troublemaker
Кэтрин
Пока я поднималась на лифте, я чувствовала не проходящее волнение, которое заставляло меня сжимать края своего сарафана одной рукой, а второй заветный журнал. Я пыталась глубоко дышать. Эта обложка — мой прорыв. Моя первая работа, которой можно гордиться.
О, Господи, так трудно описать все мои чувства, когда... Когда мне позвонили сегодня из редакции, — между тем, со времени фотоссесии прошёл всего час, — и сказали: «Мы хотим заменить вашими снимками фотографии другой модели в этом выпуске», я буквально ощутила, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Для меня это было таким счастьем и гордостью. Это было настоящим, истинным толчком и шагом к тому, чтобы я наконец-то окончательно поверила в себя.
Главный редактор — Элеонор Сэйлс — так искренне и уверенно говорила, что для модели-новичка — я «предел совершенства» и уверила меня в том, что меня ждёт очень большое будущее, если я не буду зажиматься и останавливаться на достигнутом.
Теперь я точно знаю, что не смогу. Я знаю, что не смогу и не хочу останавливаться — ведь сейчас началась самая настоящая жизнь. Всё сложилось так, как я мечтала. Планы, живущие лишь в воображении, стали реальностью.
Моей реальностью.
Меня поразило, что редакторы предпочли фотографиям Леоны мои. Клянусь, до этого я не знала, что она позировала для GQ, специально для этого выпуска. Я видела снимки, с горечью признавая: да, она красива, хоть и последняя шлюха. В её взгляде много профессионализма и уверенности. Я невольно подумала о личной неприязни редакторов к Леоне, раз уж они с такой лёгкостью решили заменить моими фотографиями её...
Но мой фотограф, Дэвид Льюис, пояснил, что их журнал — для успешных и уверенных в себе мужчин, поэтому обложки GQ предпочтительнее украшать не только моделям, но и жёнам известных личностей: футболистов, музыкантов, актёров и бизнесменов.
Конечно, бывают выпуски, когда на обложках сверкают задницей топ-модели... Но если, цитирую, — «мы сделали фотосессию девушке одного из ведущих генеральных директоров страны, то, конечно, предпочтение уйдёт ей». Поэтому, ничего, что я всего лишь дебютант.
— Главное, что твоя задница принадлежит настоящему джентльмену, — смеялся мой фотограф, показывая мне с нескрываемой гордостью свои снимки.
Я подумала о том, что не стоит говорить моему джентльмену, что фотографом у меня был мужчина... Да, я уверена, что Марсель оценит это по достоинству. Мне не терпелось увидеть его реакцию, я надеюсь, что он будет в восхищении, которое позволит ему, всё же, по заслугам наградить меня, как умеет только он. Так, как мы вдвоём это любим.
Дверцы лифта открываются на нужном уровне здания и мне кажется, что сейчас волнение должно сойти на «нет». Я свободно зайду в его кабинет, он поцелует меня так сильно, как он этого хочет...
Но моя тревожность только увеличивается: несмотря на то, что Кэролайн Мойерс хохочет, стоя у дубовых дверей, её выражение в глазах обеспокоенное и неуверенное. Кажется, это нервный смех... Когда её взгляд встречается с моим, она вовсе прекращает смеяться и замирает.
— В чём дело? — Одними губами спрашиваю я, не совсем убежденная в психическом равновесие Кэр.
Она виновато прикусывает губу.
— Прости, Кэтрин... Но, кажется, это не так смешно, как мне показалось... — Она замолкает, когда голос Марселя за дверью становится ещё громче.
Моё сердце пропускает удар.
— Какого хера вы не можете ограничить тираж?! Никакого, вашу мать, экспорта! Вы меня поняли?.. Как?! Как, блять, он уже начат? Вы с ума сошли?! Она — моя девушка и мне похуй, что вы говорите! Я — сам с ней разберусь, но с вами будет разбираться грёбаный суд, если вы не остановите эту хуйню! — От голоса Марселя гром и молнии. Я с ужасом смотрю на Кэролайн.
— Кажется, подруга, ты перестаралась...
— Надо остановить Марселя... или моя модельная карьера будет загублена. Он не может так реагировать. Я была уверена, что всё выйдет иначе, а не так. — Скороговоркой проговариваю я. — Ох, я ведь сама хотела ему показать! Кто это сделал раньше, чем я?
Кэролайн виновато морщится.
— Мойерс тебя опередил: за это получил журналами по башке... А ещё выговор и его распоряжение, что обычно не входило в его компетенцию.
— Какое? — Я боюсь подумать.
— Изъять копии GQ из всех отделов, не убийство, расслабься. — Она поглаживает моё плечо и пытается шутить, чтобы разрядить обстановку, но выходит хреново.
— О, Господи... я... Не должна была думать, что он одобрит это, верно? Было бы чересчур идеально, если бы всё прошло, как по маслу, да? — Я вымученно улыбаюсь.
— Во всяком случае, ты единственная, кто может остановить его от мирового скандала с GQ. Зная Марселя и его озабоченность тобой, я не думала, что он взбесится из-за пары откровенных снимков, но... я, видимо, не учла, что он начнёт паниковать, что твоё тело теперь в общем доступе.
