Глава 51. Пробуждение
После повара Цзян Ай наняла искусного лекаря за большую сумму денег и при помощи принуждений и уговоров привезла его в город Юйчжоу, чтобы тот вылечил ребенка, которого привела к ним Королева.
В тот день они с Янь Кэ ждали у Врат Жизни Лабиринта Девяти дворцов. Обсуждая и пытаясь придумать, как быть с другими повелителями призрачных Дворцов, если Хэ Сыму не сможет выбраться, они увидели, как Хэ Сыму вышла из врат вместе с юношей. Свеча души Хэ Сыму и правда горела двойным пламенем.
Цзян Ай была не на шутку потрясена и подумала, что этому молодому человеку действительно повезло.
Но как можно было остаться невредимым после пребывания в Лабиринте Девяти дворцов? С тех пор, как он вышел оттуда, юноша находился в бессознательном состоянии, бредил во сне и был весь в холодном поту. Лекарь, которого она спешно привела извне, сообщил, что у него жар, но на теле нет никаких ран, поэтому причина болезни, вероятно, крылась в сердце.
Оставалось только гадать, что же увидел этот парень, когда затерялся в Лабиринте Девяти дворцов.
Это было проблемой, ведь физические болезни лечить было легко, но душевные — гораздо сложнее. У кого из злобных призраков этого города не было таких проблем? Им бы себя вылечить для начала, не говоря уж о других, так что даже лекари с высоким уровнем навыков были здесь бессильны. Цзян Ай в глубине души считала, что деньги были потрачены впустую.
В конце концов, этот ребенок попал в беду, спасая ее, поэтому Цзян Ай часто навещала его. В этот период Хэ Сыму не проводила аудиенций во дворце и перенесла место для своих официальных встреч из главного зала в комнату мальчишки. Каждый раз, когда Цзян Ай приходила туда, она видела, как Хэ Сыму равнодушно просматривает доклады, в то время как юноша был прикован к постели с бледным лицом и нахмуренными бровями.
Казалось, он попал в ловушку ночного кошмара, время от времени хватаясь за одеяло и пытаясь закричать, но голос застревал у него в горле и каждый раз так и не доносился вслух. Цзян Ай внимательно прислушивалась к нему, и ей казалось, будто тот взывает о помощи.
Что же стряслось с этим симпатичным ребенком, что он даже не мог издать ни звука, чтобы попросить о помощи? Это заставляло испытывать к нему такое сочувствие.
Несколько раз она слышала, как он, наконец, произносит ясным и разборчивым голосом: «Хэ Сыму». В такие моменты Хэ Сыму каждый раз откладывала свои доклады, подходила к ему, брала его за руку и переплетала их пальцы вместе. Тогда ребенок с облегчением расслаблял свои нахмуренные брови и долго оставался спокойным. Хэ Сыму время от времени помогала ему вытереть пот с лица или привести в порядок его хаотично растрепавшуюся одежду.
Однажды Хэ Сыму рассеянно задумалась, глядя на их переплетенные пальцы, а затем промолвила с ноткой понимания в голосе:
— Неужели он хочет этого?
Цзян Ай тут же с любопытством спросила:
— Хочет? Чего именно?
— Привязанности*.
Хэ Сыму дала Цзян Ай ответ, которого та не поняла. Цзян Ай понимала, что сейчас действительно неподходящее время для того, чтобы задавать вопросы, поэтому она просто посоветовала ей:
— Я думаю, этот ребенок довольно красив и очень искренен с тобой. Прежде чем погасла его свеча души, он все твердил мне о том, что если выберется оттуда живым, он хочет, чтобы я рассказала ему о твоем прошлом. Почему бы тебе не принять его как своего возлюбленного? Я видела тех, с кем ты встречалась раньше, и многие из них были не так хороши, как он.
Хэ Сыму замолчала на миг, затем тяжело вздохнула.
После десяти дней восстановления сил Дуань Сюй наконец-то очнулся от дурного сна, который снова и снова заставлял его мучиться в смятении чувств. Хэ Сыму пока еще не знала об этом, когда, только заслышав из его уст «Сыму», сразу же подошла и привычно взяла его за руку.
Не ожидавший такого Дуань Сюй опешил, моргнул своими потемневшими от тяжелой болезни глазами и улыбнулся, крепко ухватившись за ее руку:
— Неужели я заслужил такое хорошее обращение только по той причине, что болен?
Только тогда Хэ Сыму поняла, что он пришел в себя. Она с облегчением вздохнула и попросила призрачного слугу позвать приглашенного Цзян Ай лекаря. Поскольку Дуань Сюй слишком крепко держал ее за руку, она на мгновение замешкалась, но так и не отпустила его.
