suffocation
Марсель
Смотрю в стену впереди себя: она кажется мне красивой. Полупрозрачная, цветные блики преломляются в ней и дарят какой-то особый, тайный смысл бессмысленной вещи. Ловлю себя на мысли, что такой стеной был я. А Кэтрин — всегда будет тем самым светом, разукрашивающим мою жизнь. Вживляющим в меня тона, которые раньше никогда не были мне свойственны. Или были, но при этом оставались смыты: покрыты разводами, смешаны с грязью, которую моё сердце принимало без всяких передышек.
Так было.
А началось после Леоны.
Мне нравилось, что у меня нет друзей: так намного легче. Ты подспудно знаешь, что тебе некому причинить боль, все изолированы. У меня было именно так: все обезврежены, потому что не могут проникнуть в моё сердце.
Все, помимо Дориана. Ему удалось каким-то чудом оказаться в нужное время в нужном месте и стать тем человеком, которому я не боялся доверять.
Стефан, по крайней мере, в прошлом, был для меня «бесплатная развлекалка и бешеный сплетник». Тогда я и не мог представить, что у него всё может зайти так далеко, как с Кэролайн... Крис — «нянечка». Таскался за мной, а я выплёскивал на него своё плохое настроение. Бельгиец Франс Либбс — «поставщик бесплатного бухла и шлюх» мог оставаться тем, кого я уважаю... Кажется, всё?
Ах, да: ещё с универа я «дружил» с Ло. Логан знал всё о том, где «растёт» трава.
М-да, блять.
Мои отношения, если это: не ненависть, подъёбы, паразитство и прочая хуета — сплошные кавычки. Всё неважно, всё относительно, ничего серьёзного. Так намного, намного легче оставаться недосягаемым, неприступным, быть скалой, к которой не подобраться.
После Леоны мальчик Марсель усвоил урок: никому не доверять, ни на что не рассчитывать, ни на кого не надеяться. Я годами воспитывал в себе мразь: вытачивал отвратительный характер, говорил самое плохое, из того, что думаю, острил в лицо и всё презирал. Я установил неписанные правила: никаких чувств, просто секс; нет никаких девушек, есть плодоноски; к чёрту друзей, выгодные обоим деловые модели общения. Никакого лицемерия, просто борьба с теми, кто противен и выигрыш, обязательно, победа.
Я помнил, в глубине души помнил, что в этом мире есть что-то хорошее. Конечно, я не думал об этом, когда к моему лицу плотно прилегала маска Фокса, а на члене скакала стерва, вылакавшая «до» предельный запас алкоголя. Я думал об этом в одиночестве, когда засыпал, с очень большим трудом... мне думается, что если бы я не считал, что в этой жизни есть что-то хорошее, то я бы просто сгинул со свету. Меня держала... надежда, вера в лучшее?.. Веру, после разрыва с Леоной, мне давала только семья.
Но и она недавно потеряла свою значимость в моих глазах. Всё опустилось в моих глазах снова, когда я только предал этому какой-то смысл.
Да, раньше я вынуждал себя думать, что брак — это западня, чтобы не попасться в очередные сети какой-нибудь потаскухи. Да, я внушал себе, что это своего рода границы развитию и динамики человеческих чувств, ибо супружество — что-то вроде иллюзии уверенности, что человек полностью принадлежит тебе. Ложная вера в то, что человек не изменит, не сменит ориентацию, не бросит тебя. На самом деле, это чёртов законный секс и вопросы приставучих родственников «когда у вас будут дети?».
Суть в том, что с Кэтрин я вдруг забыл об этом. Я забыл о всей своей мерзости, как будто я никогда не был таким, каким меня знали все до единого. И все поголовно молчали, боясь спугнуть во мне того нового человека, который возник, будто бы, из ниоткуда... Из прошлого. С того места, где я ещё не знал, что такое боль предательства.
Блять, а с чего это всё началось?
Кто бросил в меня это семя жажды перемен? Кто прочитал мне лекцию о том, что я могу избавиться от этого дерьма? Кто сказал, что шлюхи, бары и жизнь, ограниченная сорока годами — не моё? У меня был хренов чёткий план кончины. Я продумал даже то, какую пену для ванны куплю и лезвие какой фирмы выберу. Но блять: я стал думать... пытаться думать... не головой, а сердцем, хоть это причиняло мне боль. Я был, будто спортсмен, получивший серьёзную травму... Спортсмен, который решает начать готовиться к соревнованиям, к новым достижениям и целям, но только боль напоминает о том, что он никогда не сможет этого достигнуть. Или... это толкает продолжать бороться?