— Дерьмо! — Я тяну себя за корни волос, и подпрыгиваю на месте, когда разносится грохот. Что-то увесистое летит на пол. Кэролайн смотрит на дверь, затем снова мне в глаза. — Я должна войти и остановить этот хаос.
— Если не боишься, то заходи... — Я с минуту смотрю на Кэролайн, которая вместе со мной прислушивается к очередной пугающей тишине, что, по всей видимости, только затишье перед бурей.
Борясь с волнением, без конца глотаю воздух, надеясь, что это позволит мне собрать мысли в порядок. Я боюсь, очень сильно, но у меня просто нет выбора, если я не хочу, чтобы это здание под гнётом гнева и ярости его владельца разрушилось до плинтуса.
Я перевожу дух и вхожу без стука, так стремительно, как могу, собирая последние крупицы уверенности в себе, что в избытке были у меня ещё утром. Останавливаюсь тогда, как осознаю, насколько оглушающими кажутся мои шаги из-за шпилек в этом жутко тихом кабинете.
Боюсь поднять голову, но делаю это, заставляя, буквально вынуждая себя продолжать дышать.
Марсель стоит спиной ко мне, лицом к окну. На его столе всё перевёрнуто — принтер, клавиатура и некоторые стопки документов свалены в одну большую кучу на пол, там же валяется журнал и мне хочется спрятать куда-нибудь свой...
Но Марсель резко оборачивается ко мне, выбрасывая из головы все мои мысли.
Я тяжело сглатываю, когда он начинает резко сокращать расстояние между нами. Не осознаю, как и зачем, но я делаю пару шагов навстречу ему. Его плечи напряжены, глаза сощурены, а рот -жёсткая линия. Я хочу что-то сказать, но не нахожу слов. Я не была готова к тому, что мне придётся оправдываться. Наверное, это было глупо, но я надеялась, что это ему понравится. Да что «надеялась»? Я была уверена. А теперь...
— Я уже его видел. — Говорит жёстко Марсель и выхватывает журнал у меня из рук.
Пальцы начинают дрожать. Я пытаюсь что-то сказать, но только ловлю ртом воздух. Глаза Марселя скользят по обложке медленно, но он быстро отшвыривает его в общую кучу. Это как пощёчина. Больно, но я пытаюсь держаться.
— Ты... Мне кажется, что... недоволен и расстроен... — Я против собственной воли начинаю придумывать ему оправдания, но он наступает на меня... Он приближается ко мне: медленно, но уверено. — Я думаю, мы можем поговорить об этом...
— Сейчас?
— Да, сейчас.
— Прямо сейчас?
— Да. Я не хочу оставлять это, когда ты в таком состоянии...
Пока я произношу эти слова Марсель прижимает меня к стене.
— Ты хочешь говорить в этот самый момент? — Его горячее дыхание опаляет моё лицо, а глаза прожигают насквозь. — Ты уверена?
Я ни в чём не уверена, чёрт его подери. Особенно сейчас. Мои ноги подкашиваются от его близости рядом, от его запаха, я едва ли не теряю сознание. Я не знаю, что могу ответить на это, поэтому неопределённо выдыхаю:
— Что?
Черт. Звучит так, будто я спрашиваю у него, что мне сказать.
— Я думал, что ты уверена в эту секунду в другом. Например, в том, что ты хочешь поцеловать меня.
Не ожидая моего ответа, он накрывает мои губы своими: его грудь соединяется с моей, когда руки становятся главной блокировкой всех возможных путей к отступлению, которого я не хочу. Я сбита с толку, я растеряна и возбуждена. Его губы не мягкие и влажные, как в те часы, когда он максимально готов доставить мне удовольствие. Они сухи и грубы, но он, как и всегда, просто предел совершенства. Я люблю его без всяких прикрас и особенно сейчас, когда он так требователен. Достаточно требователен для того, чтобы проталкивать свой язык в мой рот, не давая мне возможности ни выдохнуть, ни оторваться, ни опомниться.
Его руки уже не на стене, они везде, везде по моему телу, но только не перекрывают окольные пути. Он прекрасно знает, чтобы удержать меня, ему не нужно заслонять пространство вокруг, ему достаточно касаться меня так, как это делает он. Пальцы Марселя скользят по моим рёбрам и талии, а его колено раздвигает мои сжатые ноги.
Я с трудом выдыхаю раскалённый воздух между нами, когда он отрывается и ведёт дорожку из коротких поцелуев и укусов от моих губ к виску.
— Я думала, ты огорчён... — Я хриплю до того, как эти слова удерживаются в моем одурманенном разуме.
— Огорчён, Кэтрин?
Он косо ухмыляется, но это не сочетается с его злым и, в то же время, полным страсти и любви, диким взглядом. Он пытается отдышаться, зажав между двух широких ладоней мою голову. Его глаза сверкают опасным блеском, который всегда так возбуждает и манит меня, как неопытного мотылька к теплу животворящего огня.
— Я не огорчён, Кэт! Я в грёбанном бешенстве. — У меня останавливается сердце. Он не кричит, но я понимаю, что он не лжёт. Понимаю, что он сходит с ума, заставляя меня следовать за собой.
— Прости... — Пищу я, прежде чем выпустить стон. Его руки проникли под ткань сарафана на моей груди.
Я поражаюсь спокойному звучанию его бархатного голоса, в то время как его грубые руки ласкают мою грудь. Жёстко мнут её, — так честнее, это не ласка.
