29
Дождь льет как из ведра. Джун куда-то тащит меня, и я натягиваю на голову твидовую куртку. Толку от этого немного. Вокруг ничего не видно, ноги скользят, но мы лезем куда-то вверх по небольшому подъему – и сквозь дождь я вижу… дом? сарай?
Джун тянет меня к этому строению. Честное слово, мне все равно, что там, лишь бы была крыша.
К счастью, дверь открыта (она такая старая, что, по-моему, вообще не способна запираться). И вот мы внутри и в темноте.
Одни.
Я очень хочу оставаться хладнокровным. Хочу сделать скучающее лицо, как Рози. Хочу принять беззаботный вид и сразу дать понять, что, хоть мы и угодили в самую тривиальную романтическую ситуацию – оказались в уединенном месте во время грозы, – мы просто… коллеги. Даже не друзья.
– Что это вообще такое? – спрашиваю я, оглядываясь и пытаясь отвлечься от мысли о том, что мы с Намом остались наедине.
Смотреть особо не на что. Мы в небольшой каменной хижине с соломенной крышей. Внутри ничего нет, кроме очага, полки с несколькими книжками, пары сложенных одеял и ОЧЕНЬ древней на вид бутылки с остатками янтарной жидкости.
– Это укрытие, – объясняет Джун, снимая кепку и ероша волосы. Он старается не смотреть на меня. – Их здесь в горах полно. Раньше тут жили пастухи, которые стерегли овец, а теперь ими пользуются туристы.
Домик, мягко говоря, небогат, но, наверное, когда ты плетешься по мокрым холмам, любое строение с четырьмя стенами и крышей покажется раем. Джун отходит от меня, чтобы развести огонь, я признаю, что всё не так плохо.
На полу лежит всего несколько поленьев, зато в изобилии есть брикеты торфа, и Джун наполняет ими очаг, разыскав под перевернутой кружкой на полке коробок спичек.
Огонь дико дымит, но в комнате быстро становится тепло. Джун с очень довольным видом отступает от камина, вытирая руки о джинсы.
– Три года в Ассоциации скаутов, – заявляет он.
– Неплохо, – признаю я, присев у огня и зачесывая волосы назад.
Подняв голову, я замечаю, что Джун смотрит на меня с каким-то странным выражением; перехватив мой взгляд, он откашливается, снова отходит и выглядывает за дверь.
Там дует ветер, и дождь льет почти горизонтально.
– Посидим здесь, пока не прояснится, – говорит он. – А потом я схожу пешком к Бэрд-хаусу, возьму машину или попрошу кого-нибудь отвезти меня сюда.
– Хм… я пойду с тобой, – отвечаю я, перебирая волосы.
Я в целом рад, что решил отрастить волосы, но прямо сейчас длинная грива(по сравнению с тем что было) кажется плохой идеей. Такими темпами я рискую проходить с мокрой головой до конца жизни.
– Тут довольно далеко, – предупреждает Джун, по-прежнему глядя за дверь и не вынимая руки из карманов.
Одну ногу он согнул в колене, и вид у него, как у шотландского фермера, который обозревает свои поля. Казалось бы, что в этом красивого? Но Нам отлично смотрится, и я, подавив вздох, вновь поворачиваюсь к очагу.
«Табу, – напоминаю я себе. – Это всего-навсего дорогой слуга, стопроцентно преданный интересам королевской семьи. Ты не желаешь иметь с ними ничего общего, а он – пожизненный обитатель мира богатых и знатных. Даже не думай о нем».
Возможно, если почаще это повторять, мое сердце перестанет отбивать бешеный ритм.
Я слышу, как у меня за спиной закрывается дверь; хотя снаружи ярятся ветер и дождь, в хижине становится намного тише. Мне жарко, и я не уверен, что виной тому дымный очаг, рядом с которым я сижу.
Джун подходит к груде одеял, сложенных у огня, берет одно и расправляет. Слава богу, из него не вылетает облако пыли и дохлых насекомых, однако моя радость кратковременна: Джун вдруг присаживается рядом и набрасывает одеяло мне на плечи.
– Ты замерзнешь, – говорит он, склонившись к моему уху.
Волосы облепляют ему лоб и кажутся темнее обычного от дождя и полумрака. С них срывается крупная капля и падает мне на руку.
Она не такая уж холодная, но я вздрагиваю и отодвигаюсь, запахивая на себе одеяло.
Нам поднимает голову. Его зеленые глаза совсем рядом.
«Колодки для обуви. Платки с монограммой. Он совершенно не похож на тебя».
Кашлянув, Джун выпрямляется и вновь вытирает руки о джинсы.
– Это ненадолго, – говорит он и указывает на дверь. – Дождь, я имею в виду. Летние грозы продолжаются всего несколько минут…
Джун опускает руки, нервно сгибая и разгибая пальцы. Он волнуется?…
И это еще более странно, чем мысль о том, что он очень милый. Поэтому я отворачиваюсь и смотрю на огонь, надеясь немного остыть.
