Глава 104. Финал
Дуань Сюй как будто оживился, и на его утомленном лице появился намек на жизненную силу. Он похлопал по месту рядом с собой на кровати и предложил Хэцзя Фэнъи:
— Ваше превосходительство, почему бы вам не присесть? Давайте поговорим!
Хэцзя Фэнъи настороженно посмотрел на Дуань Сюя, затем неохотно присел на край кровати.
Вот уже больше года Хэ Сыму всегда была была рядом с Дуань Сюем. Хотя она никогда не спала по ночам, она никогда и не уходила. Некоторое время назад, когда война закончилась, Дуань Сюй заинтересовался тем, что Хэ Сыму делает, пока он спит. Притворяясь спящим в течение нескольких дней, он обнаружил, что, как только он засыпает, Хэ Сыму начинает записывать свои воспоминания.
Она использовала именно те записи, о которых ему упоминал Хэцзя Фэнъи — записи, застывшие на триста лет в прошлом. В какой-то момент она вновь начала записывать мелочи своей жизни, как и прежде. В этих маленьких и таких обыденных мелочах между строк тщательно прорисовывались частички сущности человека по имени «Дуань Сюй».
— Она хочет меня помнить. — Дуань Сюй говорил искренне, слегка нахмурив брови: — Я знаю, что мое здоровье ухудшается, что я едва ли могу ходить и что вскоре, вероятно, буду день ото дня прикован к постели. Если это так, что ей тогда запоминать? Я надеюсь, что в этих ее записях будет больше прекрасных воспоминаний. Этот мир — подарок для меня, и я хочу передарить его ей.
Хэцзя Фэнъи молча смотрел на Дуань Сюя, думая о том, что перед ним поистине неугомонный человек, который намерен создавать проблемы до самой смерти.
Не будь он таким, то как бы смог перевернуть с ног на голову застывшую жизнь прародительницы?
— У тебя и так осталось мало времени. Если ты правда передашь все свои пять чувств Сыму за раз, то это не продлится больше часа. Трудно сказать, сможешь ли ты прожить хотя бы день после этого.
Дуань Сюй кивнул, как будто и ожидал этого:
— Я знаю.
— Это возможно, но только с согласия прародительницы. Генерал Дуань, ты можешь умереть без сожалений, но вот я пока еще должен жить. — Хэцзя Фэнъи развел руками, говоря прямо.
Дуань Сюй рассмеялся, и в его глазах мелькнул хитрый блеск:
— Хорошо, я уговорю Сыму. В последнее время она все больше мне потакает, она согласится.
Хэцзя Фэнъи прищурился, глядя на Дуань Сюя. В Южной столице именно Дуань Сюй был тем, кто страдал от безответной любви; теперь же он мог просто обвести вокруг пальца прародительницу.
— Дуань Шуньси, ты вот-вот умрешь и покинешь ее. Разве тебе не грустно?
Глаза Дуань Сюя заблестели, его улыбка померкла, и он сказал:
— За всю свою жизнь, с момента влюбленности и до смерти, я любил только одну девушку. Я считаю себя счастливчиком. Сейчас же я не хочу, чтобы мои последние дни были наполнены печалью. Хотя, возможно, когда придет мой час, я буду цепляться за нее и плакать.
Дождь тихонько моросил, и Дуань Сюй казался цветком, готовым пасть от ветра и дождя. Но даже в такой момент он оставался тем же беззаботным, улыбчивым юношей.
Хэцзя Фэнъи закрыл двери и повернулся, чтобы посмотреть на Цзы Цзи, стоявшую на страже снаружи. Она тихо стояла, держа зонтик. Увидев, что он вышел, она подняла свои темные, глубокие глаза, молча подошла к нему и раскрыла зонт.
Хэцзя Фэнъи повернулся и спустился по ступенькам, выйдя во двор, где весенний дождь падал мягкой моросью. Зонтик в руке Цзы Цзи надежно прикрывал его голову.
