fall back
Марсель
— Чёрт! — Рычу я, хватаю монитор компьютера и бросаю его в стену, с каким-то садистским удовольствием впитывая дикий треск разрушения металлической плоти.
Да, именно так мне намного легче дышится, будто вместе с этим бесчувственным предметом, с этим напрочь выдранным проводом выпадает вся моя боль.
Выпадает для того, чтобы разбиться на мелкие обломки и впиться в меня с новой силой.
Трудно не осознавать, что я испытываю наслаждение оттого, что крушу всё это дерьмо, ломаю. Наконец-то, ломаю физически. Страдает какое-то чертово, бесчувственное, сотканное из пыли недоразумение, а мне хочется сделать больно каждому ублюдку, который только взглянет на блядскую обложку журнала.
От осознания, что я не смогу этого сделать, не смогу предотвратить, меня колотит. Но лучше этим хуеносам не попадаться мне на глаза с этим выпуском. Лучше пусть, мать их хером, суют его под футболку прежде, чем я увижу этот «сюрприз» в их лапах.
Сука. Я рычу это слово раз за разом.
Кэтрин - единственная, удивительная девушка, к телу, поведению и к чувствам которой у меня нет отвращения. Только любовь. Одна грёбаная любовь, которой не бывает в таком ключе, в каком она бьёт во мне сейчас. Блять, я всерьёз думаю, что готов умереть без неё.
Но если она начинает меня бесить, то делает это, как последняя дрянь. Умело, на совесть, чётко и так фундаментально, что комар носа не подточит. Внутри меня очень много злости. Я никак не могу от неё избавиться. Она поселилась внутри меня и хлещет каким-то не растрачиваемым природным гейзером.
Прежде чем могу остановить себя, к монитору присоединяется клавиатура. Я наступаю на неё, буквально выдавливая чёртовы клавиши, представляя, что это глаза этих лысых хуёв: они смотрят на её губы, изящные ключицы, линии ягодиц и излом талии. А я давлю. Я просто давлю их глазные яблоки с такой яростью, на которую способен, представляя, как из их глаз текут кровавые слёзы.
Нет, блять, это просто невыносимо!
Она не подозревает, что делает со мной. Она не знает, насколько она вправе управлять мной. Я стараюсь дышать глубоко, пробую изо всех сил не думать о том, что нахожусь по уши в говне от этой ситуации с журналом.
Ведь все было нормально; я был практически уверен в том, что смогу контролировать свой гнев. Я ведь, черт подери, верил, что никогда не поступлю с Кэтрин так, как мудак, как последний ублюдок. Снова. Особенно после извинений, которые зрели в моей голове на протяжении всего утра. Трезвого и адекватного.
Но сейчас я зол. Опять, злость прёт отовсюду. Даже нет, не так, я в бешенстве.
Я всё могу выдержать, но это правда, блять, уже слишком для моей психики. Я добивался её тела и расположения к себе ни один день. Я действительно добивался этого доступа напряжённым путём, полностью уверенный в том, что она будет принадлежать только мне. И за один день то, что я считал сокровенным, то, что было важным мне, как самая большая тайна, становится достоянием общественности. Чувство предательства. Я не должен его чувствовать. Но оно звенит в моей голове больше, чем я бы сам того хотел.
У меня ощущение, что я не должен расслабляться. Никогда не должен. Как только в моей жизни всё начинает более-менее налаживаться, когда появляется чёртова относительная стабильность, всё дерьмо собирается в одну кучу и терпеливо дожидается того момента, чтобы вылиться на меня в полной мере, всеми своими густыми потоками, — особенно когда я слаб и раздавлен. В те секунды, когда я нервный и неуверенный. В те самые мгновения, когда эта хуйня может сломать меня напополам, разорвать на куски.
Ебаный Арбаль, который приставал к моей девушке и разбил сердце моей сестре. Родители со своими ненормальными «восстановившимися» отношениями. Может, поэтому я такой немного трахнутый? Черт знает.
И, блять, это далеко не всё. Это сперматозоидные цветочки, сейчас будут херовы ягоды.
Кэтрин - самая сочная из моего кутежа болезненных эмоций. Она, как оказалось, нихуя не знает о том, как не выводить меня из себя в повседневной жизни. Сегодняшнее дерьмо было хуже вчерашнего: чувство, будто мы отчалили далеко и надолго от гармоничных отношений, чтобы забрести в непроходимую тёмную жопу.
В стену летит настольная лампа.
Я думал, что Кэт знает меня, как никто другой, но ей буквально нравится вить из меня верёвки в тех случаях, когда совершенно, блять, не стоит этого делать. Мне следовало провести с ней воспитательную беседу по возвращению в Сиэтл, или какое-нибудь другое дерьмо, что обычно делают люди в отношениях.
«Я не скоро перееду к тебе».
Блять. Не надо угрожать мне. Не надо ставить мне условия. Не надо замахиваться на меня, только потому, что нет оправдания предельно ебанутому поступку. Не надо... просто не надо вести себя, как мисс Рид. Не надо.