Дождь продолжает лить, огонь потрескивает и дымит, и на мгновение мне кажется, что мы так и будем молча сидеть здесь, пока нас не найдут мертвыми, задохнувшимися под тяжестью смущения.
А потом Джун произносит:
– Дженни встречалась с моим братом. Омегой.
Изумленный, я живо поворачиваюсь к нему.
– Что?
Он вновь стоит у двери, с кепкой в руке, и похлопывает себя по бедру.
– Ты спросил, что было у нас с Дженни. Мы с ней договорились. Она встречалась с Намсуном, королева была к этому не готова, поэтому всё представили так, как будто Дженни встречалась со мной. Как будто мы…
Он смотрит в окно, продолжая похлопывать кепкой по изящному бедру.
– В любом случае всё уже кончено.
Повернувшись ко мне, Джун слегка наклоняет голову, как будто от взгляда свысока ему становится немного легче.
– Учти, я доверил тебе нечто очень серьезное.
– Я понимаю. И ценю твою откровенность.
Я не стану признаваться Джуну, что уже знаю о пристрастиях принцессы: ведь я не могу рассказать ему про Дженни и Лису. Поэтому я ерзаю на полу, подтыкая под себя одеяло, и говорю:
– Значит, ты не в первый раз играешь эту роль.
Нам, наморщив лоб, смотрит на меня.
– Ты уже и раньше это делал, – продолжаю я. – Изображал влюбленного по приказу из дворца.
В хижине полутемно, но, кажется, Джун краснеет, а затем с необычайным интересом принимается разглядываеть свои ботинки.
– Я же говорил, – произносит он. – Монтгомери – придворные. Мой прапрапрадедушка дрался на дуэли вместо прапрапрадедушки Юна. И получил шпагой в глаз.
Я содрогаюсь:
– Бр-р.
Джун вдруг улыбается, и я вновь вспоминаю, как ему идет улыбка. Его аристократическое лицо теряет жесткость и становится гораздо более приятным и добродушным. Почти что обычный парень.
– Иными словами, мне могли бы поручить нечто гораздо менее приятное, чем проводить время с красивыми омегами.
Я не буду краснеть.
Не буду.
Я отворачиваюсь, чтобы поворошить огонь железным прутом, который лежит возле очага.
– Ты хочешь сказать, что лучше я, чем шпага в глаз? – уточняю я, и Нам хихикает.
Это очень приятный звук, и я буквально чувствую, как он катится по моему позвоночнику. О господи, пусть дождь скорее закончится.
– Может быть, не лучше, но точно не хуже, – заверяет Джун, и я смотрю на него.
Зря.
Отрицать бесполезно. Джун не просто милый. Он НЕВЕРОЯТНО притягательный.
И он смотрит на меня каким-то странным взглядом, который я не могу расшифровать, да и не хочу – потому что – нет, нет, нет, сейчас мне совершенно не нужны сложности. И вообще, я скоро уезжаю. Зачем что-то начинать, если время вот-вот истечет?
Сбросив с себя чары, я встаю, растираю руки и спрашиваю:
– Зачем ты это делаешь? Семейные традиции требуют, чтобы ты прыгал через обруч по приказу из дворца?
Я жду, что Намджун обидится, но он просто прислоняется к стенке и вздыхает.
– Они платят за меня в школе, – отвечает он. – Я имею в виду, родители Юна. А в следующем году они оплатят мне обучение в Сент-Эндрюс.
Даже не знаю, что сказать. Я в курсе, что Джун предан Бэрдам – это очевидно, – но я полагал, что дело в дружбе, а не в деньгах.
– И не только, – продолжает Джун. – Помнишь квартиру в Эдинбурге? Это тоже за их счет. А еще в прошлом году у меня болела мама – сейчас она здорова, но тогда были сложности. Ей была нужна частная клиника, специалисты… и они оплатили все счета.
– Намджун, – негромко говорю я, и он смотрит на меня.
Всё это он сказал беспечным тоном, словно поделился какой-то незначительной информацией, но взгляд у него серьезный.
– Я просто хочу, чтоб ты понял, – произносит он. – Я обязан королевской семье всем. Всем.
Оттолкнувшись от стены, он бросает кепку на стул возле двери.
– Вот почему в тот первый вечер я вел себя по-свински.
– Честно говоря, ты почти всегда, сколько я тебя знаю, ведешь себя по-свински, – замечаю я, и он вновь слегка улыбается.
Волосы у него слегка подсохли и вьются, обретая насыщенный золотистый цвет, а на скулах играют тени.
– О да, – признает он. – И мне очень стыдно. Правда.