Его посох издавал четкий стук по земле, похожий на биение сердца. Фэнъи вдруг повернул голову, чтобы взглянуть на идущую рядом с ним Цзы Цзи.
— Когда придет мое время, ты будешь грустить? Ты будешь цепляться за меня и плакать?
Цзы Цзи застыла, слегка прикусив губу, как будто не желая отвечать.
Хэцзя Фэнъи невольно усмехнулся. Прошло столько лет, а она все продолжала избегать разговоров о дне его смерти. Поистине абсурдно.
— От чего ты бежишь? Разве не вы организовали столь недолговечную судьбу клана Инхо?
Помолчав, он добавил:
— Госпожа Богиня?
Шаги Цзы Цзи замедлились.
Клан Бедствия Инхо по своей природе отличался бунтарством и талантом, и Хэцзя Фэнъи был особенно непокорным в юности. Мучимый болезнями с самого детства и преследуемый пророчеством о ранней смерти, в пятнадцать лет он воспользовался кровной линией Инхо и методами своих предков, чтобы открыть Небесные Врата, и увидел Богов.
Он обрушился с оскорблениями на тех самых божеств, которые установили бесчисленные порядки в мире; заявил, что, поскольку они никогда не спускались в мир смертных, они ничего не знают о человеческих страданиях и поэтому недостойны править миром живых. Он отправился туда с намерением умереть, но после его гневной тирады среди ослепительного белого сияния раздался голос, который действительно сказал, что хочет спуститься с ним в мир людей, чтобы познать человеческую сущность.
В этот момент Хэцзя Фэнъи смотрел на молчаливую красавицу перед собой, чьи глаза были подобны глубокому ночному небу, и ему казалось, будто он увидел тот день, когда она вышла из света.
Он спросил:
— Как думаешь, вы ошиблись?
Цзы Цзи переступила через порог и придержала Фэнъи за руку. Подняв глаза, она встретилась с ним взглядом:
— Боги никогда не ошибаются. Само понятие «верно или ошибочно» в мире смертных было установлено самими Богами.
Фэнъи также переступил порог. Тихонько усмехнувшись, он заметил:
— Да-а, поистине хитро! Но какова была первоначальная цель создания всей этой системы порядка?
— Ради спокойного функционирования мира и счастья большинства.
— Так вы используете нашу доброту? Цзы Цзи, мы защитили счастье большинства, но в результате сами оказались несчастными. Не кажется ли вам всем невероятно высокомерным с вашей стороны мучить нас таким самодовольным образом?
Цзы Цзи пристально посмотрела на него и спокойным голосом сказала:
— Именно поэтому я здесь.
Хэцзя Фэнъи посмотрел на нее в ответ и неопределенно улыбнулся:
— Если ты никогда не чувствовала, что ошиблась, почему бы тебе не вернуться обратно? По правде говоря, Цзы Цзи, я тоже устал от этой игры.
Он внезапно выскочил из-под зонта и вышел под моросящий дождь. Его волосы и одежда быстро промокли, влажная ткань прилипла к его вечно больному, истощенному телу, делая его еще более худым и изможденным.
Спокойное выражение лица Цзы Цзи сменилось паникой, и она воскликнула:
— Ты... ты заболеешь, если будешь продолжать в том же духе!
Она сделала несколько шагов вперед, но Хэцзя Фэнъи остановил ее, подняв руку. Он улыбнулся и шаг за шагом начал отступать, а за его спиной, в конце каменной лестницы, простирался отвесный обрыв.
— Цзы Цзи, ты устроила мою скорую гибель, обрекла меня на всю жизнь страданий и мучений, от которых нет спасения. Тогда позволь мне умереть сегодня. Падение с этой скалы не должно быть слишком болезненным.
Хэцзя Фэнъи стоял на самом краю обрыва. Земля, покрытая мхом, была очень скользкой. Он споткнулся, и Цзы Цзи сразу же откинула зонт и бросилась к нему.
