possibly
Марсель
Этот кошмар не выходит у меня из головы, как бы я не пытался избавиться от него: Кэтрин ломает дрожь, она сдавленно произносит моё имя, её глаза — смотрят, но не видят. И кровь, очень много крови, истекающей из-под неё на белые стерильные простыни, по её ногам.
Сначала я ничего не понимал и не осознавал, я просто испугался. Когда она отключилась, волна паники нахлынула на меня. Врач и отец Кэтрин вбежали в палату: не знаю, как они поняли, что случилось что-то страшное. Наверное, я кричал.
В то время мой мозг молил о помощи все силы: всевышние и материальные. Я был уверен раньше, что никто не сможет разрушить этот момент... Наш момент. Счастливый и переполненный надеждой на новую жизнь, которую я впервые, как никогда, был готов разделить с ней. Но моя судьба решила иначе, ещё раз бросив меня лбом оземь.
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я перестал проклинать себя, но в тот момент, когда сознание вернулось ко мне, я хотел, чтобы оно исчезло.
Кэтрин пришлось реанимировать.
Кровотечение было сложно остановить, потеря крови вышла немалой: к счастью, за время нашего разговора с Кэтрин Феликс никуда не делся... у них одна группа крови. Я был зол, что родился не с той, которая подошла бы Кэт, но её нужно было спасать и я, скрипя зубами, наблюдал за тем, как он помогает моей девушке.
Врач посоветовал Гленну Риду уехать домой, он долго противился. Но, спустя некоторое время, убедившись в моих словах о том, что я всё держу под чётким контролем, позволил моему водителю увезти его домой.
Феликс уехал следующим: он еле держался на ногах. У него не было сил даже выслушать моей благодарности. Грёбанный слабак.
Блять. Я не должен так думать, но меня дико раздражает, что он сейчас был ей полезен, в то время, как я ждал.
Просто ждал, когда откроют причину кровотечения и её ужасного состояния. Не то, что откроют, а подтвердят. Я догадывался. И то, что доктор Марсден молчал, не подтверждая терзающих меня мыслей, сводило меня с ума.
В моей голове проплывали картинки с маленькими мальчиками и девочками. У них глаза Кэтрин, в них — искренность, любовь к жизни, вера в добро и людей. Мысль о том, что была потеряна часть нас, была ясна мне, я понимал, но... не осознавал. Моя боль, все мои мысли сбились в один тугой жгут, и я боялся шевелиться. Казалось, если я сделаю хоть одно-единственное движение, вся боль выплеснется из меня наружу.
Доктор Марсден вышел из реанимации вместе с санитарами, которые вывозили мою Кэт.
Её измученное лицо было ещё белее, чем раньше, если это возможно. Губы сухие и потрескались, щёки впали.
Я сделал это с ней.
Если бы я не повёл себя, как конченный мудак, она бы не была в таком состоянии, в котором находится сейчас. Я вновь подумал о том, что пока я был ебланом по жизни, относился ко всему с презрительностью и несерьёзностью никто от меня не страдал.
Никто не страдал от меня так, как страдает Кэт. Единственный человек, который любит меня по-настоящему. Раньше, если мой яд расплёскивался, то только на мелочи, а здесь вся желчь льётся на неё. Я мучаю её. Я... ломал её в те самые часы, когда в ней был наш ребёнок.
Я соучастник случившейся трагедии. Я — преступник, которому нет прощения. Я врезался в её жизнь, разделил на условные «до» и «после», я надеялся, что смогу помочь ей исполнить её мечты и жить так, как она хочет, как нужно ей. Вместо этого, я сделал то, чего не хотел, не мог предположить, что сделаю... наносил ей удар за ударом.
По блеклому, равнодушно-снисходительному взгляду врача на меня, я понял, что догадался. Понял, без полного осознания, но понял. Я не приставал к нему с расспросами. Он попросил одну из медсестёр принести нам кофе, а потом уверял меня кивками, когда я спросил, всё ли с Кэт хорошо. Он был вымотан, поэтому я терпеливо ждал от него хоть слово по делу. За окнами брезжил рассвет. Мы пили молча. Потом, на протяжении двух часов, опрокинули ещё несколько чашек. Мы ждали... её пробуждения. Марсден пытался спровадить меня домой, но я был непреклонен. Он сдался, а после проговорил:
— Я был в том же положении, что и ты, четыре раза. У нас с женой были проблемы с зачатием, мы лечились, а когда вышло, были счастливы... На второй неделе, как и твоя подруга, она потеряла ребёнка в первый раз. Потом это случилось на четвёртом месяце. Потом на втором. И в конце... самый страшный, восьмой. Ребёнок замер в её утробе. Я не гинеколог, я хирург и у меня дежурство. Но ситуация мне предельно ясна.