— Как тебе вообще, чёрт возьми, пришло в голову раздеться... раздеться для блядской миллионной аудитории журнала GQ? — Его голос — хрип, который обжигает кожу моей шеи и мочку уха.
— Ты знаешь, что ебаные экземпляры того, что принадлежит мне, будут экспортироваться в сорок стран мира?
Марсель до боли кусает меня в подбородок, и я бьюсь головой о стену, не в силах подавить очередной стон, раздирающий горло и до последней возможности натягивающий мои голосовые связки.
— Ты знаешь, что в одном только грёбаном Сиэтле скуплено пять тысяч экземпляров? — Теперь его зубы вонзаются в ключицу, заставляя меня задрожать от бесконечного чувства дичайшей эйфории.
Когда он отрывается от моего тела и роняет руки по швам, встрёпанный и потный, его щёки начинает пылать, а на лбу пульсирует вена. Я тяжко сглатываю волнение, смешанное с болезненными импульсами внизу живота, свожу ноги сильнее, почти разваливаясь на прохладной стене. Только не останавливайся сейчас, не оставляй меня... Я хочу умолять его продолжать.
— Ты... ты... — Мне удаются слабые всхлипывания после выдоха.
— Я! Да, Кэт, я! — На него накатывает очередная волна бешенства, но на этот раз его голос звучит мощно, нежели просто громко.
Больше, чем угрожающе.
Он отшатывается от меня и начинает ходить по кабинету, запустив руку в свои тёмные волосы.
— Да, пожалуйста, представь себе — я, блять, тот самый человек, с которым ты должна была посоветоваться, прежде чем делать эту грёбаную хуйню! Ты могла бы намекнуть мне, что твоё голое тело скоро станет достоянием общественности и каждый мудак может использовать эти снимки для дрочки! Только попробуй сказать мне, что ты не думала об этом!
Этот мужчина не прекращает шокировать меня. Да, для меня кажется шоком, что Марсель гребаный Грей считает, что я, фотографируясь для журнала, думала о том, как какие-то безликие мужчины закрываются с этим журналом в своих ванных комнатах. Да, меня дерьмово задевает, что он думает, будто мне не плевать на кого-то, кроме него. Меня укалывает, бесит и злит, что мои чувства, моя преданность и моё желание помочь нам избавиться от призраков прошлого, в виде его блядской бывшей, которая проникает, буквально, во все неплотно зацементированные щели моей жизни, оборачивается против меня. Всё оборачивается против меня, как будто я самый бесчувственный, невезучий и отверженный человек на этой земле.
Это слишком. Я бы не судила его за слова, вроде: «мстить таким образом Леоне — глупо» и так далее, хотя и они бы ранили меня, после всего того, что было... Но чёрт! Это ещё можно воспринять как-то адекватно. Потому что это именно то, что я делаю.
Но то, как он заталкивает меня в угол своими речами о том, что я помышляю о каких-то абстрактных мужчинах, мучающих свою руку и мои фотографии — просто недопустимо. Сама мысль вызывает у меня тошноту. Единственное эротическое представление, которое могло бы быть следствием этой фотосессии и огромных тиражей — он, только он. Я хочу сказать ему всё, что накопилось у меня в душе, но мы просто стоим друг на против друга и смотрим друг другу в глаза, пытаясь забраться друг другу в голову.
Наверняка, он ждёт, что я закачу истерику, буду оппонировать, кричать и злиться, чтобы продолжить этот бессмысленный скандал, но случается что-то чертовски великолепное, что-то сильное, древнее, как мир и при этом такое новое для меня. Я буквально чувствую, как ритмично отбивает сердце у меня в висках — меня останавливают прикосновения, которые до сих пор горят на моём теле, лице, губах. Это больше, чем дежавю, больше, чем просто воспоминания. Это эмоции, которые захлёстывают меня от трепета и любви, которые я снова хочу видеть в его глазах. Я знаю, что они рядом, совсем близко.
Марсель потеряно опускает взгляд в пол, явно думая о чём-то. Он стоит, не шевелясь и громко, порывами дыша. Его дыхание — резко и неспокойно, а молчание... это молчание убивает меня. Он в метре от меня, но морально уплывает всё дальше. Я не хочу, я не могу этого допустить. Мой голос слаб, но звучит уверенно:
— Марсель, пожалуйста, посмотри на меня...
Неужели, его так ранило моё не участие в этом бессмысленном споре, который не дал бы нам обоим ничего, кроме боли? Нет... Наверняка, сейчас он винит себя за то, что снова не смог подавить прилив своего гнева, хотя совсем недавно был так уязвим, откровенен, весел, а потом страстен... страстен, до того, как ярость заново овладела им.
Я быстро подхожу к Марселю, обхватываю его лицо, желая вынудить посмотреть мне в глаза, но всё тщетно. Он недвижим и это выводит меня из себя. Это причиняет мне почти физическую боль. Хочется плакать, кричать, но я не ломалась уже долгое время и не могу позволить себе сделать это сейчас, в самый неподходящий момент.
— Марсель, вернись ко мне! — Отчаянная мольба слетает с моих губ, и наконец серые глаза, глаза, которые бывают только у настоящей любви, смотрят на меня.
Это всё, что было нужно.
