, о чём мечтали. Это было ещё большей потерей...
— Я не знаю, как вы пережили это. — Я сдерживала порыв разрыдаться.
— Я тоже. Я жил ради жены тогда. И я был очень рад, что она почувствовала прилив новой жизни. Я уверен, что пару месяцев у Гонелли дадут тебе больше, чем ты можешь себе представить. Доверься мне, не как врачу, а как деду, который желает тебе только добра.
— Вы слишком добры и терпимы ко мне. — Шепчу я.
— Пустяки. Я позову миссис Бауэр осмотреть тебя?
— Позовите. — Кивнула, поставив бокал на столик.
— Вы подумаете над моим предложением?
— Мне кажется, нечего думать.Я точно знаю, что не хочу возвращаться домой к отцу... а ещё, меня пугают мои провалы в памяти. Я хочу в эту клинику. Скажите отцу, что я согласна. Я знаю, что он очень печётся об этом. — Доктор Марсден добро улыбнулся мне.
— Вы правы, мисс Рид. Отцы -сумасшедшие существа, особенно когда страдают их дочери. — Он кивнул мне, а затем тихо произнёс. — Не пугайтесь провалов в памяти. Во-первых, у вас было сотрясение головного мозга. А во-вторых, это реакция вашего организма на стресс. Мозг решил сам, что ему стоит заблокировать в памяти.
— Он заблокировал лечение, теплые слова людей и мои чувства. Он оставил только боль. — Шепчу я, чувствуя, как слеза стекает по щеке. — Я чувствовала, что хочу освободиться... мне было так тяжело...
— Кэтрин, это любовь. Она всегда приносит боль.
— Любовь - это не просто боль, это...
— Ад, как говорила одна прекрасная русская поэтесса. Да, это верно. — Медленно кивнул Марсден. — Но без ада нет смысла в рае, а без боли нет смысла в любви. Это делает из нас людей. Я не хочу, чтобы вы чувствовали боль, мисс Рид. Я просто пытаюсь убедить вас в том, что это естественный процесс. Не надо его бояться, если не боишься любить. А если... любовь была у вас настоящей и искренней... то это ещё не конец, я вам обещаю. — Доктор Марсден подмигнул мне и скрылся за дверью.
Я легла на постель, раздумывая над его словами. Возможно, мне будет легче в этой клинике... Какая разница, где страдать? Какая разница, где чувствовать боль утраты? Я потеряла практически всё в считанные часы. Я думала, что моя жизнь сможет быть лучше.
Я положила руки на живот, чувствуя, как внутри меня что-то до сих пор обрывается.
Я даже не знала, что беременна, я не ждала этого, как чудо, но, сколько себя помню, я всегда хотела стать матерью.
Я, как и большинство девочек, в детстве нянчила кукол, но моими любимыми всегда были пухленькие пупсы. Когда я сделала тест, после чего получила отрицательный результат, что-то внутри меня сорвалось.
Я ощутила облегчение, но не обошлось без разочарования. Разочарования было больше, нежели облегчения. Сама мысль о том, что я могла стать матерью, позже у меня вызывала трепет.
И сейчас, когда сознание начинает медленно возвращаться ко мне, я не могу не думать, кто бы это был: мальчик или девочка. Какого цвета были бы у неё или у него глаза и волосы. Любило бы это чудо больше сладкое, как Марсель, или фанатело от фруктов, как я? Я не могу не думать, как бы пеленала её или его, купала и прижимала к груди, прежде чем уложить спать. Я не могу не думать обо всех тех милых и счастливых моментах, которые не случились и... Случатся ли они теперь?
Я была жестока с Марселем. Жестока настолько, насколько была не в себе, а не в себе я была совершенно. Я по-прежнему считаю, что мне необходимо время, возможно, даже много времени, чтобы понять его снова. Попытаться прийти к тому, что я не могу обвинять его во всём.
Но он умело делал это со мной, как в той ситуации с журналом. Он был жесток, как я была откровенна и открыта. Он думал о том, что может бросить меня после одной крупной ссоры, поэтому он и поехал в бар, а затем в клуб.
Он хотел тогда напиться, подраться, сосаться с Леа, сделать всё, что угодно, только не извиниться.
Как Марсель мог думать, что он имеет право знать о том, что я потеряла нашего общего ребёнка, а я нет? Он думал о себе. Он думал, что тогда я не выдержу и попрошу оставить меня в покое.
Но я бы выдержала. Я бы вынесла, если бы он был рядом и поддерживал меня, а не искал способы скрыть правду. Правду, которую я должна знать, потому что это, блять, часть меня.
Потому что это был маленький человек, живший в моём теле. Он не имел право даже думать скрывать это от меня. Он считает, что только он может приносить мне боль, что я только с его ошибками должна мириться. Но это не так. Я должна бороться со всеми испытаниями, что падают на мои плечи. Но, наверное, было глупо надеяться на его помощь... сейчас в нём сильнее его эгоизм.
Я не верю, что он жалел, что не трахнул Леону. Я не верю, что бросив меня в таком состоянии, он пошёл делать это.
Но я не хочу думать, на что подвигла его эта неделя. Самая ужасная неделя для меня, неделя, которую я буду вспоминать с содроганием. Неделя, которую я провела, практически, совсем одна, наедине с болью и судорогами по всему телу.
Ужасная, страшная неделя, которая длилась так же медленно для меня, как и тот чертов день, начавшийся с обложки и закончившийся потерей моего... нашего ребёнка.
Будет ли у нас возможность всё вернуть? Я не знаю. Доктор Марсден попытался меня обнадёжить, но в такие моменты, когда человек раздавлен, его всегда хочется поддержать. В конце концов, я дала Марселю понять, что время, которое я у него прошу, неограниченно. И не будет ограниченно до того самого момента, пока я не решу, что смогу его видеть и не чувствовать спазмы по всему телу.
Как мне сейчас вести с себя с этой женщиной в белом костюме, которая зашла бледная, как смерть, с виноватыми и потухшими глазами? Миссис Бауэр всегда была образцом ответственности и профессиональной порядочности для меня. Она всегда казалась мне врачом с большой буквы, ценящей здоровье и время людей, а только потом деньги.