— Нет, нет, блять, нет... — Рычу я, потирая пальцами глаза. Да, я всё понял. Но больно, охеренно больно было слышать это!
— Мне очень жаль, мистер...
— Зовите меня Марсель.
— Марсель. Мне правда жаль. Вы ведь не знали, что она беременна, верно?
— Нет. Мы не знали. Но она рассказывала мне, что делала тест... И он не показал того, что она была беременна.
— Значит, овуляция на тот момент ещё не произошла, или не завершилась. Она сделала, потому что подозревала?
— Переживала из-за отсутствия месячных. Вроде как, говорила с гинекологом... вчера. Они обсуждали противозачаточные, она... узнавала, как восстановить менструальный цикл. Ни слова о беременности не было... По крайней мере, Кэтрин не говорила об этом мне. Она сказала бы мне, если бы ждала ребёнка... — Шепчу я, растирая красные глаза.
Меня сейчас волнует только один вопрос. Несмотря на то, что чувство потери нашего общего ребёнка сильно во мне, меня ломает только один вопрос. Возможно, я до сих пор не понял произошедшего, но есть лишь одна вещь, которую я действительно хочу узнать у этого доктора.
— Скажите мне, Кэтрин будет в порядке? Сможет ли она иметь детей?
— Да, она будет в порядке и сможет. — Спустя недолгую паузу, тихо произносит он. — Это выкидыш на раннем сроке, не аборт. И обычно... он проходит менее осложнённо. Температура, тремор, жар... Но с твоей девушкой сложнее, потом что у Кэтрин плохая свёртываемость крови и низкий болевой порог. Она ощутила дискомфорт, но он оказался для неё непосильной болью. Я говорю, потому что наслышан об этих ощущениях при неудачных ранних беременностях. С ней всё будет хорошо.
— Это случилось из-за аварии? — Я сдерживаю порыв зарычать.
— У неё ушиб двух коленных чашечек, лёгкое сотрясение мозга... и ушиб бедра. Возможно, удар послужил толчком, но... Машина ударила её не в живот. Это может быть при падении... или, как мне кажется, стресс, потому что будь она в нормальном состоянии, она бы не кинулась под колёса.
— В её стрессе виноват я. — Мне больно это признавать, но это так. Никак иначе. — Я не специально, но это не оправдание. Большинство ошибок сделаны, скорее, из добрых побуждений... Это не в моём случае. Знаете, я был очень, чертовски нетерпим последние дни. Я вёл себя, как дерьмо, мне казалось, что она бросит меня. А Кэтрин... она поняла, приняла, простила меня, в очередной раз. Я недостоин её. Я просто не должен был влезать в её жизнь... но мне казалось, что мы поможем друг другу стать чем-то важным в этом мире. Станем людьми, которые могут преодолеть себя во благо новой жизни, для чего-то лучшего. Я понимаю, что не имею право, что буду звучать сейчас жалко, как эгоист... — Я тяжело сглатываю и приподнимаюсь с тахты, опрокидывая в себя кофе до дна. Сжимаю челюсти, чтобы побороть горечь во рту: горечь ошибок и потери. — Доктор Марсден, пожалуйста, я вас очень прошу... Не говорите Кэтрин о том, что она потеряла ребёнка, если она, ну... Не вспомнит, что с ней произошло в те минуты. Это разрушит наши отношения. Я не могу позволить себе роскошь и ей... размениваться нашими чувствами на эту внезапную трагедию.
Марсден смотрит на меня своими большими синими глазами, как на приведение.
— Но Марсель...
— Послушайте, это была внеплановая беременность. Кэтрин её не хотела, у неё были другие планы, равно, как и у меня! — Голос срывается на крик, я больше не могу держать себя в руках. — Поверьте мне, так будет лучше! Лучше, если она не будет знать об этом. Это пройдёт стороной. Для неё. Я сделаю так, чтобы она забеременела столько раз, сколько она захочет, но сейчас.... Если посудить... это нам обоим было не нужно! Вы можете посчитать меня эгоистом, но в данный момент я забочусь о ней!
Боль пульсирует в груди от представления, что будет с Кэтрин, когда она услышит... Это ад. Этого она не выдержит. Она не сможет. Я с трудом понимаю то, что произошло и только это спасает меня и удерживает от убийства пьяной шайки Феликса, моих... друзей, хотя трудно назвать их так. По крайней мере, сейчас, когда мир вокруг вдруг стал рушиться.