Кажется, Лили начала это... этот пиздец. Она всегда рассчитывала на что-то большее во мне, в то время как я пытался искать в ней подвох. При том, что эта девчонка сразу, действительно, понравилась мне. Не так, как женщины, которые тут же попадались на мой член, а как человек, которого я бы мог уважать и которым бы я никогда не стал пользоваться... но я проверял её, как проверял на доброкачественность всех. Я испытывал, безжалостно и тонко: она была неопытна, а я смущал её; она влюблялась в моего брата, а я тренировал на ней своё обаяние и обольщение. Мне не составляло труда «отбить», никогда. Но в этот раз всё было иначе.
Не могу сказать, что делал это с ней специально.
Ладно, могу. Это было специально. Я со всеми действовал именно так. Если мне нравился человек, я старался уличить его, подловить на каком-нибудь дерьме и ещё раз доказать себе, что нормальных людей уже нет. Если я видел дерьмовость изначально, но её не замечали другие, — как, в случае, со шлюхой Альберта, — я выводил этих людей на чистую воду открыто, так, чтобы меня ненавидели. Так, чтобы знали, что я нетерпимый еблан. Но мне вдруг... захотелось, чтобы Лили видела во мне хорошее. Она видела, даже слишком много хорошего. Я прекрасно знал, что Дориан — достоин её, а она его, поэтому мои попытки обольщения были лишь выведением моего брата на ревность, побуждением к действию. Я оттолкнул Лили от себя, когда она собралась с Дорианом на свидание. После нашего разговора в лифте, я понял, что он готов двигаться ей навстречу, а это значит, что нужно убить все сомнения насчёт моего брата в Лили. Мне нужно было сделать ей больно, и я сделал, сказав, что между нами ничего не произошло. Я был уверен, что она возненавидит меня. Но это была... простая обида, которая испарилась также быстро, как сахар растворяется в чае.
Лили смогла стать... идеалом современной девушки для меня. Человеком, к уважению, доброте и дружбе которого надо стремиться. Она стала идеалом, но досягаемым, а не неприкосновенным. Живым, настоящим, который присутствует в моей жизни до сих пор. Именно она заставила меня задуматься о моей жизни, пересмотреть свои взгляды, которые были вызваны болезненным осознанием реальности после разочарования в человеке, в котором я видел смысл жизни.
Лили увидела прошлого меня. Она искренне верила, что я смогу выплыть из беспросветного колодца одиночества и пряного героина, грязного секса и купленного алкогольного веселья. Она считала, что Марсель Грей, трахающий то, что движется и движется привлекательно, и движется в его сторону, сможет стать паинькой мальчиком с которого потечёт кто-то её типажа? Блядский бред. Я никогда не мог говорить только умные вещи, как это делает Дориан, держать голову холодной, даже когда трахаешь что-то горячее... ну, это мои личные предположения, ибо если я одел на Кэт ошейник - я бы задушил её нахуй, ибо не смог себя контролировать.
Блять. Мысли о Кэтрин в ошейнике — да, это самое нужное тебе сейчас, Марсель. Браво.
Нихрена я не изменился. Такой же похотливый, импульсивный мудак, каким был. Я просто забылся, увидев эти чертовски наивные, глубокие глаза ангела, за котором скрывалось то, что напоминает упрямого бесёнка в соединении с капризным ребёнком... и всё это, твою мать, в сексуальном теле, все запретные точки которого я знаю наизусть. Если бы я только знал, что она покажет это тело всему, ёб его, миру.
Именно поэтому я сейчас пью, и делаю это снова и снова, чтобы в бликах, играющих на стене, увидеть яркую улыбку Кэт... Блять. Улыбку? Серьёзно, сукин сын? Может ты хочешь посмотреть на её сиськи, так всё же реальнее... И для этого тебе не надо смотреть в стену! Тебе достаточно просто, блять, взять журнал.
А может это её ответ мне? Эта стерва, которая на славу потрудилась со Стефаном, сделала так, что запечатлённые во время того самого процесса части моего тела попали в выпуск бульварной херни? Может, Кэтрин так хотела показать, какого ей, когда эта шлюха...
Стоп.
— Какого хрена она здесь?
Я тщетно пытаюсь прогнать галлюцинацию и жмурюсь, борясь с невероятным дерьмом в моей голове.
— Что за хуеву дурь ты мне подсунул?
Либбс смеётся, пожав плечо блядскому миражу, обходит стол и садится со мной рядом. По его ухмылке ничего нельзя понять: каким местом он сейчас думает и может ли это делать вообще. Судя по тому, как он поприветствовал это... не знаю... не уверен, как это назвать, он не знает, что такое «думать» вообще.