Чёрт, я не имею права её винить, но если бы я знала, если бы я только знала, что во мне новый для этой Земли маленький человек — я бы отнеслась к себе иначе. Я бы сообщила Марселю об этом. Я бы предотвратила множество вещей! Я должна была спросить у неё о тесте. Здесь нет её вины, только моя. Я была слишком занята тем, чтобы досадить Леоне, слишком занята созданием своей карьеры, напрочь позабыв, что я должна быть обеспокоена ещё и тестом.
Ну, и что, что сначала он был отрицательным? Всё могло измениться с моего приезда! Почему я повела себя именно так, почему так торопилась? Господи, почему?
— Кэтрин, здравствуй. — Когда она произнесла эти слова, я сразу почувствовала, что она сожалеет. — Я могу провести осмотр? Если, конечно, ты всё ещё не против, чтобы я была твоим женским врачом.
— Я не против, доктор Бауэр. — Я думала, она начнёт приносить слова извинений и соболезнований, но она этого не делает, и я чувствую некоторую долю облегчения.
Осмотр проходит очень тщательно и дольше, чем обычно. Она уверяет меня, что я в порядке и смогу иметь столько детей, сколько захочу в будущем. Это утешает меня.
Волнения рядом с ней практически не остаётся. Я могу дышать гораздо спокойнее и чувствую себя увереннее.
Несмотря на то, что, знаю, что плохо выгляжу. Она ещё никогда не видела меня в таком... неглиже.
— Ты очень похудела, Кэтрин. И очень бледная... Ты в полном порядке, но я выпишу тебе определённые витамины, чтобы восстановить гормональный сбой. Наверняка, ты чувствуешь затруднения с приёмами пищи, верно?
— Да, в некотором роде...
— Доктор Марсден сказал, что сегодня ты поела впервые за семь дней и тебя не стошнило.
— Да, это так...
— И это никуда не годится. Сейчас тебе следует, Кэтрин, есть регулярно, желательно — только правильную пищу, чтобы устранить возможный дисбаланс. Порядок в голове начинается с порядка в организме, ты ведь знаешь об этом? — Я кивнула в ответ.
Доктор написала рецепт на одном из листов своего блокнота и положила его предо мной.
— Спасибо, миссис Бауэр. — Тихо сказала я, смотря на её размашистый, но довольно понятный почерк.
Несколько секунд между нами прошли в полнейшей тишине. Затем миссис Бауэр взяла мою руку в свою и крепко сжала.
— Прости меня, Кэтрин. Я не должна была слушать, что ты торопишься, я... должна была настоять на повторном тесте. Внутренне, я почему-то была уверенна в том, что ты в положении, но тогда ты меня так... убеждала в отрицательности, что я... не решилась предложить сделать тебе его снова. Мне очень жаль, что это произошло с тобой.
— Всё нормально, миссис Бауэр...
— Нет, это не так, Кэтрин. Это ненормально. Я столько всего перенесла в тот день... Сначала, ко мне в больницу привезли женщину с подозрением на маточную опухоль, а оказалось, что она беременна, просто плод её не так был расположен и... голова ребёнка выглядела, как... опухоль. Они могли убить его, но я предотвратила это. Когда ты пришла, я всё ещё пребывала в шоковом состоянии от этой ситуации. А ты... ты была такая счастливая, так торопилась поделиться своей обложкой с Марселем, что я не решилась задерживать тебя. Возможно, если бы я тогда не побоялась испортить тебе настроение и рассказала эту историю, ты бы... захотела сделать тест. У нас бы нашлось на это время. Но я просто не... не сказала. Мне жаль, что я оказалась соучастницей этого...
— Нет, вы не должны винить себя. Это моё тело, я должна была, обязана сама попросить у вас тест, должна была позаботиться об этом сама. Я понимаю, что сейчас можно винить вас, меня, кого угодно, но... ни одно обвинение, ни одно осознание ошибки не поможет мне восполнить эту утрату.
— О, Кэтрин...
— Я знаю, что мне придётся жить с этим и помнить до конца своей жизни, но... но я не собираюсь обвинять всех. Я должна думать о том, что сделала я. Должна думать, что подвигло меня сделать ту или иную ошибку и постараться не сделать этого вновь. — Я тяжело сглотнула комок, подкативший к горлу, и убрала прядь волос за ухо.
Бауэр пристально смотрела на меня, в то время, как в её глазах стояли слёзы.
— Ты очень сильная, Кэтрин. Ты не представляешь, насколько ты сильная.
— Да. Я не представляю. Я чувствую себя изломанной.
— Ты сможешь справиться со всем. Я знаю это, детка. — Тихо прошептала она и, склонившись ко мне, крепко обняла меня. — Я знаю, что всё у тебя будет хорошо... У тебя получится исполнить все твои планы и мечты.
Я обняла миссис Бауэр в ответ. Объятия этой женщины очень тёплые, ласковые и такие... материнские. Мне этого не хватало.
Я хмурюсь, вспоминая слова Марсдена об отце. Я не думала, что он понимал, насколько я страдаю за матерью. Я, правда, в некотором смысле переживала, все эти месяцы, в отрицании.
Я думала, что держу эту боль на расстоянии от себя, а вместо этого я просто копила её в себе. Всё копилось. Моя боль будто магнитом притягивала один штопор, вскрывающий сердце, к другому. Я жила, стараясь отрицать боль, в то время как Марсель пытался отрицать того человека, которым он был. Мы оба ненормальны. Это верная мысль, пожалуй, единственная, которая пришла к нам обоим в голову.
Мысль, которую мы вдвоём признали и осознали. Единственная, за исключением той, что мы... мы любим друг друга. Нам просто необходимо время, чтобы понять, настолько наши чувства сильны.
Сильны ли они для того, чтобы мы смогли открыться друг другу заново? Теперь, открыться по-настоящему. Открыться, чтобы понять и простить...
Октябрь, Сан-Ремо, Италия
Морской пейзаж меня успокаивает. После долгих разговоров с великолепным психотерапевтом Гонелло, я чувствую потребность видеть эту сияющую, переливающуюся лазурь. Мне так спокойно... мне давно не было так спокойно. Первые две недели своего пребывания здесь я всё ещё чувствовала суетливость, боль и нестабильность: меня мучили кошмары и головные боли. Я буквально не могла спать без снотворного, не могла справляться с мигренью без кофеина. Климат, столь любимый мною, вдруг начал вызывать магнитные бури.