— Цзы Цзи! — резко воскликнул Хэцзя Фэнъи, указывая на нее и пристально глядя ей в глаза: — Ты — божество, ты — Божественная Наблюдательница этого тысячелетия. Стратегии мира смертных происходят от тебя и контролируются тобой. Подумай хорошенько: если ты вмешаешься в дела смертных, пути назад не будет. Спасти меня сейчас — значит признать свою ошибку.
Цзы Цзи, замерев на месте, возмущенно воскликнула:
— Хэцзя Фэнъи, прекрати создавать проблемы!
Увидев выражение лица Цзы Цзи, Хэцзя Фэнъи вдруг расхохотался. Он сказал:
— Госпожа Наблюдательница, так и ты умеешь злиться? Я полагал, что, достигнув божественности, не остается ни следа от человеческих чувств. Только вот я человек, Наблюдательница, а не твой порядок. Я дышу, у меня бьется сердце, я смеюсь и я грущу. Я — человек. Смотри сама, насколько я живой.
Хэцзя Фэнъи отступил еще на полшага, теперь практически повиснув на краю обрыва. Его рука, которая была направлена на Цзы Цзи, медленно расслабилась, повернулась ладонью вверх, как будто он протягивал ей руку, чтобы она смогла ухватиться за нее.
— После десяти лет вместе, спасешь ли ты меня сегодня, госпожа Наблюдательница?
Цзы Цзи стояла как вкопанная, сжав кулаки. Дождь промочил ее изящные черты лица и струящиеся одежды. Среди туманной сырости она пробормотала:
— Прекрати устраивать сцену.
Это было почти мольбой.
Хэцзя Фэнъи усмехнулся:
— Разве ты сама не хотела бы расстаться с единственной занозой в своем идеальном порядке? Цзы Цзи?
Он увидел, как ее зрачки резко сузились, когда он назвал ее имя: «Цзы Цзи». Хэцзя Фэнъи улыбнулся, закрыл глаза и откинулся назад, ощущая свободу неудержимого падения под льющимся дождем.
Эта жизнь, скованная муками болезни и предсказанием преждевременной кончины, наконец обрела освобождение.
Затем его схватили за руку.
Ладонь, крепко сжавшая его руку, дрожала. В одно мгновение его тело отбросило обратно, и он оказался в объятиях, наполненных ароматом сирени. Фигура обхватила его за затылок, произнося с кипящей яростью:
— Хэцзя Фэнъи! Ты... ты не должен доводить меня до такого.
Хэцзя Фэнъи поднял голову, капли дождя застилали ему глаза, но он, не моргнув, уставился на Цзы Цзи и сказал:
— Но ты уже меня поймала.
Губы Цзы Цзи задрожали; вероятно, она так долго не испытывала таких бурных эмоций, что едва ли могла их выразить. Она ответила:
— Это... это Цзы Цзи тебя поймала.
Это была та человечность, которую она постепенно заново открыла для себя, прежде чем стать Богиней.
Хэцзя Фэнъи нежно погладил ее по щеке и спокойно спросил:
— Разве Цзы Цзи не является Божественной Наблюдательницей?
Цзы Цзи моргнула, и по ее щекам потекли капли дождевой воды.
Наконец она склонила голову и признала:
— Да... Но сначала Цзы Цзи, и только потом — божество.
Между Дуань Сюем и Хэ Сыму разгорелся ожесточенный спор об обмене сразу всех пяти чувств, и Хэцзя Фэнъи мог приблизительно представить себе эту сцену, исходя из разговоров своих учеников. Однако семь дней спустя Хэ Сыму наконец дала свое согласие.
Хэцзя Фэнъи подумал про себя, что этот молодой генерал действительно никогда в жизни не знал поражений.
В день, когда они обменялись своими пятью чувствами, по просьбе Дуань Сюя, Хэ Сыму привела его в Южную столицу. Они сидели на крыше Башни Юйцзао, прислонившись друг к другу. Хэ Сыму укутала Дуань Сюя в плотный плащ-накидку, а Дуань Сюй держал ее за руку. Так они и сидели, переплетя пальцы вместе.