Всё ещё не веря своей голове, этому изображению широко ухмыляющейся суки, отсаживаюсь от него, вызывая очередной приступ смеха.
Ясно, он тоже накурился.
— Не будь таким грубым, Марсель. Это я попросила Франса показать мне ваш столик. — Я слышу её голос отчётливо, отчётливее, чем шум крови от выпитого алкоголя и... гнева.
Не смотря на неё, я закрываю глаза, концентрируясь и призывая самоконтроль, чтобы не перевернуть напитки вместе со столом прямо на эту дрянную стерву. Вдох-выдох, восстановись, Марсель. Скоро приедет Ло, привезёт ещё дури, за ним Стефан со своими обещанными мне советами... Когда он сказал, что приедет? И говорил ли? Блять, я слишком много выпил. Не в силах ничего больше произнести, я шиплю Либбсу сквозь зубы:
— Убери её.
— Нет, он этого не сделает. — От её голоса звенит в ушах. Сдерживая порыв плюнуть ей в лицо, я сцепляю челюсти и смотрю в ярко-зелёные глаза. — Мне нужно поговорить с тобой о поведении твоей маленькой...
— Здесь лучше заткнись. — Проговариваю, сжав челюсти. Леа, посмеиваясь, кусает губу.
— Хорошо. Но благодаря этой мадам, сладкий, Nylon расторг контракт со мной и принял на постоянной основе её! GQ — было моей обложкой. — Рычит она.
— Что? — Да, я в ахуе.
Я знал, что Кэтрин делает это ей назло... Но то, что она подошла к этому с такой, блять, основательностью.... Вот ведь чертовка! Я едва могу сдержать ликование.
Молодец, крошка, я горжусь тобой.
— Да, Марсель. Интересно, как у неё получилось занять моё место? Ах, да... твоё имя, которым она развивала, как флагом в своём интервью! — Она заливается отвратительным смехом. — И всё, видимо, для того, чтобы скрыть, насколько похотлив тот мальчик...
Что, блять? В сердце буквально вонзают нож. Но он медленно ползёт обратно: это говорит мисс Лживое Циничное Дерьмо. Либбс, чувствуя, что я чуть ли не пыхчу от злости, сообщает мне, что кого-то выйдет встретить, но мне похуй. Трусливый мудак. Я продолжаю смотреть в глаза лжи и ждать продолжения.
— Мальчик... О, видимо ты не знаешь столько интересного, Марсель. Фотограф — Дэвид Льюис, — фотографирует только тех, кого трахает. Как думаешь, она также стонала его имя, как стонет твоё?
— Заебись, блять, нахуй! — Я не сдерживаю шипения, а вместе с тем и порыва сбить всё разлитое по бокалам дерьмо на её блестящее платье.
Она лжёт мне. Она умеет это делать. Кэтрин ни раз говорила, что задача Леа — вывести меня на эмоции, дёргать за ниточки, чем, в итоге, разрушить нас с ней. Кэтрин знала меня гораздо лучше, чем я думал. Она понимала, что я неуравновешенный еблан, который в силу своей неограниченной импульсивности, в порывах ярости, способен на ужасные вещи.
Но она видела во мне и хорошее. Я знал, что неправильный, особенно неправильный для неё, но я верил, что во мне есть, во мне есть что-то, что можно спасти. Для нас обоих. С каждой секундой моя ярость ускользает. Я начинаю понимать, что навис на руках на столе, приблизившись слишком близко к этой стерве.
Стерва.
Вот, чего я достоин? Почему жизнь меня постоянно сталкивает с этой блядью, когда на моём пути появилась Кэт? Может, злой рок... А может, судьба показывает мне этот ярый контраст и диссонанс для того, чтобы я оценил всё в своей жизни с новой точки зрения? Оценил... чего именно я достоин? Кэтрин для таких, как Дориан, как Феликс, как тот грёбаный Саммер. А я... чем я, блять, лучше этой ненормальной шлюхи? Два сапога пара, или как там?
— Марсель... — Её губы шевелятся близко, очень близко к моим, и я отстраняюсь от неё, как от удара.
Блять.
Леона лезет ко мне по столу, не обращая внимания на осколки и, соскользнув так изящно, как только может, падает на меня, в мои руки. Я тяжело сглатываю, когда Леа хватает меня за волосы и задирает голову так, чтобы наши взгляды встретились снова.