От самой вкусной здоровой еды меня выворачивало, и я похудела за всё это время, от начала моей катастрофы, на одиннадцать килограмм. Я постоянно вспоминала наши счастливые дни с Марселем здесь. Господи, как же это больно и странно, когда всё, что ты любил в своей жизни, начинает причинять боль. Я в Италии: любовь и боль. Небо здесь — боль, море — боль, солнце — боль. Итальянские речи коренных жителей и золотые пляжи — всё боль. Потому что всё это напоминает мне о нём. О моей любви и боли.
После выписки из больницы я провела в особняке отца два дня, пока были оформлены визы и улажены все дела с документами в клинику. В один из этих дней к нам домой пришла Лили: мой отец относился к ней с завидной положительностью. Кажется, из всего семейства Грей он по-настоящему симпатизировал только ей. Я была ей очень признательна за то, что она решилась прийти ко мне в больницу в тот трудный период, когда я сама толком не понимала, что со мной происходит. Перед отъездом я тоже плохо всё соображала. Обычно активная, я проводила по пять часов в постели, ничего при этом не делая. Апатия — это медленна смерть, чувство, которое на протяжении продолжительного времени покидало меня крайне редко. Лили помогла мне выйти из этого состояния и не тратила времени на уговоры и вопросы, прежде чем вывести меня из дома. Я знала, что она беременна. Знала, что желание беременной — закон. Я хотела озвучить это, но даже в мыслях мне от этого было больно. Я не завидовала Лили, я была счастлива за неё. Просто я чувствовала боль, которая была намного острее, чем в первые дни.
Мы вышли на улицу, в молчании прогулявшись до парковки, сели в её машину. Лили вела быстро и уверенно. Я помню, что заговорила первая и похвалила её вождение, на что она очень искренне и нежно заулыбалась мне, прежде чем у нас завязался следующий разговор:
— Не хочу показаться любопытной, Кэтрин, но я видела чемоданы в вашей гостиной и... хотела спросить... ты уезжаешь?
— Да. — Я решила быть честной. Марсель много рассказывал мне о Лили. Я помню, что даже чувствовала к ней ревность. Смутную, не дикую, но... ревность.
Он говорил о том, что Лили была тем самым человеком, который постоянно видел в нём хорошее.
Даже тогда, когда ему казалось, что этого не было и близко.
— Я уезжаю, потому что у меня проблемы с головой. — Я грустно усмехнулась.
— Эй, не говори так... — Она нахмурилась.
— Нет, это так. Смерть первого ребёнка в день рождения имеет значение. Я никогда особенно не любила этот праздник, но сейчас он мне опротивел совершенно. Я еду в клинику. Я потеряла многое. Ребёнка, Марселя... и, прежде всего, себя. Я благодарна, что ты пришла тогда ко мне в больницу, Лили. И мне очень жаль, что тебе пришлось увидеть тот мой приступ морального нездоровья.
— Ты не должна извиняться за то, что сломалась, Кэтрин. Это происходит со всеми. Ты права, тебе сейчас нужно время, но... я немного не понимаю...
— Чего?
— Я говорила с Марселем. — Она произносит его имя еле слышно, но оно отзывается в моём сердце громче других слов. Отзывается болью. — Дело в том, что сейчас он убеждён в том, что это временный перерыв. Он много раз звонил тебе, но постоянно попадал на голосовую почту. Он страдает, но мы с Дорианом убедили его, что если ты не отвечаешь, ты просто ещё не можешь... простить.
— Я даже не знаю, заряжен ли мой телефон. Я его не брала в руки с того дня, как говорила с ним перед приездом в офис. И да, я ещё не простила... Я себя даже ещё не простила. Я плохо понимаю, что происходит и считаю себя больной, искренне надеясь, что психиатры помогут мне во всём разобраться. Во мне клубок, всё спуталось. Я бы не хотела говорить с ним сейчас. Я думала, что он...
— Что?
— Он угрожал мне переспать со своей бывшей.
— О, Господи. С Леоной? Нет. Этого никогда не будет.
— Я рада слышать это от тебя.
— Он этого не сделал и не сделает.
— Я верю. Он был уверен, что заденет меня этими словами. И он задел. Но я не показала ему этого. Я пыталась быть... холодной.
— Да, Марсель говорил мне, что ты повела себя равнодушно на его последнюю уловку. — Тихо прошептала Лили.
— Уловку? — Горько усмехалась я. — Это стопроцентно его слова. Всё, что он делал, было уловкой.
— Кэтрин, это не так... Марсель любит тебя. Он, правда, любит тебя.
— Он любит. Я тоже. Но наши чувства сейчас мало, что значат, по крайней мере, для меня. Я очень запуталась. Я не хочу развалиться на обломки, когда из меня будет вытянута последняя ниточка. Я думаю, что осталась последняя. — Я шептала эти слова, будто была на исповеди. Дождь тарабанил за окном, «дворники» мощно работали на лобовом стекле. Мы остановились на светофоре, когда я вдруг попыталась высказать этой умной девушке с красивыми глазами всё, что я чувствую. — Я не так давно потеряла мать. Я люблю Марселя столько, сколько помню себя в осознанном возрасте. На ту пору наша разница была слишком велика, он не видел во мне ничего, ровным счётом... я уже смирилась с тем, что этот красивый мальчик, даже не смотря на дурацкую причёску в те годы, никогда не обратит на меня внимания. — Я улыбалась своим воспоминаниям тогда.
И, смотря на море, улыбаюсь сейчас.