Всё, что было нужно для того, чтобы он обхватил рукой мою талию, другой шею, просунув её под волосы и так привычно, так по-новому и так грубо целуя мои губы, повёл меня к дивану.
Я не могу противиться Марселю Грею. Я так и следую за ним, будто под гипнозом. Мои ноги слушаются его, а язык борется и принимает атаки. Я хочу сделать всё, что он скажет, прежде чем соберусь с мыслями и спокойно выскажу своё мнение на счёт его загонов по поводу всего того дерьма, что побуждает его говорить собственнический инстинкт и ревность.
Я готова поклясться ему, я думала лишь об одном-единственном факте — ему должно понравиться, по-настоящему понравиться это. Я была уверена, что он, посмотрев фото и почитав мои слова в кратком интервью, где я на весь мир кричу о том, что «он -единственный для меня», — Марсель поймёт, что это лишь ещё одно доказательство, ещё одно, пусть и маленькое, но подтверждение моей огромной любви к нему.
— Разденься. — Командует он, и я подчиняюсь, возбуждённая лишь тем, что снова слышу звук его голоса, который сейчас звучит так прекрасно.
Так знакомо, так по-настоящему.
Я легко стягиваю свой синий сарафан через голову, а Марсель закрывает дверь в свой кабинет, чтобы никто не смог прервать нас. Попытаться остановить то, что даже не под силу нам обоим. Остановить нас. Мы страшная сила, наше влечение созидательно только для нас обоих.
Когда он останавливается рядом так близко, сбрасывая свой пиджак с плеч на пол, я сглатываю волнение вместе с возбуждением, подкатившим к самому горлу.
В тот самый момент его взор касается моей шеи: чёрные зрачки расширяются до предела, пряча серую радужку. Губы находят мои, срывая мой громкий вдох, а пальцы погружаются в волосы.
Моё тело сразу же реагирует на него, вспыхивает и напрягается. Я со свистом вдыхаю, стараясь изо всех сил держать себя в руках, но рядом с ним — это невозможно.
Мои ладони накрывают его эрегированный член и гладят через грубую ткань. Марсель со стоном отрывается от моего лица, без промедления, тут же целует меня в шею. Его руки ловко борются с застёжкой моего лифчика, он мастерски быстро избавляет меня от него, и я вздыхаю полной грудью. Наклоняюсь, чтобы дотянутся к заклёпкам босоножек, когда он забирает мою работу по расстёгиванию его ширинки. В этот момент он предупреждающе рычит, сорвав брюки вместе с боксёрами:
— Не снимай грёбанные каблуки.
Он хватает меня за плечи и легонько толкает на диван. Я тяжело сглатываю, повинуясь и откидываюсь на спинку дивана.
— Ляг. — Инструктирует он, и я меняю своё положение.
Мне дико неловко оттого, что Кэролайн всего в нескольких метрах от этого, пусть и закрытого, кабинета. Щёки тут же вспыхивают, когда подсознание нашёптывает мне: «Марсель трахал тебя на кровати, где она спала рядом, его уже ничего не остановит».
И я не хочу, чтобы что-то могло остановить его в тот момент, когда он хочет меня. Хочет и по-настоящему.
Марсель делает то, что удивляет меня и возбуждает одновременно — закрывает мои глаза галстуком, тем самым, который в мгновение стягивает из-под воротника рубашки.
Непроизвольно свожу ноги, когда пальцы Марселя скользят с моего лица к груди и ниже... но он, наперекор мне, раздвигает их, установив между ними своё колено, и шлёпает меня ладонью по бедру, когда я предпринимаю попытку противиться, потому что моё возбуждение — вот-вот лишит меня сознания.
— Бессмысленно сжимать свои грёбаные бёдра, Кэт, — хрипит Марсель в мой приоткрытый рот, медленно водя рукой вокруг контура трусиков, — Совершенно бес-по-лез-но... Это не поможет тебе избавиться от твоего мучительного напряжения, детка... Ты же знаешь, прекрасно знаешь, Кэтрин, что только я могу снять его...
Мне так чертовски хочется посмотреть на этого мерзавца — до такой степени хочется, что захватывает дыхание, — но Марсель решил не доставлять мне истинного удовольствия созерцания. Его пальцы крутятся вокруг моей промежности, по мокрым трусикам, но так и не доходят до цели.
— Я сниму с тебя этот блядский кусок ткани и буду дрочить на тебя, на настоящую, блять, голую тебя...– Его пальцы снова скользят с моей киски по всему телу, но тормозят на шее, а потом...
— Да! — Он хлопает другими по клитору в тонком гипюре.
О, да!.. Его пальцы — чертовски влажные, когда он убирает руку от моего самого напряжённого сейчас места.
Они сжимают мой подбородок, и я представляю, как он хмурит брови и щурится, проговаривая каждое из этих слов своим грязным сладким ртом.
— Я буду делать это первым, последним и единственным, а ты будешь лежать и слушать, как я стону твоё имя...
Марсель чёртов Грей!
— Ты будешь трогать себя везде...
Его зубы захватывают кожу шеи, и я дрожу, ощущая разряд по воспалённым жилам.
— Ты будешь касаться себя везде, но только не дотронешься до этого... — Он делает паузу, так зверски, так по-мужски сжимая мой пах в ладони. — ... этого заветного местечка, которое ты так любишь ласкать, когда меня нет рядом. В те мгновения, когда ты представляешь меня.