Мои пальцы ложатся на её шею. Кажется, что я в любую секунду готов её задушить. Впрочем, я слишком пьян, чтобы думать об этом слишком много... Если я лишу её кислорода, скажу, что оборонялся от изнасилования.
— Марсель, не противься себе... Ты веришь мне. Ты снова веришь мне...
— Нет. Я ещё не придушил тебя, только потому, что мы с Кэтрин больше не вместе. Я просто не хочу, не могу ничего слушать и ни с чем спорить. — Её глаза вспыхивают, и внезапная боль вместе с её поцелуем обрушивается на меня, полностью отупляя.
Мои руки падают по швам: безвольно и бессильно. А ощущение, словно... словно мне выдрали сердце. Осознание только что сказанных слов, как магнитная буря, как удар чем-то тяжелым, острым, прямо по затылку. Боль потери, вместе с немыслимой пустотой захлёстывает меня. Я начинаю задыхаться оттого, что не могу дышать. Я задыхаюсь, потому что ко мне липнут чужие губы... Отвращение — вот, то самое чувство, которое пробирает меня насквозь и пульсирует в горле, когда она просовывает мне в рот свой язык. Я больше не могу, я выблюю прямо на неё сейчас.
Собирая последнюю волю в кулак, я грубо отпихиваю эту суку, отшвыривая её от себя за загривок, вследствие чего она чуть ли не падает на пол... Или падает... Похуй, блять. Я, шатаясь, иду к туалету. И только ускоряю шаг, когда слышу звук её каблуков за мной. Какого чёрта она идёт за мной?
Не могу думать. Не могу закрыть за собой дверь, меня просто рвёт в унитаз. Меня рвёт на части, меня просто раздирает боль, и весь алкоголь, какая-то дурь, мысль о том, что я буду не с ней просто вырывается из меня нахуй. Осознание — вот, что сводит меня с ума, выключает мой разум, мои чувства, мои эмоции. Только одна сплошная боль топором кромсает остатки моей души, заставляя их, вместе со всей гадостью смыться в канализацию.
Холодный пот бежит везде по телу, я соскальзываю на ледяной кафельный пол по стене и бьюсь о неё затылком, желая вытряхнуть наше возможное расставание из своего воображения. Я никогда не прикоснусь к ней, не поцелую, не увижу, как блестят её глаза, когда она произносит моё имя в порыве оргазма... Блять!
Нет, нет, так не будет. Хочется рыдать, как суке от одного представления, что я могу раз и навсегда потерять её.
Мы будем вместе, иначе... я просто умру. У неё день рождения через несколько часов, новость о том, что я бросаю её, не тот подарок, который я хотел ей преподнести. Совсем, блять, не тот.
Эта сволочь, Леона, вот, до чего она хотела довести меня: до отчаяния, до невыносимого одиночества, до боли, от которой нельзя нигде скрыться, нельзя спрятаться. Меня чуть ли снова не тошнит, едва я вижу эту стерву в проёме двери, которая то ли плачет, то ли смеётся надо мной и моим бессилием... Я поднимаюсь на ноги, желая накинуться на неё и разбить эту красивую голову о стену, но, во благо для неё, предо мной тут же появляются Франс и Ло.
Они недоумённо смотрят на меня, потом на Леа, будто ожидали увидеть здесь порнуху, или наркоманскую вечеринку, а получили рвотный рефлекс и бойню. Ни слова мне не говоря, они уводят эту дешёвую дрянь, самую большую дрянь, которую я попробовал в своей жизни.
Я нажимаю на слив и подхожу к раковине, подставляю голову холодной воде, будто это поможет моему воспалённому мозгу остыть. Горло саднит, желудок скручивают спазмы, а руки трясутся. Блять, я уже сто лет не чувствовал себя так хуёво, как сейчас.
— Марсель. — Я тут же поднимаю голову и вижу в зеркале бледное лицо Стефана. — Ты в порядке?
— Ты так думаешь? — Зло ухмыляюсь я.
— Вот он! Ты нашёл его! — Визг стреляет в висках, а затем предо мной появляется отвратительная брюнетка, в недавнем времени ставшая моей секретаршей. Ни слова я не успеваю произнести, только оборачиваюсь, как вдруг град ударов обрушивается на мою грудь. — Ты грёбаный изменщик! Урод! Как ты мог поцеловаться с этой блядью?! Как ты мог трахать её в туалете, пока Кэтрин сходит с ума оттого, что ты ей даже не можешь позвонить?!
Я хватаю её запястья и хочу сломать их. Кто наговорил ей эту хуйню?! Смотрю на Стефана и вижу, как он, стараясь не смотреть мне в глаза, отводит от меня эту истеричку.