— Я хотела узнать его. Мне нравилось смотреть в его серые глаза и видеть что-то осознанное. Пусть это даже было собственное превосходство над другими. Моей лучшей подружкой, до Кэролайн... была моя подушка. Я рассказывала всё ей и плакала в неё. Я знала, что она никогда меня не предаст, никогда не расскажет мои секреты и не сделает мне больно. В меня верила мама. Папа хотел, чтобы я стала кем-то... достойным, кем-то, кем бы он мог хвалиться своим друзьям-иностранцам, друзьям-коллегам, друзьям-богатым клиентам, всем-всем. Во мне всегда жил синдром отличницы, так что отца я мало раздражала. Меня не так заботила моя внешность вначале, как желание быть во всём лучшей для папы. Мама поддерживала это моё желание, но... она никогда не позволяла мне уходить далеко от моей мечты. Я с детства мечтала стать моделью. Отцу это не нравилось, но мама была за меня. Это было важно, очень важно. Я не хочу сейчас вспоминать о том, что со мной было, когда её не стало. Скажу только то, что я стала прятать свою мечту. Все мои эксперименты со внешностью, вся моя уверенность в себе, которую дарила мне мама, исчезла вместе с ней. Я карабкалась по винтовой лестнице самоедства и целой череде фобий и страхов, я отрицала, я стала отдаляться от желаний. Я начала бояться мечтать, но Кэролайн помогла мне найти цель. Этой целью был Марсель. — Я помню, что ничего не видела от слёз. — Я была девочкой на побегушках до того момента, пока он не стал таким мальчиком. Он вернулся. Я вспомнила свою ещё одну мечту... чтобы Марсель Грей влюбился в меня. И она сбывалась у меня на глазах. Он подарил мне освобождение. Он заставил меня понять, кто я есть на самом деле, вспомнить, чего я хочу от жизни, он доказал мне, что я ещё могу чего-то добиться, что я всё ещё верю в себя. Я понимала, что он старается быть для меня тем, каким он представлялся мне в моих мечтах. И пока я становилась той, кем была, он пытался стать для меня другим. И в итоге это сломало нас обоих... — Я закрывала лицо руками, чтобы вдавить слёзы обратно в глаза. Но не помогало. Лили обняла меня и покачивала в своих руках, пытаясь успокоить и унять мою боль, но это было сложно, очень сложно. Только спустя полчаса я поняла, что мы стоим на парковке у одного из Старбаксов. Когда я огляделась, Лили тихо вздохнула. У неё тоже блестели глаза.
— Мне очень жаль, что у вас всё так произошло в конце... Но, Кэт... Марсель был таким. Он был таким до Леа. Он просто запутался в своих чувствах, равно так же, как и ты. Мне кажется, ты должна дать ему шанс. Он... сказал мне, что ты любишь латте. Я могу угостить тебя? — Тихо произнесла Лили и указала головой на Старбакс, я не могла не улыбнуться той надежде, что светилась в её взгляде. Я медленно кивнула и вместе мы вышли из машины.
Как сейчас чувствую: мои джинсы съезжали с бёдер. Лили заказала очень много пирожных, увидев эту печальную картину. Как бы я не хотела их есть, я не могла: максимум, что я съела тогда за чашкой латте, это клубнику с маффина. Лили пила капучино и вкрадчиво произносила, глядя то на мои дрожащие от чего-то руки, то мне в глаза.
— Послушай, есть нужно для того, чтобы жить. У меня было похожее состояние, когда Дориана посадили не за что...
— Марсель рассказывал мне.
— Да, он... он тогда очень помог мне. Сейчас он примерно в таком же состоянии, что и ты, что и я тогда, и я чувствую себя обязанной помочь.
— Это не так. Ты не обязана.
— Кэтрин, я знаю и вижу, насколько ты хороший и чуткий человек. Я вижу, что рядом с тобой Марсель становится лучшим вариантом себя, и если ты думаешь, что он играл, что делал это специально, это не так... он казался игроком только тогда, когда тратил своё время впустую, проматывая его на алкоголь и дешёвок. Я знаю, что не должна быть столь откровенна, но Марсель меняется автоматом, когда он рядом с тобой. Он собственник и делить тебя со всем миром для него оказалось сложнее, чем он ожидал, но проведя это внушительное количество времени без тебя...
— Оно не внушительное. Девять дней. Хотя, кажется, что прошло девять лет. Мы впервые за всё время не виделись так долго.
— Именно. Для него это очень долго. Сейчас, он как никогда начал понимать, что гораздо лучше быть с тобой и поддерживать тебя в твоих творческих решениях, нежели быть вдали и не иметь возможности быть тем, кто вызывает улыбку на твоём лице. Это всё его слова. Он вымучен, Кэтрин, он действительно вымучен. Я хочу, чтобы ты знала правду. Я не должна открывать этого всего. Я не имею никакого права просить у тебя для него внимания. Я просто говорю так, как есть, чтобы ты задумывалась, прежде чем говорила, что потеряла его.
— В чём он может сейчас поддержать меня, Лили? В неврологической клинике? После всего произошедшего, я не уверена, что всё ещё хочу идти к своей мечте. Папа должен сегодня забрать документы из модельного колледжа... с этих курсов в Сиэтле, которые начинаются в октябре...
— Что?! Кэтрин, нет! Ты не должна сворачивать с пути, особенно тогда, когда ты так близка к цели. Если бы я сдалась в те дни, когда сходила с ума от ожидания Дориана, то через неделю я бы не летела вместе с ним в Лос-Анджелес на премьеру фильма, где он будет поддерживать меня. Ты не должна использовать проблемы в личной жизни, как ограждение от достижении цели в собственной карьере. В карьере, о которой ты мечтала. Та, которая важна для тебя, в которой ты по-настоящему можешь достичь настоящих высот.
— Я понимаю, но лечение в клинике рассчитано минимум на два месяца. Я просто-напросто не успею посетить курсы в этом году. Только если подам документы на весенний сезон в следующем. — Я запоем пила латте, чтобы горло не сохло от боли и осознания того, как в моей жизни за несколько минут всё сломалось. — Сегодня вечером у меня самолёт...
— Куда? — Глаза Лили вспыхнули оживлением. Поймав мой взгляд, она потупила свой в ногти, очень мило покраснела. — Прости, я... я знаю, что зачастую в подобных клиниках запрещена сотовая связь, поэтому мне бы хотелось узнать... куда писать письма и... куда приезжать, чтобы навестить тебя. Понимаешь, я не хочу оставлять тебя на одну в это непростое время.
— Ты ведь... так мало знаешь меня.
— Ошибаешься. Марсель за эти дни прожужжал нам с Дорианом все уши. — Она закатила глаза, и я впервые почувствовала, что могу себе позволить себе роскошь засмеяться. Лили улыбалась мне, и я вновь поразилась её сходству с Одри Хепбёрн, и тому, насколько она красива. — Я просто хочу помочь тебе. Быть одинокой в такой период... я бы никому не могла пожелать такого.
— Я дам тебе адрес, только мне бы не хотелось, чтобы ты говорила его... ему.
— Ох... — Она глубоко выдохнула: её взгляд был потерян и грустен. — То есть, ладно, хорошо. Ты можешь положиться на меня.
