Глава 29. Прошлое
Дуань Сюй громко рассмеялся, покачал головой, наконец принял удобную позу, прислонившись к кровати, и сказал:
— Месть? За что мне мстить? Мой наставник правда хорошо ко мне относился, как к хорошему оружию. Хотя я и не хотел быть оружием, но не до такой степени, чтобы ненавидеть его. Наставник из высшей знати хуцийцев, так что он не терпел даже малейшей глупости. В его глазах глупые хуцийцы были отбросами, а глупые люди из других племен просто не заслуживали жизни. Поэтому в «Тяньчжисяо» отбирались только те, кто обладает хорошей квалификацией, независимо от этнической принадлежности, но после вступления в «Тяньчжисяо» мы все должны были стать людьми бога Цана и поклясться посвятить себя ему до конца своих дней. Когда я бродяжничал на улицах, он намеренно развернулся, чтобы выбрать меня из кучи нищих и привезти во дворец, хотя его повозка изначально проехала мимо. Вероятно, у него было высокое мнение о моих природных качествах. Жизнь в «Тяньчжисяо»... жизнь там была гораздо комфортнее, чем на улицах, по крайней мере мне не нужно было беспокоиться о еде и одежде. Там также были жрецы, которые приходили к нам, чтобы зачитывать священные писания Цана, а мы должны были запоминать все, что касается бога Цана. У меня с детства была феноменальная память, поэтому еще до того, как оказаться в Даньчжи, я мог зачитать наизусть большую часть «Конфуцианского канона», хотя и не понимал его, и, конечно, я мог наизусть пересказать «Сказания Цана». Поэтому и наставник относился ко мне с большей благосклонностью. У него не было времени обучать сотни учеников на первом этапе, лишь после испытания, и боюсь, что он даже не смог узнать всех детей за семь лет. Однако иногда он приходил лично проверять мои домашние задания и даже разрешал мне изучать написанные им военные книги, обучал военной тактике. Я слышал, что у наставника не было сына, поэтому он относился ко мне как к единокровному ребенку.
Яркий утренний свет падал на лицо Дуань Сюя, он выглядел немного ленивым и описывал «Тяньчжисяо» спокойным тоном, будто это просто был интересный опыт, и в нем даже прослеживались какие-то эмоции.
Хэ Сыму неторопливо потягивала чай, сказав:
— Вот это сыновья почтительность к любящему отцу, что у тебя действительно хватило духу ослепить его и сбежать.
— У меня с ним принципиальные разногласия, но, конечно, я никогда не говорил ему об этом, а он не знал, — Дуань Сюй некоторое время молчал, но потом просто покачал головой и сказал с улыбкой: — Никто и никогда не должен питать иллюзий, что может изменить другого человека.
— Тогда чего именно ты хочешь, ввязываясь в эту битву? — спросила Хэ Сыму.
Дуань Сюй посмотрел на Хэ Сыму и невинно, с некоторой растерянностью моргнул:
— Я ведь уже говорил! Говорил много раз, что хочу вернуть семнадцать провинций к северу от реки Гуань.
Брови Хэ Сыму угрожающе нахмурились, и в тускло освещенной комнате внезапно воцарилась опасная атмосфера.
У Дуань Сюя был острый глаз, он тут же поднес палец ко лбу и серьезно сказал:
— Я только что сказал, что буду говорить правду. Клянусь, я говорю правду.
Хэ Сыму усмехнулась, не купившись на это:
— Когда ты только вошел в «Тяньчжисяо», боюсь, ты также поклялся, что будешь служить богу Цану до конца своей жизни?
— Но ведь я никогда не видел этого бога Цана? Естественно, что поклясться тому, в существовании чего ты не можешь быть уверен, не считается. Однако я вижу Ваше Высочество, и клятва, данная тебе, абсолютно правдива.
Тон Дуань Сюя был весьма праведным.
Однако он также знал, что таким ответом будет трудно убедить Хэ Сыму. Дуань Сюй сделал паузу и продолжил:
— Первые несколько месяцев после поступления в «Тяньчжисяо» были неплохими, ничего особенного не происходило, кроме необходимости притворяться, что веришь в бога, в которого я не верил. Через несколько месяцев мы начали по-настоящему тренироваться. Иными словами, мы начали убивать.
Улыбка в глазах Дуань Сюя погасла, его пальцы на коленях время от времени сжимались, и он отвел взгляд.
— Дети семи-восьми лет держали в руках мечи и ножи, некоторых ханьцев низкого происхождения, совершивших преступления, связали рядами и поставили на колени перед нами, и мы просто убивали одного за другим, целыми рядами. Сначала мы все были напуганы: кто-то плакал, кто-то создавал проблемы и не мог этого сделать. Позже ребенок, который плакал больше всех, был убит у нас на глазах. Остальных плачущих наказали, и тех, кто медлил, — тоже. Тогда все перестали создавать проблем. А еще позже, все к этому просто привыкли, — пальцы Дуань Сюя разжались. Пальцами, все еще покрытыми синяками и шрамами, он указал на свою грудь, медленно сказав: — И я тоже. Сначала я был напуган, но постепенно принял все это как должное. Позже, когда я убивал, у меня уже не было никаких чувств в сердце, убивая снова и снова, даже думал: «Как же я устал, и так болит рука, почему я до сих пор не закончил убивать? Если бы только они умерли все сразу».