Ну, блять, конечно.
Я в бешенстве смотрю на него: меня удерживает от насилия лишь то, что ему удалось заткнуть свою суку. Я бы в два счёта сейчас разукрасил его лицо, только дайте мне это сделать и уберите эту ненормальную.
— Кэр, Кэр... Я ошибался... поцелуй произошёл не по желанию Марселя. Да, Либбс видел, что они уходили вместе в туалет, но Марсель шёл туда без неё, она побежала за ним... Марселю плохо, очень плохо, и сейчас тебе нужно просто успокоиться и это увидеть! — Он гладит её щёки, в то время как я хочу взять их головы в руки и заставить трахнуться лбом о лоб.
— Вы, блять, ахуели совсем?! — Не выдерживаю я и переворачиваю вазу с каким-то огромным декоративным цветком, она разбивается на осколки. — Какого чёрта вы, блять, записались в моих преследователей?! У вас невероятно херово получается, ребята. Я ахуеваю, вы заслуживаете самых, блять, больших похвал! — Ору я, наступая на них и Кэролайн вжимается в своего парня, наконец, заткнувшись.
— Марсель, мне жаль, но Кэтрин услышала эту версию... от меня. Я случайно. Я звонил на мобильник Кэролайн, а она, как оказалось, его забыла... — Запинаясь говорит чёртов кретин.
— О, Господи, Стефан! — Теперь эта блядь закатывает глаза на урода.
Сука.
Сука. Они стоят друг друга. Они, блять, чертовски стоят друг друга.
— Вы оба ебанутые. — Констатирую, смотря сквозь эту пару конченных дебилов. У меня уже не хватает голоса на крик. Меня трясёт и хочется убивать, блять, всё, что я вижу. — Пошли отсюда нахуй! — Рычу я, схватив осколок вазы и кидаю в них, но они, к счастью, изворачиваются, падая на пол и зеркало над раковиной разбивается ко всем чертям.
— Марсель! Марсель, успокойся! — Франс хватает меня за плечи и трясёт, пытаясь уговорить быть спокойным, но это невозможно.
— Вы грёбаные, тупые уроды, которые ни черта не знают обо мне! Никто, блять, из вас, понятия не имеет малейшего о том, какой я. Никто из вас не имел право говорить что-либо Кэтрин, Стефан, и лезть в наши отношения, Кэролайн! — Ору я, отпихивая от себя Либбса и он бьётся о дверной косяк.
Какими-то бешеными шагами я подлетаю к Стефану и хватаю его за ворот рубашки с таким остервенением, с каким бы мог впиться ему в глазные яблоки: мне за считанные секунды удаётся прижать его к стене, заблокировать руки, и впиться в зрачки взглядом. Кэролайн рядом издаёт отчаянные, раздражающие звуки и виснет у меня на локте, прося отпустить её парня-еблана.
— Что она сказала, когда услышала эту хуйню? Что она сказала? — Я еле дышу, представляя, как его слова могли ранить Кэтрин. Может, для неё мы — уже кончены, может быть, она думает, что у нас больше нет будущего?
— Кажется, она разбила мобильник... — Неуверенно проговаривает он, с трудом поглощая воздух от моей хватки. — Слушай, мы поговорим с ней, мы всё исправим...
— Исправим? — Я не удерживаюсь от ядовитого смеха, сверкая на него глазами и начинаю вбивать его в стену, раз за разом встряхивая. — Исправим, Стефан?! Ты, блять, влез туда, куда тебя не просят. У нас и так было немало проблем, моя мнимая измена, это именно то, что нам не хватало, чтобы мы разорвали наши отношения окончательно, твою мать! Она, быть может, больше не захочет меня слышать, но вас, сука, вас всех это нихуя не заботит! Вам нужно всунуть свой хуй и, в случае с Кэролайн, ебаный клитор, чтобы к вам, блять, прислушались, когда ваши советы, слова и чушь никому не сдались! Прежде чем распространять информацию, придурок, надо убеждаться в её блядской достоверности! — Я последний раз шлёпаю его тело о стену, с рычаньем отпускаю, но руки по-прежнему горят, и я бью его под дых, отпихивая локтем Кэролайн. К счастью, она упирается в Логана, а не падает на осколки. — Чёрт! Чёрт! — Рычу, отпихивая ногой звенящее стекло, желая выйти из этого адского туалета, клуба, из этой хуйни, в которую я загнал, прежде всего, сам себя.
— Марсель, твой телефон! — В дверях я вижу Франса. Не успел, блять, выйти!