— Лили. — Я взяла её маленькую руку в свою и нежно сжала. — Я люблю Марселя. Я очень сильно люблю его, но я слишком им зависима. Он постоянно в моей голове. И сейчас мысли о нём приносят мне боль, о существовании которой я раньше не подозревала. Я надеюсь, что смогу прийти к гармонии... Я набила это слово у себя на шее, но до сих пор не могу понять его значения. Как только я буду чувствовать... чувствовать что-то большее, чем сожаление, боль потери, разочарования и утраты, я решусь дать ему шанс. Я сама найду его, где угодно. Сейчас я на распутье. Мне не нужно волочить его за собой, ибо сейчас мне слишком тяжело. Он как напоминание... того мальчика или девочки, ребёнка, которому не довелось родиться. Я чувствую вину. Свою, его. Я далека от гармонии. Сейчас я не могу ничего дать себе, не то, что ему. Дай свой мобильник... — Я протянула руку и Лили вложила мне его в ладонь. В «заметках» я написала адрес клиники, находящейся в Сан-Ремо.
Первое письмо Лили пришло мне четыре дня назад. В тот день, когда моему пребыванию здесь исполнился месяц. Через первые две недели адаптации, я постепенно начала понимать, что от меня хочет психотерапевт-итальянец. Он говорил со мной на своём родном языке. Я даже не помню, чтобы он спрашивал, удобно ли мне. Ему достаточно было знать из моей анкеты, что итальянским я владею свободно. Сначала я слушала его вполуха. Он говорил о людях, обитающих здесь, о погоде, о музыке, о скульптуре и изобразительном искусстве, не задавая мне при этом не единственного вопроса. Поначалу думала, что он хитрит. Потом, что просто свихнулся и помощи от него мало. А когда вдруг мигрень, появляющаяся, по обыкновению, в четыре часа дня, — как раз во время нашего разговора, — не появилась и мне не понадобился кофеин, он улыбнулся мне довольной, всезнающей улыбкой.
И с тех пор я влюбилась в Гонелли, как в знатока своего дела.
Я рассказала ему обо всём, что произошло со мной. Он оказался старым развратником и просил меня не утаивать ни одной детали, но я просто не могла говорить с этим степенным седым мужчиной с чёрными усами о сексе с единственной любовью моей жизни. С любовью, по которой я уже начала скучать.
Это было болезненное, но такое приятное чувство для меня: лёгкое и чистое, открытое, словно глубокий вдох. Особенно после того, как я думала, что никогда этого не почувствую.
День ото дня мне становилось лучше. Чем больше я говорила о нём, тем больше понимала свою ошибку и его уязвимость в тот момент, когда он совсем не понимал, что происходит.
Письму от Лили четыре дня. Я до сих пор не читала его. Я держала его до моей встречи с Гонелли сегодня. Я хотела, чтобы он услышал его и помог мне правильно всё понять.
Он уже проделал так: проанализировал каждый мой шаг и дал объяснения поступкам Марселя. После разговоров с ним я начала чувствовать, что начинаю видеть свои провалы, недочёты, которые допустил мужчина, которого я люблю и всегда буду любить.
Лекарств я пью всё меньше и меньше. Неплохо ем. А значит я могу, могу найти себя снова, но без психотерапевта-итальянца я боялась решаться на какой-то новый шаг, даже на чтение послания из Сиэтла.
Я долго смотрела на море, прежде чем подняться на некрытый балкон на двенадцатом этаже, где располагался его кабинет, больше похожий на уютную романтичную веранду итальянского кафе.
Едва я поднялась, он обнял меня, затем спросил по-итальянски:
— Ну, что? Как ты себя чувствуешь?
— Уже лучше, спасибо, Мурато. — Я по-прежнему краснела, называя этого великолепного взрослого мужчину по имени, но сейчас уже не чувствовала неловкости. — Как ваше самочувствие?
— Лучше, чем твоё. — В своей манере радостно ответил он, как всегда вызывая улыбку на моём лице.
Да, сначала я чувствовала себя одинокой, но потом прониклась симпатией к этому умному и проницательному человеку. Я покрутила конвертом перед его лицом и его озорные чёрные глаза загорелись любопытством: таким молодым и органичным для него.
— Это кто, твой Марчелло?*
— Нет, Лили. Жена его брата, Лили Грей.
— Послушай, а это случайно не та, что сыграла в фильме «Одри»?
— Она. — Я была горда за неё и широко улыбнулась.
— О, а брат твоего возлюбленного такой же везунчик, как и он! Она потрясающая. Редко встретишь такую красоту и талант, слитых воедино. Я успел трижды посмотреть этот фильм. Вечером приглашаю тебя на свой четвёртый сеанс, если ты не против...
— У меня вечером процедура...
— Какая?
— Грязи. — Он морщится, и я смеюсь вместе с ним.
— Отменяю! Ты уже не та загнанная овечка, которой явила себя в первые дни своего пребывания. Поэтому можно пропустить эту гадость ради просмотра хорошего фильма в приятной компании.
— Договорились. — Улыбнулась я. Мне нравились наши отношения с доктором: мне бы хотелось иметь такого отца, более свободного, лёгкого и понимающего.
— Ты хотела прочитать это письмо мне?
— Нам обоим. Я его ещё не читала. Я боюсь что-то сделать не так... — Гонелло выгнул бровь, заставив меня рассмеяться. — Ну, мне бы хотелось... чтобы в первый раз связи с прошлым я была бы не одна. Здесь много хороших людей, я даже нашла подругу... по возрасту, но она только и говорит о своём парне-наркомане. Я сочувствую ей, но она не молчит не секунды и...
— О, я знаю таких клиентов. У тебя ещё отменное терпение, девочка. — Хвалит он. Я качаю головой, чтобы подавить широкую улыбку. — Ну? Так что, будем читать, что нам пишет Одри?
Я кивнула, прежде чем распечатать конверт. Белая бумага была сложена вдвое. Когда я открыла её, мелкий почерк Лили отчётливо выделялся чёрной гелиевой пастой. Я выдохнула, прежде чем начала читать текст, стараясь сразу же переводить его на итальянский:
«Дорогая Кэтрин, здравствуй!
Прости, что не написала раньше: произошло много событий, которые выбили меня из состояния комфорта. Подготовка к премьере, — которая, к счастью, прошла успешно, — огромное количество женских консультаций, моё устройство в новейшем театре Сиэтла. Да! Жизнь меняется. Я хочу рассказать тебе всё, чего бы ты хотела услышать и что тебе нужно знать.
