Глава 101. Сянье
Несмотря на всю нестабильность ситуации в Южной столице, люди продолжали жить своей обычной жизнью, улицы оставались полны шума и суеты, а Башня Юйцзао всегда была полна гостей.
Проведя бессонную ночь, Фан Сянье и его слуга Хэ Чжи вышли из Башни Юйцзао. Хэ Чжи нес в руках двухъярусный короб, наполненный свежеиспеченной выпечкой из заведения, его теплая поверхность была покрыта тонким слоем капель воды. Едва они сделали несколько шагов от врат Башни Юйцзао, как внезапно на них выскочил мелкий оборванец, вырвал коробку из рук Хэ Чжи и помчался вперед, сжимая ее в руках.
Хэ Чжи на мгновение опешил, а затем сердито крикнул тому вслед:
— Эй, сопляк!
Он в ярости погнался за ним, но не успел тот ребенок сделать и пары шагов, как короб выскользнул из его рук, упав на землю, крышка его открылась, и сласти выкатились на обочину дороги, покрывшись грязью. Но ребенок тут же схватил грязные пирожные и запихнул их в рот, проглотив целиком, не пережевывая.
Хэ Чжи и Фан Сянье уже подошли к нему. Увидев их, он тут же опустился на колени и, поклонившись, сказал:
— Благородные господа... Я так голоден... Пожалуйста, не бейте меня... Сжальтесь, сжальтесь надо мной...
Хэ Чжи уже собирался засучить рукава, когда Фан Сянье остановил его. Он присел на корточки и посмотрел на ребенка, тому на вид было лет шесть-семь. На пронизывающем ветру холодного первого месяца на ребенке была лишь однослойная рваная одежка, лицо его посинело от мороза, а руки и ноги были покрыты обморожениями, из которых сочилась сукровица. Глаза, смотревшие на него, дрожали, полные страха.
Фан Сянье, недолго помолчав, спросил:
— Где твои родители?
Ребенок съежился и прошептал:
— Их нет...
— Что с ними случилось?
— Моя семья из Шэньчжоу... Мы бежали сюда из-за засухи... Потом столица оказалась втянута в войну... Однажды мой отец вышел из дома... я не знаю, что именно случилось, но он погиб на обочине дороги, а несколько дней назад не стало и моей матери из-за болезни... Я... Господин, я правда... Я так голоден...
Ребенок заплакал, пока говорил, и слезы потекли по его потрескавшимся щекам. Он вытер их обмороженными руками, но в этот момент его запястье схватил стоявший перед ним дворянин. Ребенок растерянно поднял на него взгляд, его лицо все еще было мокрым от слез.
Фан Сянье вгляделся в невинные и хрупкие глаза перед собой. В одно мгновение он вспомнил Линь Цзюня на пике своего триумфа, вспомнил непостижимого молодого императора в зале Нинлэ, облаченного в великолепные одежды. Он содрогнулся, и чувство страха поднялось из самых глубин его сердца.
О чем он только думал весь этот год? Что так затуманило его взгляд?
В тот момент вихрь власти вдруг показался ему таким далеким. Он вспомнил изувеченные трупы с искаженными от боли лицами, которые видел на обочинах дорог, когда шел по улицам во время междоусобицы в Южной столице; вспомнил дым и огонь полей сражений в провинциях Юньчжоу и Лочжоу, и простых людей, трудящихся в шахтах и на коневодческих фермах.
Он будто вдруг проснулся ото сна, почувствовав, что больше не узнает себя. Императорский указ был сродни проклятию, и с момента его получения он погрузился в пучину противоречий, до такой степени, что забыл о некоторые вещах.
О некоторых очень важных вещах — он забыл, почему вообще пошел на государственную службу.
Император и Линь Цзюнь говорили о том, что они «рано или поздно отвоюют все обратно» после ухода Дуань Сюя, но каждый год задержки, каждый проходящий год означает десятки тысяч лян золота, груду истлевших костей и невыносимое бремя на плечах бесчисленных простых людей. Возможно, те, кто находится на троне, не чувствуют этой боли, но мир простирается далеко за пределы дворцовых стен, далеко за пределы Южной столицы. Из тридцати шести провинций и десятков миллионов подданных, сколько из них могут позволить себе такую цену?
Может ли Великая Лян позволить себе такую цену?
Находясь в Министерстве финансов, он воочию убедился, как быстро война опустошает казну. Если война продолжится, она истощит династию Великой Лян. О каком тогда процветании вообще может идти речь? Как он мог оправдать убийство под предлогом «спасения жизней»? Императорский двор был болотом борьбы за власть, где в условиях беспорядков каждый стремился только к сохранению собственного великолепия. Неужто и он, сам того не ведая, испачкался в этой грязи?