Здесь повествование о «Тяньчжисяо» наконец-то сбросило свою легкомысленную оболочку, обнажив истинные и жестокие очертания.
Утренний свет струился, падая на частично прикрытую пологом кровать, и разделял свет и тьму у переносицы Дуань Сюя. Его глаза находились в темноте, а открытая кожа от подбородка до верхней части тела была бледной и ослепительно сияла на солнце.
Совсем как ощущения, которые он вызывает у людей, — смесь светлого и темного, двусмысленного и неясного.
— Вскоре мы, ученики одного выпуска стали тянуть жребий на поединок, и по результатам различных испытаний определялось качество нашего оружия на дуэли. В каждой дуэли один из нас должен был умереть. В то время мы не думали, что в этом есть что-то плохое, как будто делать все возможное, чтобы убить кого-то — самое нормальное занятие в мире. Победа в дуэли означала приближение к богу Цану, и подобные поединки продолжались вплоть до Испытания вслепую семь лет спустя. Так продолжалось около двух лет, пока в один день во время тренировки, как обычно, я отправился убивать преступников низкого происхождения. Обычно их связывали по рукам и ногам и затыкали рот кляпом, чтобы они не могли издать ни звука, но в тот день там был человек, чей рот не был запечатан должным образом. Тряпка, закрывавшая его рот, упала, когда я подошел к нему. Он смотрел на меня с трепетом. В тот день светило такое яркое солнце, и в солнечных лучах с неба до самого двора казни плавало так много пылинок. Похоже, он смирился со своей судьбой и с дрожью в голосе произнес: «Господин... сегодня такая хорошая погода... пожалуйста, будьте со мной полегче».
В утреннем свете уголки губ Дуань Сюя слегка приподнялись и, словно вспоминая бессвязную речь того человека, он медленно произнес:
— Тогда я взглянул на небо, солнце светило вовсю, листья шелестели на ветру, погода и правда стояла замечательная. Я словно очнулся от затянувшегося кошмара, трясясь от страха. Я подумал, что же я делаю? Почему я должен убивать этого человека? Почему этот человек должен умереть от моей руки? Мы убили так много людей, неужели они действительно совершили преступление? Почему... почему я никогда не задавался этими вопросами? Это ведь человек, тот, кто живет в этом мире, как и я, и он тоже любит хорошую погоду, однако я лишь подумал о том, что слишком устал, чтобы поднять руку и убить его.
Дуань Сюй тихонько вздохнул и с легкой улыбкой сказал:
— В тот момент я вдруг осознал, что превращаюсь в монстра. Даже если в конце концов я не погибну от руки одного из своих соучеников, какой смысл жить после этого монстром?
Место, где он находился, полно злобы и грязи, там его приручили до такой степени, что он потерял разум и сердце, рассудок и совесть — там он стал чудищем, стал оружием, и стоит только ему сделать еще один шаг вперед, и он будет обречен.
Он вынырнул из этого состояния прямо на краю обрыва.
Хэ Сыму после недолгого молчания спросила его:
— И что же тот человек, который заговорил с тобой? Что с ним стало потом?
На лице Дуань Сюя не было и тени испытаний и трудностей, и он даже слегка улыбнулся без особого веселья.
— Я все равно убил его. За моей спиной стояли старшие, и если бы я его не убил, то убили бы меня. После него на моих руках таким образом погибли еще восемьдесят три человека. Затем я начал выполнять задания, чтобы помочь королевскому двору Даньчжи, и чем больше я узнавал о происходящем, тем больше кровавых долгов оказывалось на моих руках.
Когда человек трезв, страх подобен личинкам на его костях.
Он обнаружил, что живет в Преисподней, однако люди, окружавшие его, были уверены, что живут на Небесах, и сбежать оттуда было невозможно.
Абсурдно то, что только он считал это место Преисподней.
В какой-то момент ему показалось, что он сходит с ума: если все идеи, вдалбливаемые ему «Тяньчжисяо», все эти истины были ложными, то как он мог быть уверен в том, что «Конфуцианский канон», который он прочитал в детстве, был правдивым? В каком мире он жил? Что было правдой, а что ложью, и какой истине он должен был следовать?
Ему было всего десять с небольшим, и он не знал, во что он превратится. Он знал, что становится отчужденным, что ему начинает нравиться убивать, что он жаждет насилия и ни в грош не ставит жизнь. Но он не знал, как снова стать человеком.