Теодор и Айрин приехали на премьеру вместе с Дэйзи и Альбертом, Доминика и Армэль также присутствовали: насколько мне известно, у них у всех всё хорошо.
Дэйзи и Альберт, после того, как погостили с родителями у Хайден Уизли, (приёмной матери Айрин), улетели обратно в Нью-Йорк.
Доминика и Дориан встретились с Даниэль, вместе мы провели за разговорами целый день. Кажется, перемирие между матерью и детьми установлено, осталось только пытаться наверстать упущенное. Мы с Дорианом уже пригласили её и её семью к нам на Рождество, но она настояла, чтобы мы прилетели к ней. Ещё решим, в общем.
Родители Греи, Айрин и Тед, вернулись в Сиэтл, в свой дом, где пока живут Доминика и Мэл с дочкой Аной. Вместе они очень счастливы: Теодору достаётся нянчить больше всего.
Миссис Грей решила вернуться в свой ректорский кабинет академии: я буквально умоляла её об этом. Моё призвание, всё-таки, актёрское искусство — не хочу хвастаться, но некоторые именитые в этой индустрии личности высказали именно такое мнение после просмотра фильма. А Айрин мне призналась, что бизнес — слишком поверхностное занятие для неё.
Кристиан и Ана не шалят со здоровьем, счастливы воссоединению Теодора и Айрин.
Но всех сейчас беспокоит одно обстоятельство. Думаю, следует рассказать сначала.
После встречи с тобой, я пришла к нам с Дорианом в квартиру и увидела там Марселя: это было неудивительно, он почти каждый день приезжал к нам, когда ждал тебя, твоего звонка.
Недоразумением было то, что Дори признался ему, что я говорила с тобой.
Он потребовал мне рассказать о нашей встрече, слово в слово. Я сказала то, что посчитала нужным. Он попросил адрес клиники. Я отказала. И Марсель исчез.
Его не было нигде в городе. Ни в офисе, ни в особняке. Стефан, Кэролайн и Дориан на протяжении долгого времени, вместе со своими людьми искали его повсюду: на ранчо, по барам и клубам, везде, где он только может быть.
Помогли связи Кристиана, как и всегда: он узнал, что тот улетел в Париж. Его кредитки расточают счета на алкогольную промышленность в Мулен Руже уже вторую неделю. Дориан попросил Дану найти его. Насколько я знаю, Теодор собирается ехать туда на следующей неделе: кто знает, может, у него получится остановить этот ужас. Никто из нас не хочет, чтобы Марсель потерпел развал, находясь в пьяном дурмане постоянно.
Брат твоей подруги Кэролайн, Фил Мойерс, сейчас очень неплохо справляется с бизнесом: Дориан его хвалит и помогает ему. Но Кристиан всё равно волнуется на этот счёт, он привык, что Марсель всё держит под контролем.
Недавно мы узнали, что Фил с Софиной тайно расписались: это было лучиком света в кромешной тьме поисков Марселя. Мы все надеемся, что он образумится... Больше, о нас сказать уже и нечего.
Мне очень мне хочется узнать, как ты? Ешь нормально? Помогает ли тебе клиника? Недавно виделась с твоим отцом: он говорит, что отзывы положительные, и он боится сглазить, но мне, всё же, хотелось бы услышать от тебя всю правду о происходящем. Пожалуйста, ответь.
Лили».
Когда я закончила читать, голос мой был совершенно изломан, а из глаз текли слёзы. В тот самый момент, когда я начала думать, что могу дышать и быть счастливой, я узнаю, что Марсель даже не желает предпринимать попыток разобраться в себе.
Он заливает себя алкоголем в Мулен Руже, где на столах танцуют голые шлюхи. Пока я борюсь с демонами, он тратит время на то, что гробит себя. Своё здоровье. Своё время. То время, тот период, когда он мог наконец-то задуматься и привести свою голову в порядок, чтобы двигаться мне навстречу.
А с чего я должна была думать, что он захочет того же? Возможно, он решил, что ему легче, гораздо легче жить, не утруждая себя анализом своих поступков и действий. Да, он снова решил сдаться.
Я не хочу чувствовать себя Леоной, которая разрушила его и предала: это именно то, что он сделал это со мной и с моими надеждами. Марсель, которого я знала, Марсель, которому верила, не смог бы выбрать алкоголь, вместо того, чтобы попытаться понять свои провалы.
Мне нужно было время, чтобы разобраться в себе и адекватно взвесить свои силы. А ему оно потребовалось лишь для того, чтобы снова вернуться в те грязные времена, из которых он раньше стремился ко мне. Сейчас они манят его. Быть может, это - его спасение от боли, в то время, как моё -психотерапия. Пусть так.
Мне больно и горько, но сейчас я ничего не могу сделать для него. Я не могу вмешиваться.
Марсель должен стараться для себя и для своего счастья.
Он должен сделать это не для меня.
Он должен захотеть понять это сам: вынырнуть из тьмы и увидеть свет, без меня. Я появлюсь на его пути, когда он захочет. Когда он сам будет видеть, куда идёт — прямо и серьёзно. Куда идёт, а не катится.
Это несправедливо. В то время, как я стараюсь восстановиться, он разрушается. Укол стыда проходит сквозь меня, но здравый смысл, приобретённый не так давно, убеждает: это его выбор.
— Ты бы хотела это обсудить? — Спросил меня Мурато, внимательно глядя мне в глаза.
— Нет.
Я ответила честно и сглотнула комок в горле, понимая, что теперь мне понадобится массу усилий для того, чтобы не дойти до точки возврата, от которой так трудно было отталкиваться всё это время.
Декабрь
Страшно подумать о том, с какой быстротечностью протекают мои дни в Сан-Ремо. Ровно три месяца я не покидала этого огромного дома с большим зелёным садом и лозами на балконах и верандах, но мне не надоедает. Знакомый морской пейзаж кажется таким родным. Ко мне медленно вернулось пять килограмм веса: выгляжу я здоровой даже больше, чем чувствую. В конце ноября, вместе с отцом, ко мне приезжали Стефан, Кэролайн и Феликс с Эдмой. Последняя парочка планируют женитьбу в первом месяце следующего года, в Англии, вся его родня приняла новую невесту, и я очень рада за них. Я уверила, что простила их и не виню за случившиеся. Пробыв многие дни и ночи наедине с собой, после разговоров с Мурато, я научилась никого не винить. По крайней мере, вслух так точно.