Фан Сянье закрыл глаза, а через мгновение протяжно вздохнул. Он дал указание Хэ Чжи:
— Вернись в Башню Юйцзао и купи еще две порции этих же закусок. Одну дай ему, а потом возьми с собой ребенка в поместье.
Хэ Чжи замер, почесал затылок и принял приказ, после чего развернулся и помчался обратно в Башню Юйцзао.
Фан Сянье поднялся на ноги. В прохладных лучах раннего весеннего* солнца он смотрел на величественный дворец вдали, окутанный слоем золотистого света, великолепный и величественный. Его взгляд постепенно стал холодным, практически ледяным, как поверхность замерзшего озера глубокой зимой. Наконец, он горько улыбнулся.
В этот момент он не мог не признать, что жизнь Дуань Сюя была важнее его собственной.
Это было бедствие, которое он навлек на себя сам, и он не мог позволить Дуань Сюю погибнуть из-за этого.
Когда Дуань Цзинъюань проходила мимо кабинета своего отца, она заметила, что темные сандаловые двери были плотно закрыты — знак того, что у него были посетители. Она не слышала, чтобы сегодня к отцу приходили друзья с визитом, и любопытство направило ее к дверям. Едва она сделала два шага, как двери кабинета распахнулись, и из него вышла фигура в шляпе с вуалью.
Отец выглядел серьезным. Увидев Дуань Цзинъюань, его лицо помрачнело. Он уже собирался отчитать ее, когда человек в шляпе с вуалью протянул руку, чтобы остановить его. Он сказал:
— Я как раз собирался поискать барышню Дуань.
Дуань Цзинъюань не могла не удивиться, поскольку в последнее время этот голос стал для нее слишком знакомым — это был Фан Сянье!
Фан Сянье подошел к ней и протянул ей короб с едой:
— Я очень благодарен за пельмени на Новый год, барышня Дуань. Я пришел вернуть короб.
Дуань Цзинъюань, наблюдая за выражением лица отца, взяла у Фан Сянье короб, открыла его и с удивлением воскликнула:
— Ого! Это... это же самая моя любимая еда... Как ты узнал?
Фан Сянье, казалось, тихонько усмехнулся, прежде чем сказать:
— Отведи меня к своему брату.
Вытянув шею, она увидела, что отец не собирается ей препятствовать, поэтому согласилась и отвела Фан Сянье в резиденцию Хаоюэ к Дуань Сюю. В комнате Дуань Сюя было тепло благодаря огню из печи, но он по-прежнему крепко спал под толстыми парчовыми одеялами. В тусклом солнечном свете он выглядел бледным и изможденным, словно бумажная кукла.
Дуань Цзинъюань, стоя у постели Дуань Сюя, вздохнула:
— Третий брат то приходит в себя, то снова впадает в беспамятство, у него постоянно жар, и он словно в бреду. Бывший государственный наставник представил нам известного целителя, тот сказал, что у него есть способ помочь брату поправиться, но это займет некоторое время.
— Примерно сколько?
— Он этого не уточнил.
Фан Сянье кивнул:
— Не умрет, и уже хорошо.
Эти слова прозвучали слишком резко, что немного разозлило Дуань Цзинъюань, но она все же сдержала свой гнев и сказала:
— Третий брат и так был в плохом состоянии, когда вернулся в этот раз. Весть о смерти Чэньина в той битве стала для него тяжелым ударом, он очень его любил.
Фан Сянье уклончиво улыбнулся и ответил:
— Такой он человек.
Даже не ожидая ничего взамен, он всегда брал на себя бремя чужих судеб или несчастий.
Дуань Цзинъюань, заметив выражение лица Фан Сянье, с любопытством спросила:
— Вы с моим третьим братом... вы очень близки, да же?
Фан Сянье поднял взгляд на Дуань Цзинъюань, немного подумал, а затем ответил:
— Полагаю, да. Твой третий брат никому в этом мире ничего не должен, только другие должны ему. Но скоро он будет должен мне.
Грядущий рассвет будет принадлежать ему.
Дуань Цзинъюань выглядела растерянной, она не могла понять, о чем говорит Фан Сянье. После недолгого колебания она решила высказать подозрение, которое давно не давало ей покоя:
— Фан Сянье... ты внебрачный сын моего отца?
Спокойствие Фан Сянье наконец-то дало трещину. Он уставился на Дуань Цзинъюань широко распахнутыми глазами и задумчиво произнес:
— Так значит, барышня Дуань прислала те пельмени, потому что считает меня своим единокровным братом?
