Решающая подпись
Ночь — будто живая, жадная, медленно пожирает меня с головы до ног. Воздух вязнет в горле, лёгкое головокружение едва смягчает дрожь внутри, а коктейль, который казался спасением, теперь лишь щекочет нервы, не справляясь с тремором рук, диким сердцебиением и тяжёлым, глухим страхом неизвестности.
Стук моих каблуков по пустому тротуару будто разносится эхом по всей улице — каждый звук громче предыдущего, как шаги в сторону пропасти. Но я сама выбрала этот путь. И назад дороги уже нет.
Железная дверь возвышается передо мной, холодная, будто пропитанная чужими тайнами. От прикосновения к ней по коже бегут мурашки. Прожимая звонок, я на миг закрываю глаза и почти шепчу себе: пусть это будет быстро... пусть не будет мучительно.
Дыхание сбивается. Ладони предательски скользкие, сердце будто бьётся в ушах, и я ловлю себя на мысли: почему именно я?
Щёлк.
Ленивый, почти насмешливый поворот замочной скважины. Дверь распахивается.
Передо мной — голый торс, в зубах тлеет сигарета. Свет уличных фонарей падает на бездонные, лишённые искры глаза, в которых не прочесть ни правды, ни лжи — лишь холодную пустоту.
Я на секунду ловлю себя на мысли, что всё это похоже на сцену из фильма, будто моя собственная романтизация. На секунду кажется, что страх отпускает. Но только на секунду.
— Слушай... — начинаю я, но Крис, даже не глядя на меня, оставляет дверь открытой и медленно уходит вглубь дома.
— Ну что ж... осталось только зайти, — бормочу я себе под нос и, перешагнув порог, чувствую, как за моей спиной тьма становится ещё плотнее.
Дом ничуть не изменился с последнего моего визита — всё такой же гнетущий, пустой, будто пропитанный недоверием и чужими секретами.
Крис сидит на диване, развалившись по-хозяйски. Сигарета в пальцах догорает, и густой дым стелется в воздухе, тяжелый, горький. Его взгляд упирается в меня, прямой и холодный, без единой эмоции.
Я быстро пересекаю комнату и сажусь напротив. Странное ощущение: не дежавю — а жесткая реальность, в которой я снова оказалась там, где не должна быть.
— В общем... я хочу работать на тебя. Пойми, мне нужны деньги, — слова слетают поспешно, будто я сама в них не верю.
— Деньги, — повторяет он глухо, затягиваясь. — И давно ты так в них нуждаешься? — его голос звучит ровно, но от этого только хуже: никакой насмешки, только холодный интерес.
— Я хочу съехать от брата. Стать независимой. Сам понимаешь, — я стараюсь говорить спокойно, пожимая плечами, будто это обычный разговор.
Крис выпускает дым и откидывается назад. В его взгляде нет ни капли сочувствия.
— Сестрёнка Уайта приходит ко мне... по своей воле. — Он произносит это медленно, будто пробуя слова на вкус. — И ради чего? Чтобы стать подстилкой?
Его голос грубый, режет, и я понимаю, что он не шутит и не пытается унизить ради игры. Он констатирует факт.
Я заставляю себя не дрогнуть и бросаю ему дерзкий взгляд.
— Мне всё равно. Деньги не пахнут, — произношу с ледяной усмешкой и откидываюсь на спинку, будто мне скучно.
Он гасит сигарету в пепельнице с резким стуком и наклоняется вперёд. Его глаза теперь ближе, тёмные, бездонные.
— Запомни, — говорит он низко, тяжело, — деньги не пахнут только для тех, у кого нет выбора. Для тебя этот выбор сделан. И назад дороги не будет.
Каждый его взгляд — как укол; каждое слово таит яд, будто он сам им напичкан до отказа и другим его хватит только на медленную агонию. Он тонет в этом отравленном спокойствии и, кажется, привык — иммунитет на лице у него выцарапан.
— Если я пришла к тебе сама, значит, я знаю, на что иду. Не читай мне нотации, я не ребёнок, — вырываю слова сквозь стиснутые зубы, креплюсь, чтобы не дрогнуть.
Он — мастер тихих прикосновений: пальцы ловко зацепились за мой подбородок, крутят голову как игрушечную куклу. Гребанный оценщик. Улыбка у него лёгкая, почти охотничья; в глазах мелькает искра, которой достаточно, чтобы понять — ему нравится, как всё идёт по его сценарию. Пусть думает так; пусть верит, что рулит.
— Лисичка, ты уже однажды сорвала очень крупную сделку... — его голос ледяной, а рука сжимает мою челюсть слишком крепко. — После такого о доверии и речи быть не может. Подведёшь — боюсь, твоё тело будут собирать по кусочкам.