Я выхватываю у него мобильник и видя на нём имя Феликса, хочу истерически смеяться. Я взял его номер для отца: он хотел задействовать его продукцию в каком-то конном проекте, но это пиздец, как неважно. Если он сейчас начнёт говорить о том, что передумал быть с Эдмой и хочет замутить с Кэтрин снова, создавая мне ещё одну блядскую проблему, я уничтожу его при первой нашей встрече.
— Не поверишь, но только тебя не хватало, чтобы я окончательно был готов отправиться в психбольницу! — Произношу криком прежде, чем могу остановить себя.
— Марсель, я... по поводу Кэтрин. Мне очень жаль.
Сердце останавливается.
Оно удерживается в этом состоянии несостояния всё то время, что я еду, умываясь болью, и пытаюсь не свернуть и не врезаться в столб, чтобы убить себя, того человека, из-за которого Кэтрин сейчас в больнице. Феликс просто ехал в машине с друзьями. С пьяными друзьями, в то время как на дорогу выскочила девушка с отчаянным, потерянным лицом, желающая найти спасения, помощи, хоть у кого-то, но она не смогла этого обрести. Вместо этого её остановил удар капота, он прервал её бег куда-то в никуда... побег от того чувства, что она ощутила. Предательство. Я был уверен в том, что Кэтрин не почувствует его со мной, но есть люди, которые убедили меня в обратном. Я не хочу думать о них. Я не хочу думать не о ком и ни о чём, кроме неё.
— Она уже пришла в себя. — Эту фразу медсестра говорит Гленну Риду, но я слышу её, стоя в противоположном конце коридора. Когда медсестра, кивнув, подходит к Феликсу, отец моей девочки видит меня.
Если бы он мог убить меня глазами, он бы это сделал... Несмотря на это, он идёт мне навстречу и останавливается на половине пути. Блять. Нет. Он не выведет меня из себя.
Когда я стираю мокрые следы с глаз и делаю шаг дальше, к ней, он хватает меня за плечо, и мне хочется выкрутить его руку, но я силком останавливаю себя и стискиваю челюсти.
— Пропустите.
— Нет. Достаточно, Грей. Ты наигрался, не находишь?
— Кэтрин попала под колёса пьяных друзей Феликса, не моих. — Я сцепляю зубы.
— Однако на дороге она оказалась, вряд ли, благодаря им. Сначала Кэролайн рванула, как сумасшедшая, потом... моя дочь. — Я вздрагиваю, когда вижу, как его глаза наполняются слезами. — Марсель, она единственное, что у меня есть, ты не можешь отнять её у меня ради своих драматических игр, которые переходят всякие границы. Оставь её. Тебе она уже надоела. Теперь она только мучается. Она бы никогда не вернулась домой, если бы ты дарил ей настоящее счастье, но последнее время она сама не своя от переживаний и нервов. Теперь она на больничной кушетке с сотрясением мозга и ушибами бедра и колена. Да, пришла в себя. Обошлось малой кровью, для тебя, как знаешь. Если бы было что-то ещё более серьёзное, я бы не говорил с тобой по-хорошему. Не говорил так, как сейчас. Я бы выбил из тебя то, чем ты дышишь, ты лежал бы в травматологии неподалёку.
— Вашими словами вы уже выбиваете то, чем я дышу! — Повышаю голос я, вырывая плечо из его хватки. — Я дышу Кэтрин, и если разлучить меня с ней я буду лежать в психушке, потому что я не знаю, как оставаться в нормальном состоянии без неё! Я люблю её, люблю её по-настоящему, люблю так, как никого никогда не любил. Если вы не видите, вы просто ничтожно слепы, Гленн Рид. Вы слепы настолько, что мне жаль вас. Я должен, должен быть с ней, чтобы её жизнь не превратилась окончательно в бесконечный перевалочный пункт. Именно так, ты, Рид, обходился с ней, с её матерью! — Его глаза зло сверкают, он делает шаг на меня, но нас прерывает голос медсестры.
— Вы, Марсель, да? — Вглядываясь в моё лицо, обеспокоенно спрашивает она.
— Да, я.
— Мисс Рид хочет видеть вас. — Чётко произносит она, но ей нужно повторить это снова. — Пожалуйста, поторопитесь... Мисс Кэтрин Рид очень просит вас об этом.
Гленн отступает, пока моё сердце начинает медленно стучать заново. Феликс виновато смотрит на меня, — на какое-то мгновение, гнев и жажда убийства возвращаются ко мне, — но я отбрасываю эти желания куда подальше, едва становлюсь всё ближе и ближе к заветной двери из белого дерева. Кэтрин лежит на постели, бледная, как полотно, в её глазах стоят слёзы. Она чуть слышно шепчет мне:
— Как ты мог?