Солнце взошло над самым дальним краем горизонта, и в этот миг весь мир в глазах Хэ Сыму ожил.
Она увидела цвет солнца, тот цвет, который называют оранжево-красным, подобный пламени, которое не обжигает, пламени теплому и пленительному. Все вокруг было окутано его сиянием, словно нежно покрыто золотистым пухом, и даже павильоны и башни, казалось, дышали.
Человек рядом с ней был очень теплым, мех его плаща касался ее лица, вызывая легкое жжение и щекотку. Черепки под ней были твердыми и холодными, но постепенно нагревались под воздействием тепла ее тела.
Из Башни Юйцзао доносился шум посетителей — голоса, чистые, как падающие жемчужины, смешивались с другими, мелодичными, как выдержанное вино, и все вместе сливались в оживленный гул.
— Что это за звук? — спросила Хэ Сыму.
— По утрам обычно играют на пипе, гучжэне* и ди. Подожди еще немного, скоро Цю Чи начнет петь, — сказал Дуань Сюй с улыбкой, прислонившись к ее плечу.
И действительно, снизу раздался нежный и красивый женский голос, неразборчиво напевающий мелодию, так мягко и чувственно, будто проникая в самую душу.
Доносились ароматы еды, и Хэ Сыму постепенно различала, какой из них принадлежит тушеной свинине в горшочках, какой — супу с бараниной, а какой — цыпленку бедняка*. Бесчисленные изысканные ароматы переплетались и витали в воздухе; возможно, одного только их вдыхания было достаточно, чтобы почувствовать сытость.
— Будешь? — Дуань Сюй достал кувшин вина из-за пазухи. Его пальцы были бледными и тонкими, с темными ранами, которые тоже окрасились в золотистый цвет под лучами солнца.
Хэ Сыму взяла вино из его рук, сделала глоток, и пряный, ароматный вкус тут же наполнил ее легкие.
Вот он мир живых.
Какими же удивительными и неповторимыми должны были быть их дни! Даже всего сотня лет таких дней была бы блаженством.
Взгляд Хэ Сыму дрогнул, когда она медленно повернула голову, чтобы посмотреть на Дуань Сюя.
Ее молодой генерал Дуань, ее лисенок Дуань обладал самым изящным черепом в мире, самыми красивыми чертами лица, особенно глазами, такими чистыми и прозрачными, будто горный хрусталь, всегда полными улыбки.
Солнечный свет падал на его лицо, отбрасывая тени вдоль носа. Он неторопливо поцеловал ее. Это был очень мягкий и теплый поцелуй, она почувствовала горьковатый привкус во рту, но он ничуть не показался ей неприятным.
Ощущения, которые он ей дарил, делали даже горечь драгоценной.
— Сыму, как тебе этот мир? — спросил он.
Хэ Сыму потерлась об его лоб и сказала:
— Он прекрасен. Как дом.
С юности лет она была странницей, а после попадания в Царство Призраков даже само понятие «дом» стало для нее совершенно чуждым. Но теперь, когда перед ней предстал такой красочный и ослепительный мир, она вдруг почувствовала себя так, словно много лет отсутствовала дома и вдруг снова обрела его.
— Дуань Сюй, Дуань Шуньси, ты... не уходи, ладно?
В конце концов, она это сказала.
Такие нелепые и нелогичные слова, произнесенные самой Королевой Призраков, прожившей четыреста лет и видевшей бесчисленное количество рождений, старостей, болезней и смертей.
Но Дуань Сюй не ответил. Он прислонился к ее плечу и погрузился в глубокий сон, оставив ее в неведении о том, проснется ли он уже когда-нибудь или нет.
Она обхватила Дуань Сюя за плечи, уткнувшись головой в изгиб его шеи, и мелко задрожала.
— Дуань Сюй... Дуань Сюй... Дуань Шуньси... Дуань Шуньси... Дуань Шуньси! — держа его за плечи, Хэ Сыму выкрикивала его имя, и эмоции ее вместе с голосом сменялись от неуверенности к страху, к ярости и душераздирающей скорби.