Сердце уходит в пяты, руки трясутся, колени подгибаются: риск пахнет металлом и холодом. Но внутри — не просто страх. Это расчёт, холодная ярость и решимость, что всё, что он делает, только приближает момент расплаты. Я знаю, зачем пришла и на что подписываюсь; я сыграю эту партию до конца, даже если ставка — моя жизнь.
— Не подведу, — отрываю его руки от своего лица.
Он отходит и снова усаживается, как король на троне.
— Прежде чем подписывать договор, расскажу тебе правила. Чтобы потом не пришлось нянчиться, — холодно произносит он.
Я слышу его слова, вижу его игру, и понимаю: он недооценил то, что в этой игре у меня есть свой план. Пусть думает, что я товар. Пусть считает, что я беззащитна. Я жду момента, когда его уверенность треснет, как стекло. И когда это случится — он даже не успеет понять, кто именно его подловил.
— У тебя будет пробный выезд, — сказал он ровным, отрепетированным тоном, как будто заучил реплики до автоматизма. — Послезавтра — юбилей «Орион Холдинг», важные шишки, инвесторы, банкиры, люди с толстым кошельком. Нужны красивые девушки. И запомни сразу: это не подиум — ты не будешь просто ходить и улыбаться.
Я слышу каждое слово как приговор. Он выдает инструкции короткими, чёткими порциями, словно читает инструкцию к товару.
— Веди себя прилично. Мужчины любят застенчивых — пока доходит до того, что их возбуждает. В целом тебе не о чём думать: молчи, пока не спросят, не лезь в разговоры про их бизнес, не задавай вопросов, не проявляй инициативы.
Он перечисляет варианты: «групповые» — светские переговоры, фотозоны, бокалы шампанского; «индивидуальные» — отдельный номер, приватный стол, встречи после полуночи. Как только поступит заказ — пришлю адрес, номер и предпочтения заказчика. Все чётко: время, кодовое имя гостя, бюджет, «особые пожелания» — и ни слова о сострадании.
От мысли об этом во мне закипает злость — горячая, ядовитая. Почему он так легко говорит о продаже людей? Как будто это товар с биркой. Он даже не замечает, что слово «женщина» у него звучит как «продукт».
— У тебя будет псевдоним, — продолжил он, — не смей разглашать свои данные. Отныне ты —... (он усмехается) — просто шлюха. Никому не интересно, чем ты увлечена, где учишься или работаешь. Твоя личная жизнь — мусор. Делай, что прикажут. И помни — я зарплату держу.
Он рассказывает про оплату ровно, как бухгалтер: 60% тебе, остальное — мне. Подарки от клиентов — твои; крупные чеки и наличка — мои. Никаких «фантиков» в стиле «мы заботимся о безопасности» — только условия, расписанные по пунктам: время выхода, внешний вид, маскировка, два телефонных номера, смена паролей, «если что — молчишь».
Я сжимаю ладони до бела, в голове — смесь омерзения и расчёта: каждое его слово — удар, но оно же рисует карту, и я учусь читать по ней. Меня хотят превратить в товар — пусть. Но знайте: товар может быть бракованным, может ломать машины и подводить королей. Я слышу в себе не только страх; слышу хруст его уверенности под ногами. И это похоже на обещание.
— Я тебя услышала. Давай договор, — выдыхаю сквозь зубы, закатываю глаза и делаю жест рукой, будто приказываю ему поторопиться.
— Куда ты так спешишь? — его голос режет, холодный и насмешливый. — Это не игра. Одна ошибка — и твоё имя никто даже не вспомнит.
Он поднимается наверх, оставляя меня одну. В комнате душно, дышать тяжело. Мысли роятся: он ведь реально может меня убить... А если я не справлюсь? Если всё сорвётся? Чувство безысходности накрывает, и только одно ясно — назад дороги нет.
Крис возвращается с папкой и шлёпает её на стол.
— Можешь прочитать. Если что-то непонятно — спроси. Теперь я твой сутенёр, — ухмыляется, закуривая, будто подписывает контракт на поставку мебели, а не на мою жизнь.
На обложке имя: «Тесса Уайт».
Пальцы дрожат. Открываю — и мир рушится: фото, адреса, телефоны, мои данные до мельчайшей детали. С каждой страницей становится мерзко, будто меня раздели и поставили на витрину. И тут удар — Дерек. Чёрт побери, мой собственный брат замешан в этом дерьме. В глазах темнеет.
Добираюсь до договора: всё красиво, будто офисная работа. Часы, проценты, условия. Только одного нет — пункта об увольнении.
— А что, если я захочу уйти? — спрашиваю, голос дрожит, но я не опускаю глаза.
Он усмехается, выпускает дым в моё лицо.
— Как думаешь, а? Шлюха узнаёт клиентов, их номера, секреты, о которых обычным не положено знать. И вдруг решила уйти. Мне нужны проблемы? Нет. Здесь никто не увольняется. Они просто исчезают. Сама понимаешь, люди не вечны.