Дуань Цзинъюань поперхнулась, а затем взволнованно выпалила:
— Не обязательно единокровным! Быть может, ты названый сын моего отца или кто-то в этом роде.
— Ты надеешься, чтобы я оказался твоим родным братом или названым? — спросил Фан Сянье.
— Что значит «надеюсь»! Какие у вас с моим отцом отношения?! — Дуань Цзинъюань сердито посмотрела на него, но, увы, уши ее так покраснели, что она выглядела свирепой снаружи и слабой внутри.
Фан Сянье долго смотрел на ее выражение лица, затем улыбнулся. В его улыбке смешались грусть и нежность, и он сказал:
— Наверное, меня можно назвать его приемным сыном.
Услышав это, Дуань Цзинъюань вздохнула с облегчением и по какой-то причине почувствовала себя немного счастливой.
Фан Сянье, казалось, что-то вспомнил, его кадык дернулся, и он посмотрел на Дуань Цзинъюань:
— Если уж на то пошло, тогда, может, назовешь меня братом*?
Взгляды Дуань Цзинъюань и Фан Сянье встретились. Спустя мгновение она вдруг немного смутилась, потянула за полог кровати и пробормотала:
— Ты даже не признаешь мою семью, ты просто используешь меня.
Взгляд Фан Сянье был пристальным. Сжав кулаки, он молчал, не отрывая от нее глаз. Под его пронзительным взглядом Дуань Цзинъюань отвернулась, но тут же снова посмотрела на него. Глядя ему в глаза, она тихо прошептала:
— Брат.
Ее голос был подобен нефритовым бусинкам, упавшим в фарфоровую чашу.
Брат.
Фан Сянье будто вновь увидел ту маленькую девочку из давних-давних времен.
С самого детства она обожала наряжаться, завязывая на голове маленький пучок и привязывая к талии звенящие колокольчики. Всякий раз, когда она замечала его издалека, она бросалась к нему с распростертыми объятиями, и колокольчики весело звенели на всем пути, а затем она кричала своим чистым, нежным голоском: «Брат! Обними меня!»
«Брат, ты просто потрясающий! Ты пишешь лучшие сочинения в мире, ты обязательно станешь лучшим ученым на императорских экзаменах!»
Та маленькая девочка сидела у него на коленях, и пока он заплетал ей волосы, она делала фигурки из бумаги, приговаривая: «Когда Цзинъюань вырастет, она выйдет замуж за брата!»
Спустя годы, когда он впервые прибыл в Южную столицу и остановился в храме Цзиньань, однажды он услышал, как молодая девушка звала свою мать. Обернувшись, он увидел повзрослевшую Дуань Цзинъюань. Она не узнала его, лишь улыбнулась, приподняв подол своей юбки, и побежала мимо него вверх по широким, покрытым мхом каменным ступеням. Ее глаза сияли улыбкой, совсем как в детстве, когда она бежала навстречу солнечному весеннему дню.
Он стоял и долго смотрел ей вслед, даже после того, как ее фигура полностью исчезла из виду.
Она всегда припоминала Дуань Сюю о своем «брате» из Дайчжоу: вероятно, она была единственным человеком в мире, который еще помнил его.
Просто она его не узнавала. Он думал, что больше никогда в жизни не услышит, как она называет его братом.
Глаза Дуань Цзинъюань расширились. Она схватила Фан Сянье за рукав и, растерявшись, воскликнула:
— Ты... почему ты плачешь?
Фан Сянье мягко улыбнулся, опустив взгляд, и сказал:
— Я вдруг очень соскучился по своей младшей сестре. Ты так напоминаешь мне ее.
Дуань Цзинъюань нерешительно кивнула, внимательно наблюдая за выражением лица Фан Сянье. Однако он, с покрасневшими глазами, протянул руку, легонько сжал ее руку и прошептал:
— Цзинъюань, ты должна найти достойного мужа, завести детей и внуков, которые наполнят твой дом, и жить счастливой жизнью.
Его ладонь была такой теплой, что она на мгновение забыла отдернуть руку.
Только много позже, вспомнив слова Фан Сянье в тот день, она поняла, что он прощался с ней, но жаль только, что в тот день она не поняла значения этих слов.
Она всегда все понимала слишком поздно.
Была уже глубокая ночь, когда Цзин Янь получил неожиданный визит от Фан Сянье; он был весьма этим удивлен, ведь они с ним не были в близком знакомстве. Он провел Фан Сянье в свой кабинет, отослал слуг, а затем спросил:
— Что привело вас сюда, господин Фан?