Кэтрин
Я задаю ему вопрос и даже не жду ответа. Мне слишком больно. Первая боль, которую я почувствовала, когда пришла в себя, вспыхнула в моей душе. Потом бедро, колени, голова: всё мутное, расплывчатое. Только его измученное лицо я вижу предельно чётко. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не находит и смыкает губы в линию снова. Я улыбаюсь, против воли, улыбаюсь, чувствуя, как слёзы бегут по моим щекам: во мне слишком многое смешалось, я хочу рыдать и смеяться, я точно сломанная музыкальная шкатулка — закрыта, но по-прежнему играет, издаёт скомканные, сжатые, едва слышные звуки, такие же жалкие, как и я сейчас.
— Почему ты молчишь? — Я глотаю слова, это смешит меня, а глаза горят ещё больше.
Марсель делает то, что я не ожидала от него, полностью заставляя меня отключить связь с головой: садится на колени перед кушеткой и берёт меня за руку, которую я не могу отдёрнуть из-за трубок. И самое ужасное, что я не хочу, не хочу этого сделать. Он, наверняка, трогал этими пальцами тело девушки, которую по-настоящему любил, а теперь пытается утешить меня. Пытается починить меня, настроить тот механизм, который ему нужен, чтобы продолжать управлять мной.
— Марсель... — Мне больно даже произносить это имя, но я не могу остановить себя. — Марсель, хватит. Встань, прекрати, пожалуйста... — Я чувствую, что никакой улыбки нет, только слёзы и боль. — Марсель, отпусти меня...
— Молчи. — Шепчет он, но его голос звучит приказом. Наши взгляды встречаются: его глаза уже не серые, а красные. Он плачет? Сердце начинает стучать быстрее, слова сами собой застревают в моём горле.
Я понимаю, что не должна быть такой деликатной и податливой. Я должна показать характер, но сейчас он смотрит на меня с откровенным отчаянием, я теряюсь в этом взгляде и никак не могу противостоять ему. Все мои ушибленные места болят, но, если я не буду слышать его голос, боль в груди разрушит меня на части. Я сломаюсь окончательно, без его признания я превращусь в сухой песок.
— Я люблю тебя, Кэт. Я люблю тебя, я бы никогда тебя не предал, понимаешь? Мне противно причинять тебе боль, я ненавижу себя за это. В последнее время я слишком много бреда сделал, я понимаю, малышка, я понимаю... Я хочу исправить это. Я хочу расплатиться сполна за каждую слезинку, которой стал виной. — Его голос дрожит, и моё сердце обрывается. — Я прошу тебя... пойми, я никогда бы тебя не предал. Я знаю, что это такое. Предательство — самая непереносимая вещь для меня, и я бы никогда так не поступил с тобой. Я был зол, когда ты ушла. Зол, импульсивен и глуп. Я поехал в бар — там встретил Франса — и мы отправились в его клуб. Я пил, ел себя и ненавидел саму мысль, что сейчас ты страдаешь из-за меня. Я подумал, что нам лучше расстаться, если я хочу избавить тебя от боли...
Он произносит эти слова, и огонь в крови загорается с новой силой. Мне хочется вцепиться в него, сказать, какой он конченный мудак, но я лишь яростно сжимаю зубы.
— Знаю, знаю, что это ужасно звучит, но в моей голове это было не так. Это было оптимальным решением.
— И поэтому ты позвал Леону?
— Конечно нет, Кэтрин! — Он выглядит оскорблённо, унижено и уязвимо. — Она сама попросила Франса показать ей, за каким столиком я сижу. Я был пьян и обкурен. Она говорила мне всякую чепуху про тебя и фотографа, — я не верил ни малейшему слову, хоть даже одно представление о том, что ты можешь быть с кем-то другим, вызывает мне боль. Леона... поцеловала меня. Видимо, это видел Стефан и позвонил твоей ебанутой подруге. Но мне было плохо от этого. Плохо от мысли, что я тебя потеряю, я никогда не испытывал столько отвращения... Когда она засунула свой грёбаный язык мне в рот, я скинул её с себя, блять, к чертям собачьим, а потом меня блевало в ванной у неё на глазах везде, где можно.
— О...
Мои губы складываются в эту букву, когда Марсель ненадолго прерывает свой страстный рассказ. Кажется, моя душа глубоко выдохнула вместе со мной. Чувство облегчения вызывает на моём лице идиотскую, широкую улыбку. Марсель видит её: его гневный взгляд смягчается, а побелевшие щёки краснеют. Он опускает взгляд, нервно посмеиваясь, и качает головой.