Он знает меня наизусть, от и до. Он знает, как овладевать моим телом, ему известны все слова, которые могут свести меня с ума, ему известны места, от прикосновения к которым моё тело пробуждается и оживает. Он прекрасно осознаёт, что его пошлости — это практически всё, чем он может довести меня до экстаза, но, когда он так возбуждён, ничего так не облегчит моего напряжения, как его член глубоко во мне.
— Сейчас, Кэтрин... я лично прослежу за тем, чтобы твоя горячая крошка была в открытом доступе моему взгляду.
— О, пожалуйста, Марсель... — С надрывом стону я, изгибаясь дугой, от одного только представления: он, этот прекрасный, крепкий и сексуальный мужчина, будит водить рукой по своему длинному органу, смотря на то, как я изнываю, как я теку, как воск свечи, безостановочно и медленно...
Настолько горячая изнутри от возбуждения, что могу сжечь этот диван.
— Да, Кэт, да...
Его голос — хрип, и я стараюсь не хныкать, когда его руки скользят по всей длине моих ног извне, ближе к бёдрам. Вот он, тот самый момент, когда он захватывает тонкий гипюр и резко тянет вниз.
Я слышу треск. Это изводит меня, и я не могу не кусать свои губы. Кажется, молния, выбитая на моих рёбрах, действительно вспыхивает, когда его пальцы невзначай пробегают по этому участку моей кожи, прежде чем схватить мою грудь в крепкий кулак, пока другой разрывает ткань до конца...
Я приподнимаю попку, чтобы облегчить ему труд, а он матерится, пуская ещё одну острую стрелу возбуждения по моему телу.
Я остаюсь совершенно уязвимой, полностью — за исключением обуви, — обнажённой на прохладной коже дивана, по которой моя спина и задница скользят. Это от жара и пота, покрывшего горячими капельками моё тело.
Он целует мои сухие губы с глухим стоном. Он делает это прежде, чем отрывается и слезает с дивана — и я не ощущаю такого привычного жара рядом: только прохладу, что плавно накатывает на меня ласковой волной.
И его голос, он снова обжигает, даже если он не подразумевал об этом. Он снова делает это со мной — сладко и нежно убивает меня, так дико и прекрасно — он заставляет моё тело вспыхивать тысячами лампочек:
— Я буду руководить тобой. Накрой грудь руками.
Я вздрагиваю и делаю это с остервенением, совершенно потеряв стыд. В моих глазах тьма — не только от галстука, но и от дикого возбуждения, атаковавшего меня.
— Блять.
Я не могу не застонать на эту ругань и сжимаю девочек сильнее, подтягиваю их друг к другу.
— Блять, Кэт... Не испытывай меня... Не сжимай, а накрой! — Рычит он, явно теряя самообладание.
Я кусаю губу, выпустив томный вздох, и расслабляю пальцы, пропуская через фаланги напряжённые соски. Внутри моей груди всё сжимается: нервы на пределе, эндорфины играют вместе с бесами заодно в моей голове.
Однажды я полностью потеряла рассудок, влюбившись в этого противоречивого сексуального придурка и мне не хочется восстанавливать эту пропажу. Всё, чего я хочу — быть рядом с ним.
Звуки Марселя заводят меня. Он — несдержанный зверь, он заряжает меня этой первобытной энергией, и я в глубине души осознаю, что вместе, когда мы обнажены, мы практически животные.
Мы не видим стыда, запретов и морали. Мы отъявленны и беспощадны. Мы хотим друг друга, потому что нам обоим это нужно. Нужно чувствовать друг друга больше, как можно ближе и естественнее.
Я глажу свою набухшую грудь, обвожу кончиками ногтей соски. Он стонет, и я понимаю, что он делает это. Как же я сгораю от желания... посмотреть. Уверена, это лучше всяких моих представлений. Я знаю это и боюсь, что если он позволит, то моё сердце перестанет функционировать, а дыхание исчезнет.
Волосы липнут к влажной шее, которую я изгибаю, в надежде увидеть хоть что-то.... Без толку. Ткань прилегает к влажным, тяжёлым векам слишком плотно. Всё, на чём я могу концентрироваться — его голос. Мне нравится, мне чертовски нравится, что он смотрит на моё изнурённое желанием тело и дрочит на меня. Я решаю принять правила его игры. Я решаю быть живой фотографией, которая есть только у него. Я готова быть той, кто сведёт его с ума и доставит ему удовольствие, которое сейчас ему необходимо.
Мои ногти царапают грудь: я знаю, что оставляю на себе красные полосы. Моя кожа достаточно бледна, а ногти длинные и острые, я знаю, как он любит те мгновения, когда я скольжу ими по его рельефной спине и не менее сексуальным ягодицам.
Думая об этих горячих частях его тела, я скольжу по своему впалому, прилипшему к позвоночнику животу. Я скольжу ногтями по рёбрам, по бёдрам и шее, бесконечно — снова и снова, желая быть поглощённой его взглядом. Я чувствую, что очень влажная, я знаю, что он смотрит и поэтому раздвигаю ноги шире.
— Блять, Кэтрин...
— Дай мне посмотреть на тебя. — Молю еле слышным шёпотом и подтягиваю колени к груди, когда в ответ звучат лишь его соблазнительные вдохи и выдохи.