Раньше она даже раздражалась, видя, что Дуань Сюй вечно ухмыляется, но теперь ей казалось, что приятно иметь возможность видеть его улыбку.
Лекарь сказал, что раз Дуань Сюй очнулся, значит, с ним все хорошо, он поспешно прописал ему несколько отваров для восстановления сил. Лекарь, которому было чуть больше пятидесяти, улыбался во весь рот и выглядел счастливее всех. И дело было не столько в заботливом лекарском сердце, а в том, что ему наконец больше не нужно было беспокоиться о том, что он не сможет спасти больного и будет за это съеден этими злобными призраками.
Дуань Сюй сидел на кровати, прислонившись к спинке и держа в руке чашу с лекарством. Он, с бледным лицом, долго смотрел на черное густое варево, затем повернул голову к Хэ Сыму со словами:
— У меня правда совсем нет сил. Могу ли я попросить Королеву снизойти до меня и покормить?
Хэ Сыму, сидевшая в комнате и читавшая доклады, подняла голову и жестом пригласила слугу покормить его. Однако Дуань Сюй не отдал ему чашу с лекарством, он посмотрел на нее и сказал:
— Когда ты в будущем обменяешься со мной чувством вкуса, то сама поймешь, что больше всего я боюсь горечи. Вкус у этого отвара невероятно горький.
Он невинно захлопал глазами. Хэ Сыму некоторое время молча смотрела на него, потерла виски и отослала слугу прочь, а затем подошла к нему и взяла из его рук чашу с лекарством. Она с каменным лицом зачерпнула ложку и сказала ему:
— Открой рот.
Дуань Сюй послушно открыл рот, и она вложила в него полную ложку отвара, после чего Дуань Сюй крепко-накрепко нахмурился.
Кажется, он правда не выносил горечь. Какова горечь на вкус? Неужели она настолько ужасна?
Хэ Сыму подумала о том, чтобы в следующий раз попросить повара Цзян Ай приготовить ему цукаты. Подумав об этом про себя, вслух она сказала:
— Боишься щекотки и горечи. Тебе что, снилось, как за тобой гонятся, чтобы защекотать и насильно накормить лекарственным отваром?
Дуань Сюй громко рассмеялся, его глаза округлились и прояснились. Он покачал головой, в глазах блеснула улыбка, и он медленно произнес:
— Ты хочешь знать, что я видел? Если хочешь, то я скажу.
Хэ Сыму опустила чашу с лекарством и посмотрела ему в глаза. Она подумала, что сейчас ей следовало бы сказать: «Меня не интересует твое прошлое, если не хочешь говорить, то не надо, и поэтому сам прекрати тоже гнаться за моим прошлым».
Однако она правда хотела знать.
Он так долго боролся с этим кошмаром, и то, что он пережил, должно быть, было чем-то иным, вовсе не тем, о чем он ей уже рассказывал.
Поэтому Хэ Сыму промолчала, а Дуань Сюй воспринял это как молчаливое согласие. Он откинулся на спинку кровати, задумался, а потом прошептал:
— Я ведь говорил тебе, что, когда был еще в «Тяньчжисяо» и перед тем как уйти оттуда, я помогал верховному жрецу и императорскому двору. Из-за этого я смог узнать о внутренней ситуации двора, но и испачкал руки в крови еще больше.
— М.
— В то время верховный жрец получил пророчество о том, что некто, родившийся в седьмой день восьмого лунного месяца на территории земель шести провинций близ столицы, вступит в контакт со злобным божеством и выступит против бога Цана, что приведет к упадку императорской семьи и поставит под угрозу правление Даньчжи. Поэтому «Тяньчжисяо» было приказано найти всех, кто родился в седьмой день восьмого лунного месяца на землях, гласимых пророчеством, допросить их, а затем — казнить. Мы, вероятно, схватили... несколько сотен человек.
Дуань Сюй опустил глаза, сцепил свои бледные пальцы, разъединил их, затем снова сцепил. Так он делал, когда думал, но сейчас он не думал — он пытался убедить себя вспомнить.
— Там были мужчины и женщины, взрослые и дети. Верховный жрец верил, что жестокая и долгая смерть разорвет их связь со злобным божеством. Поэтому некоторых из них подвешивали вниз головой и распиливали пополам, разрезая их между ног, а другим вырывали внутренности заживо и насаживали их на деревянную дыбу... Эти казни приводились в исполнение на глазах у всех нас, «Тяньчжисяо», и многие из казненных людей были пойманы мной. Когда эти люди умирали, мои сверстники ликовали и праздновали победу над злобным божеством.