С ужасом думаю о том, как эти фотографии облетят все интернет-сферы. Меня трясёт от мысли, что теперь, стоит лишь малолетнему дрочеру вбить в строку поиска «фото голых баб» будет высвечиваться фотография моей, - моей, блять, - девушки.
Я знал, чтобы переплюнуть Леону, она сможет постараться на славу. Она сможет так выебнуться, чтобы послужить какому-либо неординарному направлению в плане фотосессий, но чёрт...
Голая.
Только в одной грёбаной джинсовой куртке.
Моя Кэт.
В этом паршивом и неестественном блондинистом парике.
Чертово интервью! Значит там, блять, не конец.
Сдерживая тряску во всём теле, я подхожу к полу и поднимаю один из журналов, выпавших из разодранной ко всем чертям папки. Её глаза томно прикрыты, ноги сведены, а глянец только подчёркивает, насколько идеальна эта сексуальная девушка. Моя девушка.
Внизу подзаголовок: «Марсель Грей - это всё для меня. Да, вы знаете его имя. Однако никто не может подозревать, что именно оно значит. Никто, только я».
Твою мать.
Выдохи становятся медленнее. Мои пальцы уже не так трясут беззащитный журнал... возможно, не выпавший из злосчастной папки, а тот, который Кэтрин несла в своих тёплых ручках мне. Она несла его мне, только мне, как маленького ребёнка, в надежде, что я отреагирую не так, как я, всё же, отреагировал. Как ублюдок.
«Марсель - единственный для меня. Это действительно то, с чего бы я хотела начать. Мне кажется, что представляться мне не стоит: об этом вы, как редактор, уже знаете и в своей речи можете указать сами.
Сразу проясню: я не хочу отвечать на дежурные вопросы, как бы вам не хотелось их задать. Я не хочу делиться планами на будущее. Я не хочу говорить о своём теле и о том, чем я питаюсь, какие виды спорта люблю, а что презираю. Я не хочу делиться частью своей жизни, или частью внутренней себя с кем-то... с кем-то, кроме него.
Самое главное, что я действительно хотела бы сказать, так это один неоспоримый факт: мой бойфренд - единственный мужчина на планете, который поддерживает меня так, как не поддерживал ни один человек. Я уверена, что никогда бы не дошла до того, что имею сейчас, если бы не он. Всё, через что мне стоило пройти, сопровождала его любовь, его вера в меня, полное доверие. Он открыл мне глаза на мои мечты и напомнил, что надо делать то, что ты, прежде всего, хочешь.
Надо делать, даже если тебя будут осуждать. Он сказал мне, когда мы гуляли по окрестностям Квартала Красных фонарей в Париже: «Всегда будут злые языки, злые люди и злые, непредсказуемые обстоятельства. Всегда тебя будут критиковать: жалеют и хвалят только тех, кто не делает ничего выдающегося. Ты должна оставаться сильной, даже если это сложно...». Эти слова плотно укрепились в моей голове. Я благодарна ему за то, что он сказал их мне. Это будто бы ещё раз дало мне понять, что я значу для него. Как много, в действительности, я значу для него.
Я с уверенностью могу сказать, что люблю его больше жизни. Потому что у меня не было бы и той четверти счастья, что есть у меня сейчас, если бы не он. Ещё задолго до начала наших отношений я втайне мечтала о нём: конечно, не в моих интересах кричать об этом, — вдруг уведут, — но он идеальный.
Некоторые говорят, что у него плохой характер, что он ведёт себя неправильно. В частности, об этом несколько лет подряд твердили бульварные газеты. Я не считаю, что у него плохой характер. Я думаю, что он у него просто есть. У него есть мужской стержень, в отличие от тех парней, которые проматывают свою жизнь и всем пресытились. Именно они приписывают Марселю дурной нрав, в то время как сами бесхребетны и пусты.
Я знаю, что он одобрит меня и поддержит. Да, я была очень взволнованна: такая крупная интимная фотоссесия у меня первая. Лично я определяю её, как начало чего-то лучшего. Начало новой, ещё более светлой полосы в моей жизни. Надеюсь, что рядом с ним, ибо я не представляю, как буду жить без него.
Всё, что я сделала сейчас — это для него. Всё, что я собираюсь делать, тоже для него. Он не просто джентльмен. Он — Мужчина с большой буквы «М».
И его имя Марсель. Имя, которое мне бы чертовски хотелось набить на своём теле. Но только там, где оно будет недоступно посторонним взглядам при подобных фотосессиях, или в бикини...
В общем, если я и решусь это сделать, то об этом будет знать только он. Он знает меня лучше всех, и только ему я буду позволять узнавать меня ещё лучше, ибо это то, к чему он всегда стремился.
Я готова и дальше продолжать дарить ему себя, своё сердце и всю свою любовь».
Блять.
Блять.
Чтобы начать дышать, я перечитываю этот текст ещё раз.
И ещё раз.
И опять.
Мне требуется два десятка минут, чтобы, наконец, дойти до дивана, сесть на него и начать читать заново.