— Блять, Кэт... Блевать — это не весело, клянусь тебе.
— Не весело свалиться под колёса машины бывшего жениха. — Пытаюсь шутить я, закусывая губу, чтобы не рассмеяться.
Глаза Марселя вспыхивают, он резко качает головой, садится на край постели и наклоняется ко мне, заключая в свои объятия. Мне тепло. Мне так тепло.
— Господи, Кэт, мне так жаль... Я думал, что убью всю эту шайку, особенно ту пару идиотов. Ты можешь спросить у них, если не веришь мне, они подтвердят, как обманулись. — Марсель зацеловывает мой затылок, я сжимаю его лопатки, понимая, что уже более или менее могу дышать.
— Я верю, я верю тебе, Марсель. — Я сглатываю, стараясь не разрыдаться. — Верю и люблю тебя. Просто ты должен понять, что я твоя... Совсем твоя, и что бы я не делала, я мотивирована лишь тем, что делаю это для тебя. Я не хочу, чтобы ты реагировал так яростно на пустяки... Я знаю, что ты любишь меня. Просто верь мне.
— Я могу попросить тебя о том же, Кэт. Не надо бросаться на дорогу, когда слышишь ебаный бред.
— Я была не в себе. — Сглатываю я.
— Я тоже был не в себе сегодня. — Он качает головой, на его губах появляется нервная улыбка. — Ну, и... вчера тоже.
— Мы пара ненормальных. — Тихо смеюсь я. Марсель прижимается губами к моей шее, и мне кажется, что я могу потерять сознание от такого напора. Он обнимает меня крепче и снова умещает в лежачее положение.
Его ласковые поцелуи успокаивают, равно как вдохи и выдохи. Я стараюсь подстроиться под них, сравнять наше дыхание. Голос Марселя звучит очень тихо, когда он прижимается губами к моему уху:
— Я бы рассказал тебе всё, что я думал, но... боюсь, что ты не поймёшь меня сейчас. Я хочу суметь совладать с собой, я хочу научится быть менее эгоистичным... Только тогда я смогу открыть тебе всё, что я думал в эти чёртовы часы. — Я с интересом смотрю в его глаза и понимаю, что он перекапал всё в себе, из-за этого под глазами пролегают небольшие ямы. Я не хочу давить: я понимаю, что ничего лестного он о себе не думал, если решил, что между нами можно поставить точку. — Несколько минут назад наступил твой день рождения... Ты сделала так, чтобы мой... был по-настоящему счастливым, хотя я находился в последнем дерьме. Слишком много мыслей. Слишком много событий, которые ломали меня... но ты... ты спасла меня. Я не могу передать тебе своего облегчения, когда услышал, что ты пришла в себя, что ты в порядке, я... я бы никогда не смог простить себе, если бы ты пострадала серьёзнее... Я бы просто не смог этого выдержать, понимаешь?
— Но всё хорошо. — Шепчу, пробегая пальцами по его щеке. — Доктор сказал, что... до свадьбы заживёт. — Он вдруг вздрагивает, и я хихикаю.
— Кошка, я... я не могу слишком долго ждать. Я больше... не могу оттягивать это, понимаешь? — Его голос сбивчив, как и дыхание. Я хмурюсь, пристально вглядываясь в его лицо. — Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, Кэт. Знаю, тут должно быть это грёбаное кольцо, но с ним я ещё не разобрался, я планировал решить вопрос до сегодняшнего утра, но... ты голая на обложке и...
— Грёбаное кольцо? — Дрожащим голосом шепчу я, смаргивая слёзы и тихо смеюсь. Марсель с широкой улыбкой качает головой.
— Именно... Грёбаное кольцо. — Он улыбается, он так лучезарно улыбается. — Ты согласна, Кэтрин? Ты согласна?
В его сияющих, любящих, серых глазах столько надежды, что у меня перехватывает дыхание. Его просто вдруг... слишком, слишком много. Спазмы в моём животе... это так странно, больно — счастье, до спазмов. Я не понимаю, не понимаю, что происходит, только когда слышу отвратительный шум в ушах. Губы Марселя дрожат, он дрожит рядом со мной, я вижу, как он произносит: «Кэтрин, Кэтрин», но ничего не слышу и не могу сказать в ответ. Что-то очень плотно стягивает все органы в тугой узел, мне остаётся только выдыхать и смотреть в его глаза, осознавая, что если это происходит на одре смерти, то я счастлива, по-настоящему счастлива...