Я скрещиваю щиколотки, прикрывая голенями лоно и демонстрирую свои каблуки. Он не отвечает на мой отчаянный призыв, он просто трудно дышит. Когда я стону от переизбытка эйфории и возбуждения, рычанье и проклятья рвутся с его губ.
Снова раздвигаю ноги: напряжённые бёдра стонут, как и низ живота... Я дико хочу его! Пальчики скользят по влажным внутренним сторонам ног, и я чувствую, как сильно теку: для него и от него. Мне достаточно его голоса, его дыхания, его стонов и осознания того, что он смотрит на меня. Вот, всё, что требуется.
Я готова сходить с ума от желания. В висках у меня пульсирует и границы рассудка сдвигаются ещё дальше, уступая ярды территорий удовольствию. Я буквально замираю, когда слышу его хриплый, дрожащий голос.
— Блять, Кэт, ты просто убиваешь меня... — Я знаю, что он почти кончает. Я хочу по-настоящему добить его.
Мой живот создаёт волну. Так, как это делают восточные женщины. Бёдра крутят восьмёрку, поднимаются и опускаются. Я чувствую себя, будто танцую приват-танец для него и слышу его отчаянные стоны.
— Ебать... сука... блять.
Его маты, как толчки. Это заставляет меня течь ещё больше. Я вся мокрая, везде. Даже клетки моей кожи текут по нему. Я теку каждой клеточкой. Для него.
Я представлю, как прекрасно он выглядит в этот момент. Его дыхание поверхностное и быстрое, стоны ломанные и короткие, он пытается их сдержать...
Ток проходит сквозь все мои дрожащие кости и пульсирующие, наполненные кипящей кровью вены, когда его горячая рука берёт мою. Нежно, но достаточно крепко, так, что мне трудно суметь совладать с моим рассудком.
Он прислоняет её к своему каменному и пульсирующему органу. В этот момент его звуки отчаянные, молящие. Я тут же осознаю свою власть над ним. Я понимаю, насколько он не может без меня, без тактильного контакта со мной — это чертовски мне льстит. Я быстро вожу рукой, и он стонет так протяжно, что это буквально убивает меня, заставляя часто глотать слюну от возбуждения.
— Ты глотаешь... Ты хочешь сосать мне своими пухлыми губками? Тебе нравится брать меня в рот? Не своди, блять, ноги... просто, блять, не смей этого делать...
Я всхлипываю и хриплю не своим голосом, голосом женщины, сходящей с ума от переизбытка возбуждения, скопившегося внутри неё и ломающего кости её таза:
— Кончай, Марсель! — Мой голос звучит властно: я сжимаю его жёсткий, пульсирующий член, и он истекает мне в руку.
Я не отпускаю его ни на секунду. Я не чувствую ни доли смущения, только пожар, который всё больше растёт в крови. Марсель — лучше любого алкоголя. Мне так горячо. Так чертовски прекрасно.
Нет, Марсель — лучше всего на свете. Кажется, что температура в кабинете повысилась, по меньшей мере, на десять градусов.
Марсель наклонился ко мне: я чувствую, что сгорю... Его нога и колено легко проскальзывают между моими мокрыми бёдрами. Он медленно снимает с моих глаз галстук и целует меня в веки, а затем в губы. И кусает, он меня кусает...
Так сильно, что я переживаю, не оставит ли он засоса на моих губах.
Когда я открываю глаза, пьяная от возбуждения и желающая, я снова чувствую ноющую боль в паху, которая совершенно не хочет прерываться. Я увлеклась тем, что доводила его своим видом до экстаза, но моё освобождение, моё наслаждение так и не накатило на меня.
Я отпускаю его член, обе мои руки ложатся на его лопатки. Он замер надо мной, а я с мольбой смотрю на него, не в силах двигаться. В мыслях навязчивая, дикая идея об оргазме. Он знает, что мне нужно совсем немного. Мне не просто нужно. Мне необходимо это и как можно скорее. Я сжимаю его спину через насквозь промокшую, расстёгнутую рубашку, пока его пальцы скользят вверх и вниз по моей шее, где под кожей всё быстрее бьётся пульс.
Я дохожу до отчаянья. Ведь очень хрипло, еле дыша шепчу:
— Прошу, возьми меня...
Ответ меня добивает. Причём, совершенно не в том смысле, в котором должен:
— Нет, Кэтрин.
Что?
Моё подсознание просит, чтобы он это повторил. Но он продолжает:
— Я просто подрочил на голую тебя. Так сделают, по меньшей мере, пятьдесят процентов мужчин в этом мире. Ты же не будешь ждать от них, чтобы они доставили тебе удовольствие? — В его голосе звучит сталь, несмотря на едкую ухмылку.
Я не могу ничего ответить. Не могу даже в мыслях придумать то, что могла бы сейчас высказать. Меня на секунду посещает облегчение, я понимаю по тому, как напрягается его спина, что сам он не в восторге оттого, что говорит мне это.
Мне так больно, что хочется плакать, в очередной раз... и только то, что он рассержен на меня, смягчает мою боль. Чувствую себя... использованной, хоть это тоже глупо. Мне просто нужно было уйти. Не заходить в эту чёртову дверь.