«Я с уверенностью могу сказать, что люблю его больше жизни. Потому что у меня не было бы и той четверти счастья, что есть у меня сейчас, если бы не он», — малышка, это больно читать. Было бы иначе, было сложилось по-другому, если бы я посадил тебя себе на колени...
Мы бы целовались, в то время как я зачитывал тебе эти фразы вслух, а ты смущённо краснела. Тогда, это было бы правдой. Сейчас — это обман. Сплошной обман.
«Я не считаю, что у него плохой характер. Я думаю, что он у него просто есть. У него есть мужской стержень, в отличие от тех парней, которые проматывают свою жизнь и всем пресытились. Именно они приписывают Марселю дурной нрав, в то время как сами бесхребетны и пусты».
Детка, это я себя вёл, как пустой и бесхребетный. По крайней мере, сегодня. По крайней мере, снова.
«Я знаю, что он одобрит меня и поддержит. Да, я была очень взволнованна: такая крупная интимная фотоссесия у меня первая. Лично я определяю её, как начало чего-то лучшего. Начало новой, ещё более светлой полосы в моей жизни. Надеюсь, что рядом с ним, ибо я не представляю, как буду жить без него».
В очередной раз ловлю себя на мысли, что вёл себя, как мудак, хотя раскаивался в этом ещё утром; так похоже на прошлого меня: чувствовать вину, но не делать выводов. Ощущать раскаяние, но не делать ничего, чтобы исправить ошибки.
Ошибки. Их слишком много. Я никогда не мог спокойно реагировать, когда моим главным импульсом была ревность. Это нечеловеческое чувство для меня, оно звериное. Слишком трудно найти положительные стороны этому едкому, гадкому ощущению, которое рикошетом обрубает все «хорошие» эмоции и тянет за собой злость, ярость и ненависть ко всему окружающему.
Я был уверен, что сегодня уже никто, ничто не заставит меня выйти из себя, потому что Кэтрин счастлива: она обрела то, что хотела, — я слышал её голос в мобильнике, я слышал, как он набрал силу, уверенность. Она расцвела изнутри.
Она простила мне грёбаный гнев, который я направил не в то русло, будучи не в себе в ситуации с Арбалем. Я накинулся на неё. На человека, который видит во мне только хорошее, чувствует лишь настоящее... тёплое, живое, нежное.
Рядом с Кэтрин я буквально забыл, какой я на самом деле. Я не старался быть для неё хорошим, я не пытался быть для неё кем-то другим, я просто начал чувствовать к ней что-то большее, чем «я бы трахнул этот зад». Хотя это чертовски верная мысль, когда она стоит ко мне спиной... Только она.
Сегодняшний мой поступок малым отличается от предыдущего. Я был зол на уродов, которые создали этот журнал. Я был зол на тех, кто его печатал, на тех, кто фотографировал её, на тех, кто его покупает. Но нашёл слабое звено, самое близкое ко мне. Самое любящее меня и самое не защищённое. Кэтрин. Я снова выплеснул на неё всю свою ярость, а она возбудила меня. Она заставила меня кончить. Если бы она не коснулась меня, я бы не смог, просто не смог...
Я не дал ей того же.
Я не дал ей того, что она ждала от меня, с таким явным отчаянным желанием в глазах. Я поступил, как эгоист. Это и есть я: безжалостный эгоист, у которого закончилась белая полоса в жизни. Она залита теперь тьмой и грязью. От меня уже не зависит: я мучаю её. Я повторяю ошибки Теодора. Я мучаю её.
Злость на себя превышает все существующие эмоции и прежде чем выйти из кабинета, я бью кулаком в дверь, оставляя огромное отверстие, точь-в-точь похожее на дыру в моём сердце.
Я еду в бар, ибо это единственное место, которое может мне помочь справиться с болью оттого, что я самый последний мудак.
А всё могло быть проще. Всё, блять, могло быть иначе. Чем я только думал в тот момент, на чём сосредотачивался, на какой хуйне? Надо было сразу отыметь её, и мы бы испытали настоящее счастье. Мы бы решили нашу проблему. В два счёта. Но. Есть одно «но». Я всегда всё порчу.
И есть ещё одно «но», из-за которого я не могу сейчас вернуться к ней и попросить прощения. Я могу это сделать, но я всё испорчу снова, а она не заслуживает боли.
Я не буду больше тем, кто причинит ей страдания.
Никогда.
Кэтрин
Боль начала испаряться вместе со слезами ещё в автомобиле: быстрая езда всегда действует на меня умиротворяющим образом, а душ, как обычно, помогает мне расслабить напряженное тело и зажатые мышцы. Конечно, горячая вода не возвращает меня к жизни в полной мере, но я хотя бы чувствую себя не так гадко, как несколько часов назад.
Кто мог подумать, чем обернутся мои планы? Я рассчитывала на другое, Бог мне свидетель.