— Я чувствую себя уязвимым до безумия, я чувствую пустоту, я не хочу, чтобы Кэтрин ощущала это тоже! Вы должны поверить мне, что это не то, что ей нужно знать. Она будет изломана, она снова потеряет веру в себя, веру в меня, в нас! Вы должны прислушаться ко мне!
Марсден вскидывает руку вперёд, прося меня прерваться, и я отшатываюсь, когда он встаёт на ноги.
— Мистер Грей, я не могу скрывать от мисс Рид, что она потеряла вашего, — прошу заметить, совместного, — первого ребёнка! — Его голос сходу звучит на октаву выше.
Меня пробирает дрожь, когда в его глазах сверкает такое, уже знакомое мне на личном опыте, бешенство.
— Это было бы несправедливо по отношению к ней. Во-первых, это её тело. Во-вторых, это был и её ребёнок тоже, в первую очередь её. Она могла бы также стать матерью, как вы отцом. Для вас, как я смотрю, это не такая уж и потеря потерь. — Произносит он со злой ухмылкой, и я сдерживаю порыв ударить его в челюсть. — Я знаю, чего вы боитесь. Но ничем не могу вам помочь. Если она решит, что вы, не уберегающий её от стрессов мужчина, не должны находиться рядом с ней, то так тому и быть. Я как врач не имею право скрывать правду, даже если она горька. А расставание случается не только из-за горя, из-за беды. Беда объединяет, нас с женой объединяла четырежды, и в итоге, у нас родились дети. Если расставание случится, то в этом виноват не потерянный ребёнок. Она должна знать, что потеряла, чтобы постараться приложить все усилия в период следующей беременности. Правда важна.
— Даже если это полностью разрушит её?! — Кричу я. Меня блядски бесит этот хуй. — Она всё равно простит меня, она сделала это сто раз под ряд за последние дни. Но вам надо её разрушить и заставить мучиться, в то время как я хочу уберечь её от этой правды, хочу ограничить количество стрессов, которые словно свора собак накидываются на неё. Я знаю, что такое быть в эпицентре постоянной борьбы, постоянной боли. Сейчас это всё скапливается вокруг неё, как будто злой рок. Я знаю, что правду она должна знать, я знаю, я хочу открыть ей её, но не сейчас! Она сойдёт с ума, если узнает! Достаточно того, что это знаю я! Кэтрин сейчас должна сконцентрироваться на себе, на нас, на нашем будущем. Её скорбь, моя, ничего из этого не поможет вернуть ей нашего ребёнка! Ей нужно жить дальше, пока без этой чёртовой правды!
Мою гневную тираду перебивает звук разбивающейся посуды. Я вздрагиваю, точно от разряда тока вдоль спины и вглядываюсь в глаза врача предо мной: те, что настойчиво и прямолинейно смотрят за мою спину. Когда я оборачиваюсь, мне хочется разорваться на части. Кэтрин стоит, опираясь о косяк двери, откинув голову и мучительно вжимаясь ногтями в свои локти. У её полуголых, худых ног разбитый стакан, небольшая лужица воды. В её глазах нет слёз, боли или разочарования. Когда я подхожу к ней, точно брошенный щенок к своему бывшему хозяину, желая взять все свои блядские слова назад, она даже не отшатывается от меня. Не моргает, ничего не произносит. В её глазах зрачки так сузились, что их почти не видно. Они стеклянные, я вижу своё отражение в них.
Блять, это случилось сейчас: эта невероятная девушка понимает, что на самом деле — она никогда не знала меня. Лучше думать так, думать, что она смотрит на меня, как на незнакомца... нежели думать, что это ненависть. Чистая ненависть. Несколько минут мы просто смотрим друг на друга, я слышу удаляющиеся шаги врача. В одно мгновение она приближается ко мне — мне кажется, что сейчас она меня ударит, и я бы позволил ей — пусть делает это столько, сколько ей хочется, — но вместо этого она тихо, еле слышно произносит:
— Ты не перестаёшь делать мне больно, Марсель. Ты не перестаёшь. — Она сглатывает. Слеза быстро спадает с её века, затем хриплый голос набирает силу и оглушает меня. — Я всё помню! Сначала бессознательное состояние, потом агония накрыла меня, Марсель! Я, блять, всё помню!
Я вздрагиваю. Она чертовски зла, просто невероятно.
Мат.
Я так редко слышал эти слова из её губ, это так не свойственно ей... но я и только я виноват в том, что сейчас она говорит со мной в таком тоне. Я должен держать язык за зубами. Она должна выговориться.