По-хорошему, надо дать ему леща, встать и уйти, но сейчас я слишком парализована, дико хочу его и осознаю, что ничего, абсолютно ничего не могу произнести в свою защиту, в протест, в знак отстаивания себя самой. Моя проблема в том, что я могу выдумать ему тысячу оправданий в любой момент, а себя отстоять... Я не в силах.
— Не жди, что я скоро перееду к тебе. — Говорю я дрожащим голосом прежде, чем успеваю подумать.
Глаза Марселя вспыхивают, когда, наконец, до него доходит весь смысл произнесённых мною слов. В тот самый момент, когда я сажусь на диване, опираясь на руки и пытаясь подготовить дрожащие ноги к ходьбе — он берёт на себя наглость, кладёт ладонь на мою грудь и валит меня обратно.
Сильный сукин сын.
— Я не буду ждать, Кэтрин.
Его голос обжигает моё ухо — и я близка к прощению, ведь его большая и горячая рука накрывает мой клитор, и это... просто прекрасно, невероятно и незабываемо. Это — сумасшедшее облегчение. Такое чувство, будто он вытащил из моего сердца тысячу игл.
— Да, я не буду ждать, малышка... Я заставлю тебя быть со мной, выкраду, запру, я сделаю всё, что угодно, чтобы ты была со мной и даже не думала никуда сбегать от меня...
Он ласкает меня ещё интенсивнее, чем прежде, и я буквально хнычу от удовольствия. Да, Господи, да. Это такое прекрасное ощущение: его пальцы грубые и слегка мозолистые от буйного дикарского нрава, но в то же время такие нежные. Его прикосновения, как обтянутая бархатом игла, и больно, и колит, и хочешь ещё.
— Марсель... — Я шепчу его имя, как молитву. Мне слишком хорошо. Он — мой кукловод и каждая точка в моем теле — его ниточки.
— Да, Кэтрин... Я дам тебе всё удовольствие, которым обладаю. Ты почувствуешь всё, что никто не чувствовал. Ты мокрая и грязная маленькая девочка, очень, чертовски непослушная. Твоё поведение блядски сводит меня с ума! — Он хрипло рычит, выдыхая мне в шею.
Когда я дёргаюсь, он не может сдержаться и кусает меня в подбородок. Жгуты страсти перетягивают мои лёгкие. Доступ к кислороду с каждым разом всё больше и больше сужается. Он накрывает мой вход и мне хочется зарычать от нетерпения, ударить его и укусить в удар, сделать самые отчаянные поступки, лишь бы он наконец-то вставил хоть один палец...
— Прошу... — Я почти умоляю.
— Марсель, сукин сын, такой добрый сегодня... — Я чувствую его ухмылку шеей.
Ещё один бешеный импульс проходит сквозь моё тело, два его пальца начинают проникать в мой влажный пульсирующий вход. Я так возбуждена, напряжена, что мне хватит только пары таких толчков, но он... так мучает меня, так медлит. Мои руки намереваются разорвать его рубашку, если он сейчас же не остановит это.
Если он сейчас же не даст мне кончить!
— И я продолжу быть добрым... — Хрипит он и высовывает пальцы, не вставляя дальше.
Я могу только всхлипнуть от опустошения.
— Продолжу, но.... Только дома. У нас, Кэтрин.
Он, чтоб его, серьёзно? Мне хочется выцарапать ему его бесстыжие, блядские глаза.
— Ты кончишь только тогда, малышка... когда, наконец, поймёшь, что ты — моя. Только моя. И тогда я прощу твою чертовскую ошибку сегодня, от которой меня до сих пор трясёт.
Его?!
Его до сих пор трясёт?
Это меня трясёт от злости и неудовлетворения! Это я должна прощать его за то, что он сейчас чуть ли не убил меня переизбытком желания. Однако сейчас мне не хочется этого. И, что самое главное, плакать, к счастью, тоже. Этот этап уже пройден. Он уже доводил меня до этого сегодня. Но больше так не будет. Я не позволю ему этого. Я ещё не так слаба.
Я слишком, чертовски зла сейчас и это даёт мне всплеск адреналина.
Я толкаю его в грудь и он, от неожиданности, поддаётся.
Трусики порваны! Чёрт!
— Неандерталец! — Хриплю я зло, отбрасывая их, когда они путаются у моей обуви.
Марсель плюхается на диван, пряча свое гребаное достоинство в брюки и что-то вроде ухмылки ползёт по его губам.
Мне хочется врезать ему по зубам.
— Это блядски не смешно!
Он округляет глаза.
— Ты ругаешься матом?
Он поднимается на ноги, быстро застёгивая свою рубашку и идёт ко мне, когда я подбираю свой измятый сарафан у свалки с журналами. Он меня бесит. Меня бесит то, как он ведёт себя сейчас, то, как он нахально улыбается, то, что он думает, что может в совершенстве манипулировать мной, используя мою слабость перед ним.
— Ты больной на всю голову, Марсель! Ты, блять, больной! — У меня уже нет ни капли самообладания.
Я резко провожу рукой сквозь волосы, отходя от него в противоположную сторону кабинета. Его глаза сужаются, он выглядит грозно. Но мне плевать. Сейчас я могу вступить с ним в бой, если он этого пожелает.
— Ты не выйдешь отсюда без труселей, не глупи и не мечтай.