День начался прекрасно, по-настоящему прекрасно. Я была счастлива, когда проснулась с Марселем после той чокнутой ночи, которая, как мне на мгновение казалось, могла забрать его у меня. Тут, безусловно, есть моя вина: я не должна была игнорировать его звонки, мне следовало объясниться с ним и, тем более, предупредить о том, что собираюсь в клуб... Но, если вспомнить, на секундочку — ехать мы решили спонтанно и после пары коктейлей я всё же набрала ему, но он проигнорировал.
Я была счастлива, когда фотограф делал снимки, которые сейчас красуются в обалденном журнале, настоящем хите-продаж на протяжении десятилетий. Я была взволнованна, когда меня спросили, что значит для меня любить Марселя Грея — и я ответила, как мне показалось, даже более, чем честно. Я выслушала его признание в своей слабости предо мной. Но потом, он увидел снимки и всё пошло чёрт знает, как, но только не так, как я воображала.
В мои планы не входило ничего из того, что произошло после фотоссесии. Я просто принимала последовательность событий, ту, в которой они были.
Я думала, мои снимки, в лучшем случае, будут опубликованы на торце журнала, через три-четыре месяца, когда я, хотя бы, покажу свой сертификат об окончании обучения в колледже. Да, я слушала комплименты, но понятия не имела, что мне позвонят из редакции, попросят интервью и объявят о том, что мои фотографии будут использованы в специальном выпуске, в тот же самый день, когда в списке очередности должны были публиковаться фотографии Леоны.
Да, мне было приятно увидеть, что всё, буквально, само течёт мне в руки, стоило только начать. На кресле у гинеколога я чуть ли не танцевала румбу, осознавая, как мне повезло и получая подтверждение того, что полностью здорова.
Мой доктор дала мне таблетки, которые нужно выпивать после полового акта, если нет презерватива. Когда Марсель говорил со мной...
О, боже.
Я не ожидала от Марселя признания, такого настоящего и искреннего, и я не вынуждала его к нему. Пока он говорил, в моей груди всё переворачивалось, и я верила, правда верила его раскаянию. Потом он был весел. Когда я хотела сказать ему итоги осмотра, я хотела упомянуть про ту альтернативу презервативу, которая у меня есть, но он начал шутить по поводу месячных. Да, он разошёлся и был весел, но это меня чертовски смущало.
Смущало, но я была счастлива.
По пути в его офис, я думала о том, как он отреагирует. Мне казалось, что ему, опускающему бесконечно много пошлых комментариев, позволяющему себе самые извращенные высказывания в мой адрес, будет приятно увидеть меня на обложке презентабельного журнала без всего лишнего. Я просто не задумывалась о других людях. Мне было важно, что скажет он, потому что он всегда был на моей стороне, он побуждал меня к действиям, способствующим исполнению мечты и желаний.
Его злость напугала меня, но не так сильно, как вчера. Больше всего меня поразила его безжалостность. То, как он наслаждался тем, что может управлять мной и манипулировать благодаря нашей физической близости. Я никогда не ожидала от него подобного: Марсель никогда не ограничивал меня в удовольствии. Секс — это тонкая, слишком тонкая связующая нить в отношениях, но Марсель сумел превратить её в канат. В этот раз он так отъявленно и безжалостно потянул его на себя, что я осталась без опоры и почувствовала, что падаю в пропасть.
До этого дня я не думала, что он может так манипулировать тем, что всегда давал мне безвозмездно, ничего не прося, но получая всё, что я могла ему дать. Я нередко слышала, что сексом проблемы не должны решаться, но у нас, чёрт подери, всегда это было так. И всегда это работало. Я думала, его злость уйдёт, когда он кончит, когда увидит, что я перед ним и только для него. Он же превратил секс в манипуляцию. Его проблема гораздо серьёзнее: моё прощение — переезд, а переезд — мой оргазм. Конечно, он может надеяться на то, что это сработает. Но нет, не в этот раз. Пусть даже не мечтает о том, что прибегу к нему и забуду то, в какое положение он меня поставил.
Я даже не знаю, как буду сотрудничать теперь с GQ в будущем. У Элеонор были на меня планы, насколько я знаю, но после того бунта, что поднял Марсель, всё, кажется, провалилось. Это нечестно. Он был тем, кто настоял на том, что я только благодаря ему решилась начать.
И вот, он уже тот, кто хочет разрубить это на корню из-за собственнических привилегий его характера и тупой, всеобъемлющей, грузной ревности, которая буквально петлёй висит у меня на шее.
Я готова принимать ревность, злость и обвинения, если они заслужены. Но сейчас я не сделала ничего из того, что побудило бы его думать, что можно так вести себя со мной. Особенно проучить меня подобным, безжалостным образом. Кэролайн недавно убеждала меня, что всё это — не проблема. Она сказала мне, что-то, что я идеализирую Марселя и всячески оправдываю его — абсолютно нормально. Это происходит во всех отношениях и подобная фаза, когда пассия кажется идеальной в среднем длиться семь-девять месяцев.