Стихи и сочинения, которые он заучивал наизусть, слова и предложения, о значении которых он не имел ни малейшего представления, теперь всплывали из глубин его памяти, разрывая друг друга с той лютой жестокостью, которую привили ему в «Тяньчжисяо».
Именно в этом разрыве он пытался собрать воедино то, каким, по его мнению, должен быть мир.
Ломая свои уже искривленные кости, срезая гниющую плоть, а после все еще продолжая прикидываться сломленным и ненормальным. Притворяясь более безразличным, чем кто-либо другой, более одержимым, более верующим — так он смог обмануть своего наставника и соучеников.
Он сковал дикого зверя в своем сердце и повторял себе снова и снова: «Приди в себя, приди в себя, ты не можешь стать монстром.
Однажды ты вернешься к солнечному свету, вернешь себе свое имя и будешь жить как достойный человек».
И так продолжалось семь лет, две тысячи пятьсот пятьдесят шесть дней и ночей.
— Когда я покидал «Тяньчжисяо», я поклялся, что верну однажды все семнадцать провинций и положу конец этому абсурду, творящемуся на северном побережье.
Хэ Сыму отложила чай, присела у кровати Дуань Сюя и протянула руку, чтобы прикоснуться к старым ранам разных оттенков на его теле, после чего подняла на него глаза.
В глазах молодого человека были спокойствие и умиротворение. Бездонный холодный пруд внезапно озарился, и стало видно немного глубокое дно пруда.
Хэ Сыму подумала, что, быть может, он хотел бы развязать веревки, стягивающие руки ханьцев, убрать ткань, набитую им в рот, позволить им встать и просто жить под солнцем. Хотел бы, чтобы никого и никогда больше не убивали подобным образом, словно скот.
Быть может, он также хотел бы, чтобы в мире никогда больше не было таких людей, как он, таких, как Пятнадцатый, который почти или же полностью потерял себя во лжи и убийствах.
Он пытался спасти те утерянные семнадцать провинций точно так же, как хотел бы спасти Семнадцатого, заточенного на долгие годы в «Тяньчжисяо».
Время летело, как скачущая лошадь, но оно также напоминало борьбу в воде, то погружаясь, то всплывая на поверхность.
В глазах Хэ Сыму не было жалости, только спокойствие:
— И как, ты справился? Теперь ты не оружие, а человек?
Ресницы Дуань Сюя дрогнули, в его всегда уверенной манере повествования появился редкий намек на неуверенность, и он улыбнулся:
— Должно быть, человек. Хотя и не совсем нормальный.
Хэ Сыму посмотрела ему в глаза, вдруг рассмеялась, а затем не очень-то нежно похлопала его по щеке. Задев рану на лице Дуань Сюя и услышав его недовольное шипение, Хэ Сыму сказала:
— Ты относился к себе как к предмету и рос, забивая, а потом латая себя. Кто бы мог подумать, что за столько лет, проведенных в такой невыносимой грязи, ты ни разу не собьешься с пути.
Дуань Сюй на мгновение растерялся, а затем сказал с мягкой улыбкой на губах:
— Вот как...
— Что считается нормальным, а что — ненормальным? Молодой генерал, маленький лисенок и тот, кто связан со мной заклинанием, для тебя самое нормальное — это прожить свою жизнь хорошо, прожить ее в этом мире, исполнить свое желание, а затем уйти на покой, не оставив за собой забот.
Дуань Сюй некоторое время молчал. Он придвинулся ближе к Хэ Сыму, высунув голову из тени полога кровати и позволив солнечному свету попасть ему в глаза.
Возможно, из-за этого яркого света его глаза слегка прищурились, окутанные тонким слоем влаги.
Он тихо спросил:
— Ты утешаешь меня?
— Нет, я и не думала утешать тебя или даже жалеть. Молодой генерал, я повидала много трагических судеб в Призрачной Книге, твоя на самом деле — пустяк. Так что можешь быть уверенным, что я говорю правду, — выражение лица Хэ Сыму было спокойным и решительным.
Дуань Сюй некоторое время смотрел на Хэ Сыму, и на миг ему показалось, что он увидел пронесшиеся за ее спиной долгие годы, затопившие его страдания, как полноводная река. Он вдруг улыбнулся, его брови и глаза изогнулись, сияя как море звезд.
Он протянул руку и ухватился ее за рукав, тряся его, словно прося пощады, и сказал:
— Спасибо тебе, Сыму.
Хэ Сыму, пока что проигнорировав его слащавое поведение, приподняла брови и переспросила:
— Сыму?
— Ваше Высочество, могу я называть тебя Сыму?
— Я старше тебя почти на четыреста лет, так что советую тебе хорошенько думать, прежде чем открывать рот.
— Мне очень сильно нравится... — слова Дуань Сюя оборвались.
Хэ Сыму спросила:
— Нравится что?
У него была красивая улыбка и прелестная юношеская внешность.
— Нравится твое имя. Я хочу, чтобы в обмен на одно из пяти чувств ты позволила мне называть тебя Сыму.