Я всегда переходила из крайности в крайность, это было моей главнейшей проблемой. Основной задачей Гонелло, как он мне сказал, было найти для меня баланс. Ту самую гармонию, которую мне так не хватало. Он убедил меня в том, что каждый человек достоин понимания, большинство из них — прощения. Моя проблема в том, что я щажу или караю, оправдываю или виню, но не предпринимаю попыток по-настоящему понять. У меня всё должно быть идеально, или никак. Любой скандал для меня — конец света, который выводит в другую колею. Так было, и это то, с чем я пыталась бороться всё это время. Я пыталась прийти... к гармонии, прежде всего, с самой собой.
Лили часто писала мне, а я ей. Марсель до сих пор утопает в своих развращённых антидепрессантах: меняет страны, как и, очевидно, девушек, с опасной скоростью: я видела журналы — он проматывает время и деньги на дорогих тусовках в закрытых клубах по всему миру. Кристиан не на шутку задет происходящим в жизни внука, и у него даже был приступ. Анастейша месяц не отходила от его постели, но сейчас, вроде бы, у них всё налажено. Мне больно, когда я читаю о Марселе. Мне очень больно.
Теперь, мои потери разделяются: ребёнок и Марсель в разных категориях, но у них нет крайностей. Мне одинаково больно. Раньше потеря Марселя была болезненной оттого, что я думала, больше некому сделать меня счастливой матерью. Теперь потому, что я никогда не буду счастливой вообще. Он забрал моё сердце, он действительно тот единственный мужчина, которого я когда-либо могла любить и осознание того, что он замечен с разношёрстными шлюхами, все эти фотографии, как ножом режут меня.
Он держит их за руку или обнимает за талию, — поз парочки, идущей в клуб, — очень много. Однако одно остаётся неизменным, он постоянно в чёрных очках, даже в дождь и в сумрак.
В конце октября в Сан-Ремо приехал сын Мурато, Антонио. Он старше меня всего на три года, и вместе со мной подолгу слушал своего мудрого отца. Сначала, он казался мне смешным недотрогой, но спустя неделю, решился первым заговорить со мной. Он художник, почитающий Да Винчи, как божество и буквально со второго дня общения предложил мне нарисовать мой портрет. Мои будни были разукрашены: теперь я чаще улыбалась.
Антонио — веселый и остроумный, знает, как нравиться женщинам и хвастался, что на Бродвее у него нет отбоя от милых дам. За месяц он закончил мой портрет, а в начале зимы привёз в Италию своего попугая Хусейна. Сейчас я думаю, что нашла очень хорошего друга. Он очень похож на своего отца. Но, нельзя не сказать, что для меня они совершенно разные, несмотря на некоторые детальные сходства. Однако детали, порою, важнее: не только внешние, но и в характере.
Вместо двух месяцев я провела здесь уже три: я понимаю, что мне следовало бы уже двигаться дальше, но в последнее время мне начало казаться, что жизни за пределами этого побережья Сан-Ремо не существует. Мне казалось, что едва я выйду из этого оберегающего меня от тяжких ударов судьбы пузыря, меня снова будут накрывать волны потерь и боли. «Не переходи из крайности в крайность», — звучали слова моего врача в голове, и я изо всех старалась прислушиваться к этому внутреннему голосу.
Через два дня после Рождества, который мы встретили в тесном кругу: я, Антонио с попугаем и Мурато, мне сообщили о том, что ко мне приехали посетители. В глубине душе я надеялась, что это может быть Марсель. Марсель, который решил прекратить ту бессмыслицу между нами: во всяком случае, кто ищет, тот найдёт, и я в своих письмах больше не запрещала миссис Грей говорить ему о том, где я нахожусь... Но он, видимо, даже не спрашивал.
Ко мне приехала Лили вместе с Джеки. У Лили уже хорошо виден округлившийся животик: она объяснила мне, что на все рождественские каникулы она, Дориан, Доминика с Мэлом и дочкой, решили остаться у Даниэль.
Джеки же приехала из Парижа специально ко мне: её крайне разозлило, что меня не было в списках окончивших обучение в модельном колледже осенью, но Лили всё ей рассказала, за что я была очень благодарна.
Мне бы не хотелось сейчас возвращаться в то время, особенно в рождественские дни.
Я знала, о чём она хочет поговорить и меня накрыла лёгкая волна паники: я не думала, что была готова к этому... к этому всему.
— Значит, ты решила окончательно отказаться от своей мечты? — Спросила Джеки и закурила, выгнув идеальную бровь.
Мы сидели на веранде, в тени виноградных лоз.
— Я не решила... Мне просто кажется, что это не будет уместно. Моя первая обложка и воодушевление новой жизнью... Знаете, всё это, как мне кажется, было сто лет назад. И потом, мне бы не хотелось, чтобы я использовала фамилию Марселя. — Я почувствовала, как больно кольнуло моё сердце, едва я произнесла это имя. — Он придумал мой ник для бука. Кэт Грей. Но это не так и так не будет. И он ваш... двоюродный племянник, так что мне бы не хотелось утруждать вас своей карьерой...
— А теперь замолчи. Тебе двадцать два, времени тянуть больше нечего. Ты очень похудела, очень и сейчас это нам на руку. Я засуну тебя в высокую моду. Ты будешь моделью дома моды «Шанель», без всякого колледжа. Я сама тебя всему научу. Только уезжай из этого кокона, перестань быть улиткой. — Она говорила с такой страстью, что я пугалась. — Да, Марсель - мой родственник, но он наравне с тобой виноват в том, что вы не вместе. Ты за свои грехи расплатилась, а он и не думает исправляться. Однако ты не должна страдать и расплачиваться за него своей мечтой и карьерой. Мы сменим тебе бук, ту обложку уже забыли. Прости, что так говорю, но если не развивать модельную карьеру, все былые успехи гаснут. — Её взгляд был нежен, но тон отрывистый и резкий. — Ты будешь... хм, возьмём итальянский вариант — Катрина Рид, — и пожалуйста, все пути открыты! Зачем тебе этот Сиэтл? Вся мода начинается во Франции! Я знала, что ты хотела досадить Леоне, но сейчас она уже никто в Сиэтле, она никто в Америке — и, вроде как, месяц прошёл с того, как она вернулась в своё болото в Германии. У тебя сейчас - всё впереди, в то время как её карьера кончилась. По-крайней мере, мировые пути закрыты. Она слишком сдала позиции.