Он говорит так спокойно, будто речь о просроченном товаре. Для него женщины — просто расходный материал.
Я ставлю подпись. Рука дрожит, сердце рвётся, но выбора нет.
— Всё, — закрываю папку и отодвигаю её от себя.
— Отлично. Твой псевдоним — Лисичка.
Меня выворачивает. Это слово резануло сильнее ножа. В детстве так называл меня брат. Теперь оно стало клеймом.
— Мерзость, — срывается с губ быстрее пули.
Я встаю, поправляю одежду и направляюсь к выходу.
— Лисичка, — тянет он, смакуя. — Очень жду твоего карьерного роста. Так и хочется узнать, как стелится сестрёнка друга.
Впервые он смеётся. Смех тянется, гулкий, зловещий. От него мороз по коже, нервы рвутся.
Что-то щёлкает внутри. Я разворачиваюсь и бросаюсь к нему, замахиваюсь, чтобы влепить по его самодовольной роже. Но моя рука ловко перехвачена. Его пальцы сжимают так сильно, будто хотят раздавить кость.
Он рывком валит меня на диван, нависает сверху, и ледяная цепь на его шее касается моей кожи, обжигая холодом.
— Не забывай своё место, — его голос низкий, давящий.
Я встречаю его взгляд и усмехаюсь, срываясь в злость:
— А ты помни, что у лис бывает бешенство.
В голове вихрем проносятся все моменты с ним — его ледяная, почти ужасающая притягательность, жаркое дыхание, от которого мурашки бегут по коже, резкие, но выверенные прикосновения. Он не ласков — он отточен, словно создан, чтобы властвовать и ломать. Я ненавижу это до судорог, до дрожи в руках, но тело предательски тянется к нему, будто к огню.
Буду грешна — рядом с ним любая потеряет голову. И я не исключение.
Ненависть и желание переплетаются так туго, что уже невозможно различить, где одно кончается, а другое начинается. Сердце колотится так громко, что заглушает мысли.
Я смотрю на него, и во мне взрывается ярость, смешанная с жгучей страстью. Это он должен управлять мной, но в этот миг всё меняется. Я резко перехватываю его, сокращаю расстояние и, не дав ему опомниться, врезаюсь в его губы. Поцелуй выходит дерзким, почти жестоким — как вызов, как удар.
Инициатива теперь моя.
Его губы твёрдые, сухие, но в тот же миг поддаются моему натиску. Я вцепляюсь, жадно, словно хочу вырвать из него воздух, силу, саму власть, которой он привык давить меня. Поцелуй не сладкий — он дикий, яростный, с привкусом табака и злости.
Моё сердце бешено колотится, руки сами тянутся к его шее, цепляются за холодную цепь, которая мгновенно нагревается от моего прикосновения. Я не ищу нежности — я требую, я забираю, я крушу его спокойствие.
Он отвечает, но не так, как я ожидала: не властно, а настороженно, будто пытается понять — это игра или бунт. Его дыхание становится горячее, грубее, он отвечает на мой напор так, будто это бой без правил.
Наши зубы сталкиваются, губы горят, и в этом хаосе рождается что-то невозможное: ненависть и страсть сливаются воедино, делая меня ещё безрассуднее. Я не целую его — я кусаю, вгрызаюсь, словно хочу оставить на нём клеймо.
Что ж... перед смертью не надышишься.
Я резко отталкиваю его, и воздух рвётся от этого движения. Он поднимается, ошарашенный, будто я только что сломала ему игрушку. Я откидываю волосы назад, грудь горит, кровь в висках бьёт как барабан — он дышит тяжело, и это дыхание говорит громче любых слов: он хочет продолжения.
— Извини, — говорю медленно, смакуя каждую буковку, — продолжения не будет. В мой тариф не входит секс с начальником. А если и входит — оплата будет размером с твою жизнь, подонок.
Слово падает как гвоздь в крышку гроба. Он смотрит на меня — удивление, злость, что-то тёплое и животное — но уже поздно. Я рву коридором, ноги несут меня по знакомым стенам этого прогнившего дома, где ложь лежит в каждой трещине, где каждый шёпот пахнет изменой. Хочу быстрее уйти, чтобы воздух не утонул в его запахе табака и фальши.
Руки всё ещё дрожат. Почему я это сделала? Почему этот идиот разбудил во мне такой фонтан чувств — ненависть, желание, план? Нелепо, глупо, опасно — и чёрт возьми, очень желанно. Но сомнений нет: я не сбежала случайно. Я вышла в эту игру с картой в руке.
С каждым шагом решимость набирает вес: пусть они думают, что купили меня, что приклеили клеймо «Лисичка» — пусть. Я буду товаром лишь на виду. За кулисами — я режиссёр. Я выйду победителем, даже если мои руки будут испачканы в крови. И когда наступит час расплаты, он первым почувствует на горле вкус своих ошибок.