Сука! Она всё помнит. Почему? Почему кто-то выше нас не смог запретить ей видеть всю эту... эту боль?!
Она не сдерживает ни слёз, ни крика.
— Я устала, Марсель! Я устала! Я устала слушать, что ты жалеешь причинять мне боль, что ты не хочешь этого делать! Моя проблема в том, что я быстро, слишком быстро прощаю тебя и даю очередной шанс, потому что боюсь тебя потерять. Я ищу тебе оправдания, в то время, когда ты не раскаиваешься совершенно! Ты сказал, что я простила тебя за последние часы сто раз? Да, это так, и это только моя вина! Я дура, дура, что позволяю себе видеть в тебе слишком много хорошего! Я должна была знать, что твоя репутация возникла не из ниоткуда, я должна была знать, что то, что говорил отец — во многом правда, он догадывался о том, что иллюзия идиллии кончится, я окончательно увязну в тебе, а потом буду только и делать то, что бороться с болью! Но знаешь, что? Этого больше не будет! Пока я лежала там, в палате и не могла встать, я думала, что ты оплакиваешь потерю частички нас вместе со мной, но ты думал снова только о себе, ты заботился о том, чтобы я ничего не узнала, чтобы я не задумалась о том, каким ты можешь быть невыносимым! Я разрушаюсь, Марсель, я разрушаюсь, ты этого не видишь, потому что слишком занят тем, что только и хочешь — обладать мной! Ты хочешь обладать мной, твоя любовь — это слепое владение! Тебя предали и теперь ты отыгрываешься на мне! Тебе нужно было дать нам надежду, дать нам какие-то ориентиры на будущее, а потом начать свой обман, свою игру, которая разрушает меня! — Она истерично кричит, вся красная, а глаза белеют.
Я хочу что-то сказать, но не могу, я буквально парализован.
Она разочаровалась во мне. Я предал её. Я предал её надежды и веру в меня.
— Я помню спазмы, помню, как меня везли куда-то... помню, что уже тогда поняла, уходя от сознания, что потеряла часть, огромную часть тебя и своей любви к тебе! Мне больно, Марсель, мне чертовски больно! Я больше не могу, я не могу так, я не позволю тебе осознавать, что ты управляешь мной! Даже после того, как из меня вытекла уйма крови, после того, как я потеряла твою часть в себе, я лежала и думала, что ты не со мной, потому что ранен также глубоко, как я! Вместо этого, ты пытался прикрыть свою жопу, ты пытался пропустить мимо нас то, что не проходит мимо, ты бы припрятал это событие где-то глубоко, а когда бы я снова поступила не так, как ты позволяешь, ты бы выплеснул на меня свою боль вместе с этой правдой, которая тогда бы навсегда сломала меня! Мне повезло, что я всё помню, мне повезло, что ты неуравновешенный, и я услышала, как ты орёшь о том, что мне не надо знать, что умер наш ребёнок! Наш, первый, блять, ребёнок, Марсель! Теперь я могу подвергнуть все твои слова сомнению! У меня есть на это право! Ты погряз в собственном эгоизме, и сейчас ты облажался, снова, чертовски облажался! — Она вплетает пальцы в волосы и перешагивая через осколки, несётся обратно в палату.
Я следую за ней. Кэтрин садится на корточки у кровати, жмурясь, она раскачивается, сжимается, будто между её животом и коленями зажато что-то большое... наверное, это целая гиря боли, которую она пытается сжать, сломать, уничтожить, но ей слишком тяжело. Я хочу помочь ей, сажусь рядом и кладу руки на плечи, но она вырывается и, как дикая, залезает от меня на кровать. Когда она смотрит на меня, её глаза залиты болью.
— Послушай, Кэтрин... Послушай, дай мне всё объяснить.
— У тебя было много шансов, но ты сказал, что ты слишком эгоистичен для того, чтобы признавать свои провалы и ошибки. Для того, чтобы признаваться в своих мерзких мыслях о себе, что теперь, как мне кажется, правда. Я знала тебя не таким, каким должна была узнать сначала. Я видела в тебе идеал, и ты стал им, но сейчас всё, что происходит со мной, хуже любого самого страшного кошмара! — Она громко кричит и мне кажется, что она может запросто сорвать горло. — Я говорю тебе «нет», Марсель! Я не готова быть твой грёбаной женой с грёбаным кольцом, как ты сказал! С меня хватит, блять, с меня хватит, Марсель!
Её слова заставляют меня упереться спиной в стену.