Помолчав, Дуань Сюй усмехнулся:
— Поскольку я был одним из лучших учеников того периода обучения, иногда мне позволяли проводить казни самому.
На этом его голос сорвался, и наступило долгое молчание.
— Хань Линцю тоже присутствовал и казнил лично. Я дал ему отвар, чтобы стереть ему память, в этой жизни он никогда больше не должен об этом вспоминать. Так будет лучше всего, забыть и больше никогда не вспоминать, — холодно сказал Дуань Сюй.
Хэ Сыму зачерпнула ложку отвара:
— Тогда почему бы не забыть и тебе?
— Если забуду и я, тогда кому еще помнить о них? — Дуань Сюй поднял глаза, чтобы посмотреть на Хэ Сыму, он спросил: — Те люди умерли в муках, они станут злобными призраками?
— Подвергшиеся насилию и убитые дети с большей вероятностью станут злобными призраками, потому что они слишком малы и имеют сильное желание жить. Если пытают и убивают взрослого, он не станет призраком, если только у него нет сильной привязанности к миру.
Дуань Сюй вздохнул с облегчением и сказал:
— Это хорошо, хорошо иметь врага, который свершит возмездие за содеянное в своей следующей жизни.
— Где бы ты ни был, то было решением верховного жреца и «Тяньчжисяо» убить их всех. Тебе не нужно нести их смерть на своих плечах.
Дуань Сюй некоторое время молчал, его ресницы слегка дрогнули, и он почти незаметно улыбнулся.
— Сыму, мой день рождения седьмого дня восьмого лунного месяца.
Большинство детей в «Тяньчжисяо» были сиротами, поэтому мало кто из них знал, когда именно родился, и при вхождении в тайную организацию об этом специально не спрашивали, поэтому во всем «Тяньчжисяо» он был единственным, кто знал, что также соответствует критериям охоты. Ловя тех, кто родился с ним в один день, и наблюдая за их казнью, он каждый раз с трепетом задавался вопросом, не он ли тот, кого ищут верховный жрец вместе с «Тяньчжисяо».
Только вот у него не было способностей к общению с богами, и он даже не верил в их существование.
Терзаемый этими сомнениями, он все же смог собраться с силами и наконец сбежать из «Тяньчжисяо», уклонившись от многочисленных поисков и преследований по пути, и, в конце концов, вернуться в Великую Лян. Однако по прошествии пяти лет, когда Хэ Сыму предложила связать друг друга узами заклятия, его вдруг осенило. «Злобное божество», о котором говорил верховный жрец, на самом деле была Королевой Призраков.
Годы сомнений наконец разрешились, и человек, упомянутый в пророчестве, действительно был им.
Все те, кто трагически погиб у него на глазах, все они погибли вместо него.
В таком случае, он считал, что независимо от того, существует ли бог в этом мире и какова его воля, он должен сделать так, чтобы это пророчество сбылось.
Хэ Сыму понимала, что пытался сказать Дуань Сюй. Она взглянула на его лицо, погруженное в воспоминания, и подумала, что эта сцена кажется ей немного знакомой. Тогда она протянула руку и потрепала его по лицу, сказав:
— Очнись, кошмар закончился.
Точно так же, как он сделал с ней когда-то давно.
Глаза Дуань Сюя блеснули, и он спросил:
— Закончился ли?
— Закончился. Теперь ты связан со мной заклятием, и никто в этом мире больше не сможет заставить тебя пережить такой кошмар, я этого не допущу.
Хэ Сыму мягко рассмеялась, она подняла ложку и приветливо сказала:
— Открой рот, вот твое лекарство.
— ...
Дуань Сюй нахмурился, но затем на его лице снова появилась улыбка. Он иронично заметил:
— Так ведь и это часть кошмара.
— Я имела в виду, что ни один человек не сможет заставить тебя видеть кошмары. Я призрак, и на меня это не распространяется, — искрясь улыбкой, ответила Хэ Сыму.
Дуань Сюй сделал страдальческое лицо, зажал нос и выпил лекарство небольшими порциями.
На следующий день, когда Цзян Ай спросила Хэ Сыму, может ли она теперь рассказать Дуань Сюю о ее прошлом, Хэ Сыму, наконец, уступила и согласилась. Цзян Ай, всегда любившая понаблюдать за весельем, обрадовалась и тут же подбежала к Дуань Сюю, чтобы поболтать. От восхода солнца до наступления темноты Цзян Ай рассказывала ему о последних четырехстах годах, с того момента, как она пошла на банкет в честь рождения* Хэ Сыму и до смерти бывшего Короля Призраков, а также о том, как они работали вместе, чтобы подавить восстание.