Удивительно, но я не была так рада её безуспешному развитию в модельном бизнесе, как должна была. Хотя несколько месяцев назад, наверное, прыгала бы от счастья.
— Кэтрин, я помогаю тебе не потому, что ты была девушкой моего племянника, я помогаю тебе потому, что всё, что нужно сделать, чтобы ты, наконец-то, продвинулась дальше - помочь. Нужен толчок. Ты готова к новой жизни, но боишься в этом себе признаться.
— Это верно. — Я вздрогнула, услышав голос Мурато. Теперь, он говорил по-английски: его итальянский акцент был едва заметен. — Ты готова, Катрина Рид, но боишься. Я много раз говорил тебе, что крайности - это самое ужасное, во что может впадать человек. Либо все твои мечты, либо ни одной не должно сбыться? Разве это так? Разве так? — Он с озорством смотрел в мои глаза.
— Нет. — Гордо задрав подбородок, ответила я и широко улыбнулась.
Мурато был мною доволен. Он подошёл к нашему столику и поцеловал мне руку. Заметив Лили Грей, которая всё это время с ласковой улыбкой смотрела на меня, он засуетился, как влюблённый школьник. Попросил меня сделать фотографию с ней на свой полароид, целуя её пальцы и дал ей расписаться на тыльной стороне снимка. Лили краснела и была в восторге от своего поклонника: без селфи на её iPhone тоже не обошлось.
Да... кажется, что да, я хочу уехать. Меня больше не надо уговаривать, умолять, упрашивать. Я правда хочу жизни. Хочу новой жизни. Марсель быстро перестрадал, верно? Быстро перестрадал, вернулся к выпивке и шлюхам. Я не имею право отказаться от своей мечты, если он не может остановиться и отказаться от своего былого образа жизни.
Я буду стараться стать той, кем мечтала. Даже если без него. Я добьюсь всего, даже если это будет трудно и больно.
Но в глубине души я знаю, что делаю это не для себя. Не только для себя.
Я делаю это и для него. Я хочу, чтобы он образумился и увидел, что теряет. Чтобы он понял, что наконец-то должно настать время, когда ему необходимо всё осознать.
Август, Париж, Франция
Яркий блеск софитов стреляет в лицо. Огромный белый подиум главного дома моды в мире светится миллионами лампочек. Уже восемь месяцев я хожу по нему и ему подобным. Два из них, - просто тренируясь и фотографируясь в перерывах для обложек и рекламы в известных журналах, - а остальные полгода, как модель-представительница высокой моды.
Моя худоба сыграла мне на руку - подиум раскрывает свои объятия красивым вешалкам. Я постоянно занята, у меня нет ни на что времени. Я сама выбрала себе такое расписание, чтобы как можно меньше думать и вспоминать, чтобы как можно меньше мечтать.
За эти месяцы я участвовала в сорока показах, хотя популярность пришла, в основном, от фотосетов. Имя "Катрина Рид" первое в поисковике запросов на «К»; море подписчиков в социальных сетях, называющих меня "ураганом", - что началось с Саммера, - фотографы и поклонники, богатые тусовки, куда я сопровождаю некоторых респектабельных мужчин, ставших за это моими неплохими знакомыми и спонсорами в некоторых проектах. Их трое, каждый из них борется за моё более, чем дружеское внимание, но я остаюсь холодна.
Когда я только начинала, я не думала, что у меня может быть такой оглушительный успех. Сначала, я испугалась его, но знаменитость подсаживает лучше любых денег, - которых сейчас у меня в избытке, - и наркотиков, - лёгкими из которых я баловалась на некоторых развязанных тусовках... но, поняв, что это - не моё, что это - не то, к чему я стремилась - я отказалась от этой гадости и не жалею ни капли.
Даже отец смирился с моей новой профессией: однако в мой четвёртый месяц в Париже - и первый, исполненный назревающей популярности, - отправил мне Джефа Саммера, у которого теперь есть крупные риэлторские заказы по всему миру. Он очень похорошел за последний год: Франция на него благотворно повлияла. Похоже, что Джеф до сих пор рассчитает на что-то большее между нами, но при этом совмещает и осознание того, что это невозможно, что и делает нас друзьями. Он - мой друг, наравне с Энселем и его парнем Джошем... В этот круг входят, естественно, и Джеки с мужем Мэйсоном, - в доме которых я жила около пяти месяцев, - фотографом Роем - от дома моды "Шанель", двумя девочками-моделями, Энжел и Райли - тоже американки, с которыми мы начали в одно время. И я очень рада, что у меня есть такие люди.
Друзья.
Моя подруга Кэролайн тоже приезжала ко мне в начале карьеры в Париже и поддерживала меня так, как может только она. Я поняла, как мне не хватало её. Всего с ней: понимания с полуслова и полувзгляда. Советов - мудрых и не очень. Мне не хватало этой настоящей, преданной дружбы, итальянских комедий и безудержного смеха над совместными воспоминаниями.
Насколько мне известно, в июле она должна была окончательно перебраться в Австралию к Стефану. Завтра обещала быть здесь. В мой двадцать третий день рождения, который я не хотела праздновать после прошлого, но уже не могу себе этого позволить. Мои новые друзья самые большие тусовщики из всех, кого я знала.
За этот год я достигла очень многого: славы, собственного заработка, квартиры в Париже, признания отца таланта модели во мне, оценки моего потенциала в мире моды, познакомилась с огромным количеством интересных и хороших людей. Я сотрудничаю со всемирно известными брендами одежды и косметики. Я достигла гармонии своего тела, на котором добавилось татуировок. Мой рассудок чист и холоден. Я нашла ту жизнь, о которой мечтала, когда была ребёнком, хотя несколько месяцев назад мне казалось, что это невозможно.
Однако то, что я приобрела, никогда не восполнит моей главной потери. Потери его. Моего Марселя.
За красивой одеждой не видно дыры в душе, за эффектным макияжем - нет боли, за смехом скрываются слёзы.
И я этому благодарна.
Как я могу жить, скрывая себя, но чувствуя смутное счастье? Оказалось, что очень просто.
Но без него всё не так и все не те, как бы я не хотела двигаться дальше, как бы я не шла вперёд физически, морально он до сих пор внутри меня: в моём сердце и в памяти, у меня под кожей.
*на английском "Марчелло" произносится, как «Марселло», и в этом случае врач использует эту версию