— Что ты хочешь этим сказать? Я ничего не понимаю, черт подери, Кэтрин! — Я в бессилии стону и развернувшись к ней спиной, пробиваю рукой гипсовую стенку и не чувствую боли.
Она не должна так говорить. Моя Кэт так не думает. В ней говорит боль, она изменит своё решение. Надо просто подождать.
— Ты сама знаешь, что сейчас обманываешься! Ты знаешь, что я люблю тебя, я не смогу без тебя жить и мне никто, кроме тебя не нужен! Я никогда не хотел быть таким для кого-то, каким я стал с тобой! Ты стала выводить меня на эмоции! Ты вошла в мою жизнь и каждая грёбаная проблема стала решаема! Ты появилась у меня, ты залезла мне в самое сердце, я с начала круиза планировал, что сделаю тебе предложение в твой день! Твоё «да» навсегда бы изменило меня, но ты... Ты... Что, что я могу дать тебе сейчас? Что мне подарить вам, мисс Рид, в ваш день рождения, чтобы вы поняли, что вы самое важное, единственно-важное, что есть в моей жизни?! Что мне, блять, сделать?! — Я тоже кричу, вена вздувается и пульсирует в шее, но я хочу достучаться до неё, хочу, чтобы она поняла, как чертовски много она значит для меня.
Блять! Пусть она скажет мне «Да!» Я никогда, никогда так не боялся быть брошенным, как сейчас. Она не может бросить меня! Она заблуждается, она знает меня лучше, чем все остальные, она знает меня лучше меня самого. Она нарочно говорит это, она нарочно ранит себя и меня, но она изменит это, изменит это блядское «НЕТ!».
Пауза залегает невыносимая. На протяжении десяти минут слышится мучительное тиканье часов и шум общего дыхания. Я смотрю в её накрытое руками лицо и как только она убирает от него ладони, встречаясь взглядом с моим, тесная палата будто снова наполняется кислородом. В её взгляде... меньше, уже чуть меньше презрения и ненависти и это настоящее облегчение для меня.
— Что ты хочешь сказать, Кэт? — Спрашиваю я хриплым шёпотом. — Не молчи, пожалуйста.
Она ложится на постель и переводит взгляд с моих глаз в потолок. Снова тишина. Блядская тишина. Когда я уже теряю терпение, она чуть слышно произносит:
— Я хочу сказать... что единственный подарок, который ты можешь мне сейчас сделать, Марсель, это время.
Блять, что?
— Это всё, что ты можешь мне по-настоящему дать сейчас. Подарить это, пока я не разрушена до конца. Я прошу тебя дать мне время и личное пространство, где будет как можно меньше тебя. Так как, ты.... Даже против моей воли, Марсель, ты постоянно в моей голове, тебя не должно быть в моей жизни. Вообще. Подари мне время.
Я хочу протестовать, но рот выговаривает лишь одно слово:
— Сколько?
— Я не знаю. — Тут же отвечает она. — Я ещё не решила. Я решу это, когда пойму, что мне больше не больно смотреть на тебя. Сейчас... эта боль слишком сильна. А я очень слаба, чтобы дальше продолжать выстаивать с тобой в неравном бою. Я не обещаю, что захочу вернуться. Сейчас, в моём представлении, я вижу, что захочу... Но моё представление, как оказалось, всегда отличается от реальности. Может, я действительно достойна... чего-то менее болезненного, знаешь? Мне нужно время, чтобы разобраться с этим.
Мне больно. Мне блядски больно. «Достойна чего-то менее болезненного». Другой. Кто-то другой. Прежде чем я успеваю остановить себя, я выплёвываю:
— Естественно, тебе нужно время, чтобы нашёлся кто-то другой. А я, видимо, достоин той суки и мне действительно стоило трахнуть её сегодня, чтобы быть той тварью, какой ты меня знаешь. Возможно, я сделаю это прямо сейчас, блять!
Она с равнодушием смотрит на меня:
— Возможно.
Понимая, что мне не хватает воздуха, что ещё чуть-чуть, блять, надо, чтобы я разрыдался у неё на глазах, я выбегаю прочь из палаты, сбивая на своём пути всех оживших после ночной смены медсестёр. Не видя ничего из-за пелены, набросившейся на мои глаза, готовый к смерти. В моей голове звучит её голос, а сердце, которое она собрала по кусочкам, сдувает холодный ветер её равнодушия.
"Она пробралась слишком глубоко в тебя, Марсель. Неудивительно, что она тебя и убила", - шепчет моё подсознание, в котором только и делает, что пульсирует чувство, под торжественным именем... Такое знакомое... Вот оно.
Здравствуй, боль. Давно не виделись, да?