За всю свою жизнь она ни разу не плакала в голос, никогда не звала никого по имени до хрипоты. Она не знала, как ей держаться и за что ей держаться; никогда раньше ей не приходилось держаться за что-либо.
— ... Хэ Сыму.
Голос Дуань Сюя эхом разнесся у нее в ушах, и Хэ Сыму остолбенела. Она подняла голову и встретилась взглядом с парой сияющих глаз.
Казалось, это был лишь обман зрения, но теперь он уже не выглядел таким бледным, как раньше, на его щеках проступил легкий румянец, как будто он снова стал прежним.
Дуань Сюй широко раскрыл глаза. Он протянул руку и провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, прошептав:
— Хэ Сыму, ты... ты плачешь.
Только тогда Хэ Сыму поняла, что все ее лицо было в слезах. Она правда плакала.
У злобных призраков нет слез, как она могла плакать?
— Ты... теплая, я чувствую это... — растерянно проговорил Дуань Сюй, поглаживая ее щеку.
Воздух наполнился ароматом сирени, когда рядом с ними возникла фигура в пурпурном. Хэ Сыму обернулась и с удивлением обнаружила вечно молчаливую и загадочную Цзы Цзи.
Цзы Цзи махнула рукой в сторону Хэ Сыму, и Фонарь Королевы Призраков, висевший у нее на поясе, влетел ей прямо в ладонь. Когда вспыхнуло голубое призрачное мерцание, часть души Хэ Сыму отделилась от Фонаря и вернулась обратно в ее тело.
Этого ни один злобный призрак, включая Хэ Сыму, не смог бы сделать так легко, но Цзы Цзи сделала это без особых усилий.
— Отныне ты больше не будешь Королевой Призраков, а станешь смертной. — Сказав эти слова Хэ Сыму, Цзы Цзи повернулась к Дуань Сюю и спокойно заявила: — День твоей смерти — не сегодня.
Она спрятала Призрачный Фонарь, затем опустила на них свой взор и медленно произнесла:
— От имени Богов, я дарую вам новую судьбу. Надеюсь, вы будете дорожить ею.
Хэ Сыму замерла, ее взгляд скользнул мимо Цзы Цзи к далекой фигуре позади нее. Мужчина в лазурной дворцовой мантии, расшитой изысканным узором двадцати восьми созвездий, махал ей рукой с лучезарной улыбкой на лице.
Совсем как в его детстве, когда она приходила навещать его во дворец Синцин. В те времена он часто спрашивал ее: «Прародительница, почему ты должна жить в таком одиночестве до самой смерти? Прародительница, может ли нам быть дарована новая судьба?»
В тот дождливый день, после того как Цзы Цзи остановила Хэцзя Фэнъи, у них состоялся долгий разговор.
«Цзы Цзи, ты ведь сама видишь, как все в этом мире должно быть идеально выверено, если оно встречается попарно! Когда городские врата были построены, разве они не были разной высоты? Разве людям не пришлось даже взять кладку с восточной стены, чтобы дополнить западную стену?»
«Что ты пытаешься этим сказать?»
«Позволь Хэ Сыму стать смертной. Сократи ее долгую жизнь, перенеси лишние года в тело Дуань Сюя и позволь им, смертным, остаться вместе навсегда. Разве Боги не должны проявить милосердие к тем, кто жертвует собой, чтобы спасти мир?»
В конце концов, Хэ Сыму осталась в этом мире.
Дуань Сюй же стал первым человеком в ее жизни, которого она смогла удержать.
Два года спустя.
— Дуань Шуньси! Дуань Сюй!
Крики раздавались эхом по летнему лесу, но все, что было видно, — это полог из зеленой листвы. Был слышен голос, но кричащего нигде не было видно, ведь он провалился в яму.
Хэ Сыму стояла на дне ямы, глядя на высокое отверстие вверху. Она пыталась несколько раз подпрыгнуть, но не смогла, поэтому стояла теперь, нахмурившись и скрестив руки на груди.