Фан Сянье, сидевший напротив него за столом на стуле из грушевого дерева, поднял взгляд на Цзин Яня:
— Я слышал, что господин Цзин очень высоко ценит главнокомандующего Дуаня.
Цзин Янь был несколько озадачен, он уточнил:
— Откуда вы это услышали, господин?
— От Дуань Шуньси. — Фан Сянье сделал небольшую паузу, прежде чем продолжить: — Мы с Дуань Шуньси очень хорошие друзья. В тот год именно мы с ним разоблачили коррупцию по делу о лошадях. Я благодарен вам за то, что вы не раскрыли его поддельные отчеты.
Рука Цзин Яня, державшая чашку, застыла в воздухе, и на какое-то время он забыл, опустить ее или поднять.
Фан Сянье будто вздохнул с облегчением и в шутку заметил:
— Никогда не думал, что впервые произнесу эти слова именно перед господином Цзином. Я прибыл сюда, так как хочу вам кое-что доверить. И то, что я скажу вам сегодня, будет моими последними словами.
На рассвете следующего дня Фан Сянье долго смотрел на восходящее солнце, затем поправил свои официальные одежды, надел парадный головной убор и вошел в главный дворцовый зал. Как обычно, он смешался с толпой министров. После того как молодой император обменялся несколькими незначительными любезностями со своими чиновниками, он заговорил о недавно полученном императорском указе и передал документ с собственноручной подписью предыдущего императора министрам для ознакомления.
Узнав о содержании императорского указа, все взгляды тут же обратились к Фан Сянье, вызвав в зале переполох. Фан Сянье же просто держал в руках церемониальную табличку и стоял неподвижно.
— Посмертный указ покойного императора гласит, что Фан Сянье, проявивший себя в защите императора, должен быть назначен помощником первого министра Тайного совета. Далее в указе говорится, что Дуань Шуньси, не сумевший вовремя спасти государя и замышляющий измену, должен быт казнен. — Император неторопливо повторил этот отрывок с выражением озабоченности на своем лице: — Главнокомандующий Дуань является опорой государства, его военные заслуги известны всем, и сам я всегда высоко его ценил. Сейчас, когда он выздоравливает, я действительно не хочу казнить верного подданого. Однако указ покойного императора остается в силе, тело моего отца еще не остыло. Как я могу пренебречь его последней волей?
Фан Сянье молчал, но заговорил один из министров, хорошо знакомый с темпераментом правителя:
— Ваше Величество благосклонны, но покойный император был мудр. Южная столица более двух месяцев находилась в состоянии беспорядков, и главнокомандующий Дуань на границе наверняка знал об этом, но не послал ни одного солдата на помощь императору. Это ясно указывает на то, что он с самого начала имел скрытые мотивы. Если мы не устраним его сейчас, то пригреем тем самым змею на груди!
При дворе вскоре стало оживленно, чиновники зашумели, и раздался громкий гомон. Естественно, некоторые выступили в защиту Дуань Сюя, но разговор был направлен в сторону, желательную для императора.
Императорский указ, передаваемый между министрами среди шепота обсуждений, попал в руки Фан Сянье. Он насмешливо улыбнулся. Неприкрытая подозрительность и жестокость императора всегда скрывались за маской нежности: правда была в том, что Его Величество боялся Дуань Сюя, поэтому всегда намеревался от него избавиться.
Однако императору также необходима была веская причина для своих действий. Если причина будет недостаточно убедительной, клинок палача останется висеть в воздухе еще какое-то время. Если дело усугубится и фарс станет совершенно нелепым, потребуется время, чтобы исправить положение, и клинок будет висеть в воздухе еще дольше.
Этого будет достаточно для того, чтобы Дуань Сюй смог сбежать.
Фан Сянье крепко сжал императорский указ, его костяшки пальцев побелели от напряжения. Внезапно шагнув вперед, он преклонил колени в дворцовом зале и ясным голосом провозгласил:
— Ваш подданный, Фан Сянье, смеет доложить об одном деле и просит Ваше Величество о наказании. Этот указ... является подделкой.
При дворе разразился шум. Линь Цзюнь и император, потрясенные и недовольные, обменялись взглядами. Взор императора скользнул по чиновникам, и он произнес:
— Сановник Фан...