Я люблю Марселя. Он не похож ни на кого из всех тех мужчин, которых я встречала на моём пути. И тут не причём идеализация. Он сам признаёт, открыто и ясно, что он — неправильный, но в этом и есть его магнетизм. Это объективное, вполне объективное суждение, которое, наверное, у меня о нём останется на несколько жизней, не то, что на несколько месяцев: он неправильный, но идеальный, потому что он такой, какой есть. Я люблю его, очень сильно. Так, как нельзя любить. Люблю так долго, сколько помню себя в осознанном возрасте.
Но он должен понять, что ранить меня можно один раз в неделю, а не несколько раз в день, особенно после такого длительного периода, когда мы открывали наши натуры только с хорошей стороны. Когда мы были вместе, оставаясь одними-единственными друг у друга в разных странах, разных условиях климата, часовых поясах, но мы обретали друг друга. По-настоящему обретали. Я не хочу терять нас таким образом, из-за мелочей. Поэтому Марсель должен научится контролировать свой гнев, а я должна найти в себе силы быть сильной и готовой ко всему, не позволять манипулировать собой и не желать плакать всякий раз, когда Марсель захочет излить на меня очередную волну своей злости.
Ни в коем случае не хочу делать его виноватым, но только так я могу сконцентрироваться на чём-то другом, кроме как на ожидании звонка от Марселя. Да, я отключила мобильник, но едва мы зашли в дом, снова включила. Я сделала это, глупая, ожидая чего-то, но вместо этого меня поприветствовала его фотография на главном экране и тишина. Конечно, неприятно обнаружить, что он ни разу не набирал мой номер, но гораздо неприятнее выйдет, если он снова взбесится и начнёт обвинять меня в игнорировании.
Пока я принимала душ, сушила волосы и копалась во всем происходящем, Кэролайн приготовила нам с отцом лазанью. Она сказала, что попросила Лайму заменить её на весь остаток рабочего дня, и я была ей очень признательна. Кэр ничего не выпытывала и болтала с папой на посторонние темы, отвлекая его от вопросов, «почему Кэтрин такая грустная» и «всё ли у них нормально с Марселем». Я не делала замечания насчёт того, что, хоть я была с ними за столом, он говорил обо мне в третьем лице, так как я вела себя отстранено и ковырялась в тарелке. Я снова была морально слаба, на разборки у меня не оставалось сил. Однако Гленну Риду, как всегда, удалось подцепить моё внимание.
Во время обеда он настаивал на завтрашней поездке в Белвью, перечисляя мне дальних родственников, которые хотели бы, чтобы мой день рождения прошёл в их «тесном теплом кругу». Отец говорил так, будто действительно видел преимущества этой встречи.
О существовании некоторых обитателей «теплого круга» я не знала очень долгое время. Все они появились в моей жизни однажды, на похоронах моей матери. И я не хотела видеть их снова, особенно в свой день рождения.
Завтрашний день должен был пройти по-другому. Я думала, что мой поступок обрадует Марселя, что его реакция будет другой, что всё, абсолютно всё, будет иначе, и мой праздник мы проведём с ним вместе, только так, как мы захотим. Воспоминания, которые навеял бриз Лазурного берега, всплыли в моей памяти: мы идём по набережной Марселя, солнце томное и игривое, чьи лучи предвещают рассвет брезжит на горизонте. Марсель крепко держит меня за руку и признаётся, что в мой день рождения он бы хотел провести на крыше огромного небоскреба, на большой кровати, в городе, где бывает самый красивый августовский звездопад... Я бы загадывала желание за желанием, перед тем, как распасться на миллионы звёзд в его объятиях.
Это было бы идеально...
Теперь же развитие событий несколько иное.
Я была счастлива, когда Кэролайн, увидев мое выражение лица, поспешила закончить этот адский обед и вышла со мной ко мне в комнату, позволив домработнице, наконец, делать свою работу. Кэр понимала, что мне бы сейчас не хотелось говорить ни о чём, что выдвигал на обсуждение отец. В Белвью последний раз я была слишком счастлива: мы с Марселем поцеловались в бассейне и тогда впервые условились о ближайшей встрече. Мой день рождения: его идеальный план, мечты о котором я не хотела рушить другими планами.
Как странно и прекрасно одновременно, когда в твоей жизни появляется человек, проникающий не только во все уголки твоей души и твоего тела, но и во все аспекты твоей жизни. Он — становится центром всего, что уже было раньше, а после заставляет это вертеться вокруг него. Вертеться с такой мощностью, что вынимать эту центральную точку становится опасным для жизни, становится больно.
Подсознательно, я понимаю, что это не конец. Господи, какой может конец?.. Это мелочь, которую стоит преодолеть. Поначалу это всегда сложно.
Однако, если я не хочу, чтобы подобное превращалось в привычку... стало постоянным, естественным... тем, с чем я легко могу справиться и стерпеть, я просто должна действовать, как действую и не жалеть ни о чём. Если я ему нужна так, как он говорит мне, он не допустит, чтобы наша разлука продлилась долго.
Нет, не так. Он всё обдумает, учтёт свои былые промахи и постарается сделать так, чтобы этого больше не повторялось с нами обоими. Я не хочу быть единственной, кто копается в себе, как бы эгоистично это не звучало. Я могу оправдать его только тогда, когда он признает, что мне есть, что оправдывать.