Хотя за последние два года она вполне привыкла к смертной жизни, в такие моменты она все еще тосковала по своим магическим силам. Если бы они у нее еще были, то выбраться из этой ямы было бы проще простого — она бы просто не упала в нее.
— Что у тебя стряслось? Ты в порядке? — Дуань Сюй появился у входа в яму и присел на корточки, чтобы осмотреть состояние Хэ Сыму. Он вновь обрел прежнюю ловкость и крепкое здоровье; на нем была синяя мантия с круглым воротом и облегающими рукавами, точно такая же, как у молодого генерала, которого она впервые встретила в Лянчжоу много лет назад.
Хэ Сыму протянула руку:
— Вытащи меня отсюда скорее.
Дуань Сюй обнаружил, что яма была не особо глубокой, а дно было выстлано соломой, и поэтому сделал вывод, что Хэ Сыму не получила серьезных травм.
Будучи злобным призраком, она часто вселялась в людей и была довольно хорошо знакома с большинством вещей человеческого мира, за исключением того факта, что она совершенно не осознавала, что может быть ранена. По-прежнему считая себя всемогущей, она в итоге покрывалась ушибами, но иногда была слишком горда, чтобы признать это.
Убедившись, что с ней все в порядке, Дуань Сюй беззаботно улыбнулся, присев у входа в яму:
— Если хочешь, чтобы я тебя вытащил, сначала назови меня своим мужем.
Приподняв брови, Хэ Сыму убрала руку и, улыбнувшись, спросила:
— Что ты сказал?
Дуань Сюй, опустив руки на колени, вздохнул:
— Мы договорились, что я уйду в зятья в вашу семью Хэ, но вот мы здесь без церемониальных обрядов и подношений, свадебных подарков и пышной процессии с паланкином. В следующем году мы будем вместе уже десять лет, но мы же не можем оставаться в таком положении, без официального статуса, вечно?
Говорил он все это весьма обиженным тоном.
Хэ Сыму слабо улыбнулась:
— Ты просишь многого, но, увы, я больше не Королева Призраков и у меня уже нет такого имущества.
— Но Царство Призраков все равно остается твоим родительским домом, исполняющая обязанности Королевы — твоя тетя, а наследник престола — твой названый младший брат. Как ты можешь утверждать, что у тебя нет никакого семейного имущества? — Дуань Сюй, веселясь от души, продолжил: — Не говоря уже о том, что одна картина Сыму стоит целое состояние — этого более чем достаточно, чтобы принять меня. Или ты не принимаешь меня, потому что собираешься принять в семью кого-то другого?
— Прославленный прекрасноликий Яма, сам бывший главнокомандующий Дуань просит за себя такую низкую цену?
— Все зависит от человека, и от других я бы запросил непомерную сумму. Для Сыму же я готов сделать скидку. — Дуань Сюй, продолжая улыбаться, протянул ей руку. — Возможности не ждут никого. Хватайся за руку, и наша сделка будет заключена.
Хэ Сыму долго смотрела на него. Солнечный свет лился из-за его спины, яркий и насыщенный. Она тихонько усмехнулась, протянула ладонь и взяла его за руку, воскликнув:
— Договорились, муж.
— Вот и ладненько, жена.
Из ямы ее вытащили теплые, сильные руки. Когда солнечные лучи ослепили ее лицо, она вспомнила, как много-много лет назад, в одну новогоднюю ночь, она, ухватившись за его руку, помогла ему подняться с земли.
Теперь она наконец могла сказать ему: «Я люблю тебя.
Я буду любить тебя вечно, я буду любить тебя всей своей жизнью, и никогда тебя не забуду».
Примечания:
1* 古筝 (gǔzhēng) — гучжэн (древний щипковый музыкальный инструмент)
2* 叫花鸡 (jiào huā jī) — курица бедняка или курица нищего (китайское блюдо, представляющее собой целую курицу, фаршированную пряностями, завернутую в листья лотоса (или бамбука) и запеченную в глиняном панцире)