Он, как всегда, верит в себя так сильно, что нет сомнений в том, что он последний говнюк. Марсель слишком быстро начинает сокращать расстояние между нами, меня пугает собственная злость на него и то, как я реагирую, когда он порывается забрать у меня сарафан. Я кидаю ткань ему за спину и хочу этой же рукой дать ему пощёчину, но он ловит моё запястье и сжимает, парализуя меня всю. Он одет, а я голая, в одних грёбаных босоножках на шпильках.
Его пальцы больно скручиваются вокруг моего запястья, а я стискиваю зубы и сжимаю челюсти. Он наклоняется к моему лицу, не моргая и не смотря на дикую злость, я хочу поддаться искушению и наброситься на его губы. И он смотрит на них.
Я сосредотачиваюсь на его глазах, не показывая, как мне больно. Не только от хватки, но и от того, что он сейчас сделал.
Он снова начинает говорить, напоминая обо всём, что уже сказал и желание оставаться крепким орешком единственное живёт, дышит и пульсирует в моих венах.
— Не смей, поняла? Не смей делать это. Не опускайся до такой херни.
— Отпусти меня. — Рычу я сквозь сжатые губы. — Или моё колено опустится до твоей херни.
Глаза Марселя вспыхивают, когда он непроизвольно открывает их шире, а губы открываются во вдохе, который я не слышала прежде. Пальцы ослабляют хватку, когда я делаю шаг к нему и наши губы в каких-то миллиметрах... И как бы я не была поражена всей этой ситуацией, поражена самой собой, им, и его хваткой, надо это остановить. Я не поддамся ему снова. Я не дам себе поддаться желанию, чтобы потом поплатиться за это горьким разочарованием.
Я позволяю ему накрыть мои губы своими, но как только понимаю, что могу выдернуть руку, кусаю больно за губы и тут же несусь к двери.
Марсель порывается сделать шаг ко мне, но я нагибаюсь, чтобы поднять сарафан и быстро выпрямляюсь, чтобы повернуть ключ в замочной скважине.
— Не подходи. — Я звучу больше, чем серьёзно. И уверенно. Увереннее, чем на самом деле.
— Ты ебанулась? — Его глаза сверлят мои.
Такое чувство, что он бросится сейчас на меня, убьёт или изнасилует.
— Если ты приблизишься ещё на шаг ко мне, я выйду голая! — Он думает, что я шучу: довольство так и написано на его лице, но сейчас он не знает меня.
Он не знает меня: разозлённую, неудовлетворённую девушку, которая сделала этот подвиг с «голой фотосессией» не только для себя. Не только для себя, не для кого-либо ещё, а для него.
Всё, только для того, чтобы избавиться от тёмных призраков Леоны в нашей жизни.
Я унижена, уязвлена и расстроена. Да, он имеет право злиться, но сейчас он вёл себя слишком жестоко по отношению ко мне. И я имею право вести себя, как дикая — вдвойне. Я не позволю ему так поступать со мной. Он ещё не видел меня по-настоящему злой — это даёт мне некоторое преимущество, а вместе с этим грёбаную храбрость. Только шаг.
Один шаг.
Я тяну лишь потому, что надеюсь, что этот бешеный и чуждый ему взгляд сменит нежность, но этого не происходит.
Он с вызовом смотрит на меня и всё-таки делает своё роковое движение в мою сторону — в ответ на это я широко распахиваю дверь.
Его челюсть отпадает. Он не ожидал.
Да и я, от себя, тоже не ждала.
Я натягиваю сарафан через голову за секунду, пользуясь его замешательством, и несусь прочь, надеясь, что болезненные импульсы в груди прекратят меня терзать.
Гребаный Грей заставляет меня чувствовать то, что я никогда не чувствовала, делать то, что никогда не делала и злиться так, как я сама не знала, что могу.
Мне больно, мне так больно, что это практически опустошает меня. Всё не должно было быть так. Не должно, не смело обернуться именно так. Не сейчас, чёрт возьми, просто не сейчас! Я несусь мимо приёмной Кэролайн, быстро махнув рукой на прощанье, надеясь, что на моем лице нет отпечатка от удара, который отразился от сердца и сейчас искажает моё лицо болью.
Слёзы скапливаются в уголках глаз, я часто моргаю, стараясь прогнать их, но ничего из этого не выходит. Этажом ниже лифт останавливается, и сердце вдруг пропускает удар, в надежде, что это может быть Марсель. Но нет. Это Кэролайн. Она тут же становится рядом со мной и нажимает на кнопку спуска, не говоря ни слова, пока на квадратном дисплее не загорается цифра первого этажа.
Едва мы выходим, она говорит:
— У меня на обед есть час в течение дня. Если тебе что-то нужно...
Я обнимаю её, и она крепко сжимает меня в объятиях в ответ. Я сдерживаюсь, чтобы не расплакаться, но не могу не попросить её поехать со мной домой. Она соглашается и мысленно я благодарю свою судьбу за то, что у меня есть такая подруга.
Когда она садится на водительское кресло моей машины, я достаю телефон из сумки, лежащей на сидении салона, в надежде, что Марсель позвонил мне. Или хотя бы попытался. Но ничего. Тишина.
— Выключи его и не мучай себя. — Говорит Кэролайн, и я не могу не последовать её совету.