В тяжких раздумьях я красила себе ногти на ногах ярко-красным лаком, как всегда делала с двенадцати лет. Долго, очень долго этот цвет казался мне цветом отчаянья. В те часы, когда мне ничего не помогало успокоится, я проводила тонкой кисточкой по ногтю и скрывала за кричащим тоном свой внутренний разлад. Красный цвет, бросающийся мне в глаза, отвлекал. Но больше мне помогала Кэролайн, которая с улыбкой до ушей рассказывала мне о перемирии со Стефаном. Я сама попросила её об этом. Радость за подругу защищала меня от боли, которую сейчас мне не хотелось ощущать.
Стефан, всё обдумав, открылся ей заново. Она выслушала его. Он не кричал на неё. Терпеливо выслушал. Не выпускал из объятий в клубе, а потом они поехали в его номер в отеле, где провели ночь, не засыпая до утра. Это напомнило мне о счастливом времени с Марселем. О том времени, пока мы не вернулись в Сиэтл.
Заметив, что я снова впала в свою печальную задумчивость, Кэролайн тихо произнесла:
— Может быть, мне не стоило говорить об этом...
— Нет. Всё нормально, правда. Я просто слишком много думаю о том, что было. — Нахмурилась я, прежде чем закрыть лак. — Знаешь, надо что-то придумать с моим днём рождения... Конечно, у меня сейчас не самое лучшее настроение, но перспектива провести его, распив на двоих бутылку чего-нибудь крепкого, как в прошлом году, меня не устраивает...
Кэролайн залилась смехом, откидываясь спиной на кровать.
— А что тебя не устраивает? Нам хотя бы потом было весело, и ты, между прочим, не сидела с этим выражением великой скорби на лице. — Поиграла Кэр бровями.
Я с прищуром уставилась на неё, сдерживая смех, пытаясь в деталях воссоздать в памяти наши безумства, которые нам довелось пережить: мы напились у неё на квартире, а потом ходили по огромному торговому центру и творили всякую чепуху. Я помню, как брала огурец и пела на весь овощной зал, как мне грустно и одиноко, а Кэролайн обнимала столбы и целовала руки менеджеров. Залившись краской за нас обеих, я расхохоталась и уткнулась лицом в подушку. Где-то двадцать минут мы беспрестанно смеялись. Я словила себя на мысли, что тот период в жизни, хоть и был омрачён из-за болезни мамы, был живым. Я скучаю по тому времени, когда могла просто жить, а не постоянно все анализировать.
Когда мы вдоволь насмеялись, Кэр спросила у меня, чем меня не устраивает идея отца: я полностью разгромила в её глазах план с Белвью, высказав всё негодование по поводу тех ужасных лицемеров.
Она недолго помолчала, прежде чем сказать:
— Ну, я не мастер придумывать обалденные идеи с днём рождения... но... может быть, нам поможет веселье? То есть, алкоголь и безудержные танцы... Между прочим, это когда-то были твои слова...
— И?
— Давай поедем в клуб?
О, нет.
— Опять? Ты серьёзно? — Нервно рассмеялась я, вспоминая вчерашнюю ночь. — Нет. Мы не будем этого делать, Кэроолайн. Я не отошла после вчерашнего.
— Тогда ты просто не могла расслабиться, потому что наше веселье нарушили всякие бандиты, блондинки и братья. Но сегодня ничего из этого не будет. Стефан сказал, что Дориан уже начал взаимодействовать с правоохранительными органами насчёт Арбаля.
— Это значит, что он не прекращал свои противоправные дела? — Я изогнула бровь.
— Видимо, так. Если честно, я не думаю, что личности, связанные с криминалом, когда-либо завязывают... Даже если это так, их прошлое преследует их: люди, какие-то воспоминания, те, кто помнит их ошибки, чёрные дела... Ни одно преступление не остаётся без следа, пусть даже самого незначительного. А тайное — всегда становится явью. — Она глубоко вздохнула. — Но... знаешь, когда он смотрел на тебя, я подумала, что он готовит план по тотальному раздеванию, и взятию тебя, пока ты горяченькая, штурмом.
Я почувствовала, как меня передёрнуло: это гораздо хуже представлять, чем может показаться на первый взгляд.
Боже мой, я сто раз говорила самой себе, что нельзя быть такой впечатлительной, ибо из-за этого всё непроизвольно примеряешь на своей шкуре. Даже против собственного желания.
Я сглотнула, желая предотвратить возврат обеда в нашу материальную вселенную. Кэролайн, глядя на моё, полное отвращения, выражение лица, рассмеялась. Я резко покачала головой, прогоняя непрошенные мысли.
— Я не хочу об этом думать. И в клуб не хочу ещё больше, особенно теперь...
— И? — Подгоняла меня Кэролайн, поняв, что я всё ещё не закончила свою мысль.
— Ну, у меня есть идея получше... — Я поднялась с постели и полезла в нижний ящик своего комода.