Хэ Сыму рядом не было, однако, судя по потраченному времени, она и так предположила, что Цзян Ай, видимо, вытряхнула все дочиста. Она невольно ощутила, как в ее сознании снова всплывает «боль», которую она чувствовала, будучи человеком.
Еще через несколько дней, когда Дуань Сюй смог встать с постели и свободно передвигаться, Хэ Сыму отправила за ним.
В тот день погода была немного пасмурной — конец весны, начало лета, – и казалось, вот-вот хлынет сильный дождь. Хэ Сыму вывела его через задние двери дворца и привела на дальний склон горы Сюйшэн. Здесь, стоя спиной к городу Юйчжоу и лицом к миру живых, наконец-то можно было увидеть черные черепицы, беспрерывный поток снующих туда-сюда смертных и клубящийся дым.
На склоне за горой Сюйшэн среди зеленой травы выстроились в ряд двадцать два могильных холма. Без надгробий, то были лишь курганы. Рядом с каждой могилой было посажено дерево, причем каждое из этих двадцати двух деревьев было разных видов.
Хэ Сыму твердо стояла среди этих могил, она сказала Дуань Сюю:
— За последние четыреста лет у меня было двадцать два возлюбленных, это их могилы. В некоторых из них покоятся останки, в других — лишь погребенная одежда без тела. Большинство из них не знали, кто я на самом деле, и самое долгое время, что я была с ними, — это всего лишь двадцать лет.
Она похоронила прошлое между ними в этом призрачном городе, обращенном лицом к смертному миру.
Хэ Сыму указала на первую могилу, покрытую пышной зеленой травой, и сказала:
— Это был первый смертный, которого я полюбила еще до того, как не стало моего отца. В то время он следовал за мной, куда бы мы ни отправились, и никогда не отступал, даже узнав, кто я на самом деле. Его звали...
Тут голос Хэ Сыму оборвался. Ветер развевал ее длинные волосы и рукава, и она долго оставалась в таком состоянии, хмурясь и серьезно размышляя, прежде чем беспомощно произнесла:
— Я не помню. Раньше он мне очень нравился, но теперь я даже имени его не могу произнести вслух.
Дуань Сюй, не сводя глаз с Хэ Сыму, блеснул взглядом. Эта долгожительница, единственная, кто смог тронуть его сердце, была одета в ржаво-красное платье, цвет которого она даже не могла определить. Выражение ее лица было равнодушным и решительным, и он, казалось, уже знал, что она собирается сказать.
— Называй меня непостоянной, называй бесчувственной. Дуань Сюй, я всего лишь злобный призрак. Моя жизнь рассчитана на тысячелетия, и время сотрет все. Однажды я не вспомню даже твоего имени, не говоря уже о великолепном прошлом, которое останется за тобой, и воспоминаниях между нами. Мы с моими родителями были вместе днями и ночами напролет почти сотню лет, и недавно мне стало казаться, что их внешность в моей памяти немного размыта. А как долго сможешь оставаться со мной ты? Если ты, к несчастью, станешь злобным призраком, то не понравишься мне тем более. В конце концов, ты будешь лишь крошечной рябью на фоне моей тысячелетней жизни.
Дуань Сюй хотел что-то возразить, но прежде чем он успел заговорить, Хэ Сыму спросила его:
— Это тебя устроит?
Она была достаточно умна, чтобы понимать, что он не сможет произнести слово «устроит».
Дуань Сюй лишь пристально посмотрел ей в глаза, а Хэ Сыму улыбнулась, что показалось ему каким-то твердым и зловещим предзнаменованием в такую ненастную погоду.
— Кажется, я тебе очень серьезно нравлюсь, так что я вынуждена так же серьезно отвергнуть тебя. Лисенок Дуань, у тебя есть свои мечты, меньше чем за двадцать лет ты прожил слишком тяжкую жизнь, поэтому в будущем ты должен быть счастлив. Ты встретишь девушку, которая тебе понравится намного больше, женишься и заведешь детей, у тебя будет счастливая семья и близкие люди, на которых ты сможешь положиться. «Тяньчжисяо» были твоим кошмаром до двадцати лет, так что не позволяй мне становиться твоим кошмаром после двадцати.
Примечания:
1* 十指连心 (shízhǐ liánxīn) — пальцы связаны с сердцем; обр.: близость, привязанность, тесно связаны друг с другом
2* 满月酒 (mǎnyuèjiǔ) — праздник в честь новорожденного ребенка, которому исполнился месяц