Сглотнув, я отмахиваюсь. Сейчас не время становиться друзьями. Когда я осознал, что он невероятно красив, когда идет дождь и горит очаг, и на целые мили вокруг нет ни души…
Но все-таки я не удерживаюсь.
– Ты тоже очень много сделал для Юна. Ты вытаскивал его из неприятностей. По возможности, конечно.
Джун кивает:
– Это нелегкая работа.
– Я просто хочу сказать – да, Бэрды много сделали для тебя. Но ты всегда возвращал долги.
Джун изучает мое лицо. И лучше бы он перестал: я чувствую, как у меня поджимаются пальцы на ногах, сердце так и скачет, а щеки горят.
– Спасибо, – негромко произносит он, а затем, наверное, чувствуя себя так же странно, как и я, садится у огня, взяв брошенное мной одеяло и устроив себе из него подстилку. Джун подтягивает колени к груди и обвивает их руками. Я опускаюсь рядом.
Но не слишком близко, конечно.
Мы сидим молча и смотрим на огонь, а потом я слегка откидываюсь назад, упершись руками в одеяло. И здесь в богом забытом месте, у огня, и окружённый ароматом латте я чувствую себя спокойно впервые за то лето.
– Думаешь, Джису заставила кого-нибудь прострелить нам покрышку?
Джун смеется и качает головой:
– Не исключаю. Старушка Джису – цепной пес режима.
– Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что ты хоть раз назвал ее старушкой в глаза.
– Нет. Предпочитаю, чтобы мой язык оставался у меня во рту, а не висел у нее на стенке.
Скрестив ноги, я поворачиваюсь к нему:
– Я тебе дам миллион долларов, если ты это сделаешь.
Нам смотрит на меня, склонив голову набок:
– Миллион?
– Ну или сколько у меня лежит дома в кошельке. Кажется, фунтов пять вашими странными деньгами.
– Знаешь что? – говорит Нам и тоже откидывается назад. – Я назову Джису старушкой, если ты пообещаешь выпить «Кубок Пимма». Залпом.
Я морщусь и высовываю язык:
– Фу.
И он вновь смеется, и я улыбаюсь в ответ, а затем опускаю глаза и понимаю, что наши руки почти соприкасаются.
Намджун прослеживает мой взгляд и перестает смеяться.
Это просто руки, которые лежат на одеяле. Его – изящные, с длинными пальцами, и мои – с облупленным лаком и колечком на мизинце.
Дождь утихает, но я всё еще слышу, как он слегка барабанит по крыше. Справа от меня потрескивает и дымит очаг. А еще я слышу звук собственного дыхания, которое немного учащается. Намджун вздыхает, и мы продолжаем разглядывать наши руки, между которыми крохотный промежуток…
Мы бывали ближе друг к другу. Например, на балу, когда мы танцевали, расстояние между нашими телами было намного меньше, чем теперь. Черт возьми, в парке я вообще сидел у него на коленях.
Но там всё делалось напоказ, а сейчас…
Сейчас всё по-настоящему.
Рука Джуна немного приближается, и наши мизинцы соприкасаются – и от одного легкого прикосновения по моему телу проскакивают искры.
Втянув воздух сквозь зубы, я тоже придвигаю руку ближе.
Дверь с грохотом распахивается, и мы с Джуном таким драматичным движением шарахаемся друг от друга, словно нас застали голыми. Нам даже издает какой-то странный звук, нечто вроде испуганного взвизга – я бы непременно поддразнил его за это, если бы сам не вскрикнул: «Ничего не было! Ничего не было!»
На пороге стоят Рози и Джин, по-прежнему в твидовых костюмах. Дождь капает с зонтика, который Джин держит над головой.
Он хмурится, а Рози смотрит то на меня, то на RM, скрестив руки на груди.
– Мы увидели вашу машину на обратном пути и догадались, что вы здесь, – говорит Джин, и Нам быстро кивает, вытирая ладони о штаны.
– Да-да, хорошо, что мы не забрались далеко.
Джин с улыбкой оглядывается.
– А здесь уютней, чем мне казалось, – произносит он. – Молодец, что развел огонь.
Откашлявшись – в десятитысячный раз за сегодня, – Нам поворачивается к очагу, берет кочергу и тушит пламя, засыпая дымящийся торф пеплом. Огонь гаснет, и одновременно пропадает всё обаяние этого места. Я поднимаюсь и подхожу к сестре, пытаясь выкинуть из головы последние несколько минут.
– Ты спасла нас! – говорю я бодро, и Че слегка прищуривается.
– Спасла или помешала? – негромко уточняет она.
Закатив глаза, я забираю сырую куртку и шагаю мимо Рози к машине Джина, в которой, слава богу, есть крыша.
Джун садится рядом. Мы не произносим ни слова, пока катим к Бэрд-хаусу.
И держим руки на коленях.