Однако Фан Сянье не дал тому возможности высказаться. Низко кланяясь до самой земли, он громко произнес:
— Я давно затаил обиду на Дуань Шуньси, мы с ним давние враги. В храме Цзиньань я боялся, что в будущем ситуация изменится, и моя жизнь окажется в опасности. Кроме того, меня возмущала мысль о том, что Дуань Шуньси, вернувшись с многочисленными военными заслугами, наверняка получит щедрую награду. Поэтому я подделал почерк покойного императора и украл императорскую печать, чтобы получить этот указ. Однако после его смерти он часто являлся мне во снах, осуждая мою неверность и предательство, мою корысть в отношении верного и добродетельного чиновника ради собственной выгоды. Он говорил, что любой, кто осмелится подставить такого верного человека, как главнокомандующий Дуань, лишится своего положения и доброго имени, встретив мучительную гибель в позоре. Я живу в страхе днем и ночью, мое сердце разрывается на части, и поэтому я не смею обманывать Ваше Величество этим указом.
Голос Фан Сянье эхом разнесся по главному залу. Император и Линь Цзюнь, совершенно не готовые к такому повороту событий, побледнели. В следующее мгновение Фан Сянье, указывая на Линь Цзюня, заявил:
— Несколько дней назад господин Линь узнал, что у меня имеется такой поддельный указ, и, в погоне за личной славой, прибег к угрозам и посулам, чтобы заставить этого скромного слугу представить его Вашему Величеству. У меня не было иного выбора, кроме как подчиниться. Но, стоя здесь, в этом зале, я все еще слышу гневные упреки покойного императора, будто его душа все еще здесь, не желая уходить. Я не мог больше этого выносить и должен был раскрыть правду!
Лицо Линь Цзюня покраснело от гнева. Он указал на Фан Сянье и закричал:
— Вздор! Полная чушь! Фан Сянье, ты свихнулся?!
Фан Сянье внезапно поднялся с земли, его глаза покраснели, когда он заявил:
— Этот подданый совершил чудовищное преступление, пытаясь подставить верного и добродетельного чиновника. Мои грехи непростительны. С духом покойного императора здесь мне негде скрыть свой позор, меня ждет только смерть!
Его голос еще эхом разносился по залу, когда он с поразительной внезапностью бросился к ближайшей колонне. Его алые рукава колыхнулись вслед за ним, когда он, словно Чжу-Цюэ*, парящая на ветру, врезался в толстую, покрытую красным лаком колонну.
Раздался резкий треск, брызнула кровь, и в главном зале воцарилась тишина.
Его тело рухнуло наземь, и кровь быстро растеклась под ним, окрашивая императорский указ в его руке и размывая надписи в нем.
Цзин Янь наблюдал за этой сценой издалека, крепко сжимая свою церемониальную табличку и не в силах отвести взгляд.
«Я хочу объявить этот указ подделкой и выплеснуть наружу всю их грязь. Однако в нем слишком много недостатков, и я уверен, что не смогу выдержать тщательного допроса и расследования.
Приняв на себя ответственность за этот поддельный указ, я обрекаю себя на смерть. Но если я умру в императорском дворце, меня уже невозможно будет доспросить, тогда и изъянов не будет никаких.
После моей смерти дело перейдет вам, и я умоляю вас, господин Цзин, ценой своей жизни — не отменяйте этот приговор».
Кровь окрасила лицо Фан Сянье. Его глаза оставались открытыми, их свет постепенно угасал, пока на его губах не появилась слабая, торжествующая улыбка — едва заметная — прежде чем вся теплота исчезла в безмолвии. Яркий свет, видимый лишь призракам, медленно поднялся от его тела, устремляясь в бескрайнее лазурное небо.
Лучший ученый императорских экзаменов девятого года периода Тяньюань, человек утонченного благородства и литературного изящества, чьи сочинения были воистину великолепны, в конце концов встретил свою смерть, ударившись о колонну в тронном зале.
Он прожил одинокую жизнь, осиротев в юном возрасте, имея лишь одного близкого друга и девушку, которая ему нравилась много лет, но которой он так и не признался в своих чувствах.
Фан Сянье, Сянье.
Предвестник*, в конце концов погибший в пустоши*.
Примечания:
1* 初春 (chūchūn) — начало весны; 1-й месяц года по лунному календарю; ранняя весна
2* 哥哥 (gēge) — старший брат; но может также использоваться как «братец» в игривом обращении девушки к парню, молодому мужчине
3* 朱雀 (zhūquè) — Чжу-Цюэ (красная птица, дух-покровитель юга)
4* 先行者 (xiānxíngzhě) — предвестник, предшественник (первый иероглиф здесь является также первым иероглифом в имени Сянье)
5* 野 (yě) — дикий, дикорастущий; пустошь, дикие земли (второй иероглиф в имени Сянье)