Достав оттуда пульт, я покрутила им у лица Кэр.
— Ну, нет... — Застонала Кэролайн. — Просмотр фильмов — это смертная скука.
— Это, вообще-то, зависит от выбора... Я включу старые комедии! Я их обожаю. Ты любишь? — Я рассмеялась, когда Кэр закатила глаза и закрыла лицо подушкой.
Большего сопротивления она оказать не могла, однако мне чертовски хотелось, чтобы она поймала волну и поняла моё восхищение. Изначально ситуацию спасла пицца, которую я заказала из её любимого ресторанчика. А спустя некоторое время, она уже кайфовала, смотря со мной французские комедии, прониклась любовью к Пьеру Ришару, Жерару Депардье — и, как любой нормальный человек, не могла не смеяться со мной.
Трудно сказать, что просмотр полностью избавил меня от мыслей о сероглазом нахальном парне, который вскружил мне голову больше, чем бутылка шампанского под пиццу...
Но я хотя бы чувствовала, что могу дышать, находясь вдали от него, не ощущая привычных поцелуев и объятий, которые сопровождали наши редкие просмотры... титров. До самого фильма доходило редко: Марсель всегда был настойчивым и никогда не тратил времени зря.
Да, этим нужно гордится: я продержалась живой, не чувствуя покоя, который накрывал меня только в те минуты, когда он был рядом.
Мне хотелось верить, что в настоящий момент, я занимаю хоть чуточку мыслей в его голове. Я не знаю, как бы повела себя сейчас, но всё, что меня удерживало от звонка ему первой, было не гордостью, нет...
Я понимала, что ему, чтобы всё понять, сейчас нужно чёртово личное пространство, которого, наверное, в последнее время не хватало нам обоим. Раньше оно мне было просто жизненно необходимо, но с Греем я чувствовала особенный комфорт, не походящий ни на что иное.
Я знаю, что мы помешаны друг на друге и нам плохо от отсутствия того, что сопровождало нас эти недели: полное понимание, разговоры, прикосновения... но сейчас наступила череда другого. И возможно, что этот отрыв друг от друга, пусть даже недолгий, то, что нам нужно.
Я стараюсь не думать о том, что это самовнушение.
А честно, мне бы очень хотелось, чтобы «обмен личным пространством» не продлился дольше, чем я смогу выдержать.
После того, как нам надоели фильмы, я всё же взяла на себя смелость набрать редактору GQ и Кэр попросила меня, буквально вынудила, чтобы я включила громкую связь: так она услышала голос милейшей женщины из всех, кого я знала... Женщины — очень лёгкой на подъём, интеллигентной и понимающей, но при этом с самодисциплиной и железным стержнем. Она ни раз намекала мне, что он, в общем-то, и помогал ей выжить в её профессии.
Смех, с которого начался её ответ на вопрос о поведении Марселя, был для меня облегчением, став с первых своих нот саундтреком нашего разговора. Я была рада, что она отнеслась к этому с юмором, и я не была наречена моделью, от которой можно ждать миллион проблем, а не прибыли.
Кстати, она сказала и о моих первых, заработанных собственным телом, деньгах. Это немного смутило меня сначала: для меня уже было истинным счастьем пробиться туда, попасть на обложку, стать кем-то большим, чем я есть.
Когда наш разговор зашёл дальше: о моих планах на будущее и обучении в колледже высокой моды, Кэролайн услышала вибрацию своего мобильника и вышла, как можно более неслышно, из комнаты, пояснив одними губами, что ей звонит Стефан.
На часах было семь часов вечера: да, действительно, это самое время для разговоров двух влюблённых...
И теперь Элеонор меня раздражала. Я стала думать, что, возможно, Марсель тоже будет пытаться мне дозвониться, но у него не выйдет. В тот момент, когда я спешила закончить разговор, я даже забыла о том, что если бы он мне позвонил, то сработала бы переадресация. Но когда я поняла это, было уже поздно: я отключилась, объяснив это тем, что мне нужно встречать родственников, которые приехали на завтрашнее празднование моего дня.
Господи.
Всё не могло повернуться так, ко мне задом, именно к моему дню рождения. Пока я валялась на кровати и смотрела в потолок, уже готовая разрыдаться от отчаяния и что, Марселю, возможно легче, намного легче справляться с разлукой, чем мне, Кэролайн зашла в комнату с поникшим выражением лица.
Но едва я поймала её взгляд, она выдавила фальшивую улыбку, которая изо всех сил лезла в «настоящие».
Плюс или минус: я слишком хорошо знаю Кэролайн.
— В чём дело?
Я села на постели, выжидающе смотря на подругу, которая тут же, быстро отвела глаза, едва прозвучал вопрос. С каждой секундой это нравилось мне всё меньше. Кэр бросила на кровать свой мобильник и села на уголок. Пока она молчала, задумчиво уставившись в стену, я чувствовала, как пульс в моей груди ускоряется.
— Я не думаю, что это что-то серьёзное, если честно... Так просто не может быть. Я не хочу оплошать сама и морочить тебе голову.
— В каком смысле?
— Тебе не нужно проходить то, что уже прошла я, ладно? Мне сейчас надо уехать к Стефану. Обещай не переживать. И ждать меня. — Кэр встала с постели и поправила свою юбку мини-юбку. Пуговицы рубашки она расстегнула чуть ли не до середины живота, что как нельзя подчёркивало её намерение ехать в какой-нибудь клуб или бар.
Чёрт возьми, мне это не нравится. В моей голове закрутились механизмы.
Как это может быть... «то, что уже проходила» она?
Она имеет ввиду путаницу со Стефаном? Если так... то нет! Нет, этого просто не может быть, потому что в деле с Кригом — главным камнем преткновения была грёбаная Леона.
Я просто не знаю, что может в данный момент происходить между ней и... Марселем. «Она постоянно всплывает в его жизни», — безжалостно шептало мне подсознание.
От одной мысли по сердцу начинает ползти трещина, которая проходит так медленно, так мучительно и больно, что нельзя придумать, как найти этому объяснения, оправдания... какую-нибудь спасительную зацепку, хоть что-нибудь.
— Я поеду с тобой. — Тут же решаю я, прежде чем встречаюсь с растерянным взглядом подруги.
— Слушай, Кэтрин, не нужно...
— Что это значит? — Я на грани истерики, но голос странно ровен.
— Это значит, что тебе не нужно ехать. Давай будем мыслить здраво, ладно? Позволь мне первой всё выяснить. Если там действительно всё настолько плохо, как представилось Стефану — тогда я сразу позвоню тебе, и ты приедешь, хорошо?
У меня леденеет внутри всё, абсолютно всё. Будто кто-то снова и снова проделывает сверлом безграничное отверстие в моей груди. Так не может быть. Марсель, которого я знаю, не мог бы вызвать подозрений. Моя ревность всегда была вызвана страхами, краткими минутами неуверенности в себе, когда я представляла Леону и сравнивала её с собой.
Меня раздражало, что она, пользуясь своим успехом, могла пролезть туда, где ход мне был закрыт. Но это было раньше.
И больше всего меня бесила её самонадеянность, её нездоровое увлечение Марселем и желание досадить мне. Я ревновала его, потому что чувствовала настоящую, неподкупную потребность в нём и всегда знала, что Леона — так просто не оставит его в покое.
Но ведь он же убедил меня в искренности своих чувств. Он заставил меня поверить, что наши отношения — выше всяких её попыток побороть нас, наши чувства.
Он не сможет поступить со мной гадко.
Ведь так?
Я верю ему. Мы поссорились, он не позвонил мне ни разу. Он не извинился, хотя ужасно повёл себя со мной — снова, так отъявленно сорвавшись на мне.
Грей поступил дерзко, не сострадательно и жестоко. Он, скорее всего, против воли заставил меня почувствовать себя использованной, но на самом же деле...
На самом деле — это не так, верно? Он не мог хотеть этого, он не мог обижать меня потому... Потому что планировал провести сегодняшний вечер с этой чёртовой шлю...
— Я пошла, Кэт. Я буду держать тебя в курсе, договорились? — Кэролайн ободряюще, натянуто улыбается, будто я всё ещё могу поверить в то, что всё нормально.
Напоследок, она кивает мне, вместо того, чтобы сказать хоть слово и нежно сжимает мои плечи, будто самое страшное уже случилось.
В глубине души я не верю в это. Я надеюсь, что это какое-то недоразумение. Когда на кровати доносится звук вибрации, я уже с минуты три смотрю на простывший след Кэролайн. Ещё минуту мне даётся понять, что звонил её телефон.
Это Стефан, и он звонит снова.
Не успевая подумать, я принимаю вызов и прижимаю мобильник к уху. Прежде чем я собираюсь открыть рот и сказать, что я, Кэтрин, взяла мобильник его девушки, он говорит:
— Крошка, сожалею, но, кажется, подтвердилось... Либбс сказал, что видел, как Марсель пошёл в туалет, а Леа скрылась за ним и они до сих пор не возвращались.... Ты... ты только не спеши говорить Кэтрин, хорошо? Я хочу сначала сам вытрясти из него это дерьмо и понять, что происходит. Договорились?.. Детка? Ты здесь?
До того, как мне в голову доходит весь смысл сказанных Стефаном слов, я теряю последнее самообладание, которое имею и бросаю мобильник в противоположную стену с отчаянным стоном, вызванным болью и бессилием, которое наполняет сейчас все мои жилы.
Слёзы текут по лицу, в тот самый момент, как я глотаю острый воздух и выбегаю на улицу. Из-за поволоки в глазах я ничего не вижу. Всё в каком-то неясном затмении, разум не может фиксировать ничего, кроме боли, которая рвётся из моей груди каким-то страшнейшим градом ударов.
Яркий свет затмевает мне зрение, или это слёзы, но в какой-то момент острая боль в груди резко прекращается. Я сбита с толку...
Или, даже, с ног.
Теперь... неважно.