scarlet trail

Юнги лениво сползает с кровати, шлёпает губами спросонья и осматривается по сторонам.

Тело неприятно ломит, а сладкий привкус мороженного, которое ему разрешили съесть перед сном, уже не ощущается. Даже расстраивает. Юнги любит мороженное, может есть его вёдрами. Он даже уговаривал Чимина позволить есть его без разрешения. Конечно же, на это дом только посмеялся, но Юнги не отчаивается — он пытался. Сегодня опять тащиться на занятия, потому что ему не позволят второй день отлёживаться дома, а так хотелось бы.

Юнги прыгает в тёплые тапки, а когда поднимается с кровати, тащит за собой одеяло. По дороге до кухни заглядывает в каждую комнату, но нет, Чимин точно на работе. Может быть, прогулять? Юнги постукивает пальцем по кофемашине, заслушиваясь успокаивающим жужжанием. Было бы славно никуда не пойти, но Чимин вчера ясно дал понять, что беспричинные прогулы пора прекращать.

yoon: у меня попа болит, очень сильно...

Попытка не пытка.

daddy: Попа?

Юнги смеётся, качая ногами, сидя на стуле. Лучше бы сказал «голова», но «попа» звучит более убедительно. И всё равно, что порка была пару дней назад, болеть может и до сих пор, вот только ноет у него так слабо, что практически незаметно.

yoon: да, Господин. с самого утра.

daddy: Тогда я сейчас приеду и мы поедем в больницу.

Юнги быстро и резко становится не смешно.

yoon: это зачем?

Кажется, он сейчас вляпается... Чимин всегда с осторожностью относился к его здоровью и даже сессии проводил аккуратно, какими бы на первый взгляд разноплановыми и жёсткими они ни казались. Безопасность саба у доминанта на первом месте.

daddy: Шутить с таким нельзя. Если у тебя плохо заживают следы, они могут болеть, поэтому будет лучше, если их осмотрит врач.

Чимин правда за него беспокоится. Юнги, который хотел просто прогулять занятия сейчас состоит из выдержанного, концентрированного стыда. Опускает голову, прижимая подбородок и покрывается мириадам кусачих мурашек.

yoon: Господин, может она болит не так сильно?

daddy: Ты уверен? Я могу отпроситься и съездить с тобой в больницу.

Зад у него действительно болит, скорее ноет, поэтому это не смертельно и даже нормально.

yoon: уверен... Господин

daddy: Тогда на занятия?

Чимина не проведёшь. Это всегда было чем-то невозможным. Брать несовершеннолетнего сабмиссива — большая ответственность. Когда они познакомились, он в первую очередь поговорил с родителями Юнги по поводу их отношений, но те не увидели в этом ничего плохого.

yoon: да, Господин.

Конечно, родители не знают о том, что Юнги — сабмиссив, как и его увлечении темой. У матери, наверное, бы случился нервный тик, или она начала бы заикаться от таких новостей, а отец ещё долго пытался бы убедиться, что Чимин не маньяк какой-нибудь.

Юнги — брэт-саб. Он не может быть всегда послушным, он погружается в настоящий экстаз, когда Чимин властно ставит его на место, если, распоясавшись, саб начинает дерзить больше обычного, игриво закатывает глаза, не смотрит на доминанта, может ответить и напоследок показать язык. Юнги знает лимит, он его чувствует и видит в глазах Чимина, когда тому действительно становится неприятно, и не перебарщивает.

Но он трясётся от возбуждения, от желания, когда отказывается подчиняться, бросает немой вызов в их устоявшихся отношениях. И это возбуждение пробуждает предвкушение, что сладостью оседает на языке. Юнги готов в ту же секунду опуститься на колени, затеряться на дне тёмных глаз, смотрящих на него столь пристально. Чимин практически всегда щурится, когда пытается приструнить саба.

Юнги повезло. Повезло, что он смог найти человека, с которым его кинки могут найти покой, быть понятыми. Он доверяет Чимину настолько, что первый признался в своих чувствах. Их отношениям было три месяца, и Юнги, раздавленный домашними заданиями и контрольными, забрался на колени к Чимину и упал щекой на его горячую обнажённую грудь. Его голос сошёл на шёпот, он звучал тихо-тихо, и это: «Знаете, а я влюблён в вас...» было таким наивным и безрассудным...

Но Юнги хватило смелости сказать. Он не хотел ждать до старости, не хотел вообще ничего ждать, потому что молчание о чувствах вгоняло его в отчаяние. Его разламывало внутри на куски, и те крошились мелкими щепками в руки.

Юнги был свободен. Он выдохнул с облегчением, и невесомый поцелуй Чимина запомнился ему больше, чем все «до».

━✕━

Юнги кидает портфель на парту, быстро делает несколько снимков и отправляет их Чимину. Да, у них нет полного контроля, но сегодня нужно. Он ведь до последнего упирался, чтобы не идти на занятия, поэтому такой жест успокоит его доминанта и покажет, что он принадлежит ему. Это всегда успокаивает.

Юнги сабмиссив, каким бы брэтом он не был. Чимин может подчинить его одним лишь взглядом, и не потому что он доминант, не потому что в их отношениях есть правила, а потому что Юнги сам этого хочет и даёт. Потому что подчиняться Чимину — это его желание и выбор, который ставит всё в его жизни на свои места. Это успокаивает его, это звучит так, будто так всегда и должно быть.

Юнги — сабмиссив Чимина, и никак иначе.

Убаюкивающий тембр преподавателя вгоняет в сон. Хочется упасть лицом на парту и поскорее закрыть глаза, но Юнги клюёт носом и иногда растирает лицо руками, чтобы привести себя в чувство. Чимин должен забрать его вечером — это единственная радость, которая греет мысли.

Юнги не знает, как отсидит все занятия, но после первого урока он жуёт рис с курицей и думает о том, что у них с Чимином слишком давно не было сессий — может, неделю или две, и это расстраивает. Он уже начал разгуливать по дому в юбке, чтобы завлечь дома, но тот только хватает его за бока и усаживает к себе на колени, продолжая что-то печатать в ноутбуке, и просит подождать.

Юнги скоро совсем голый выйдет из своей комнаты, может, даже гольфы захватит и воспользуется всем своим умением соблазнения. Было бы славно. Чимин просит его подождать ещё пару дней, когда запускает руку под юбку и сжимает мягкий член, который моментально твердеет в крепкой руке.

И Юнги ждёт, потому что хочет подчиняться, но куда больше хочет услышать то заветное: «Сессия началась».

Но Юнги уже всё перепробовал, а Чимин будто оттягивает момент. Хочет испытать его на прочность? Заставить скулить? Умолять? Юнги к такому уже привык и ему это только в радость — показать своему доминанту, насколько нуждающимся он может быть.

Смотреть и ждать, дышать громко и позволить глазам говорить за себя. Мольба не всегда нуждается в словах, иногда хватает одного взгляда.

Как тогда, когда Юнги с позволения выпил немного вина после долгого учебного дня, подкрался к дому на цыпочках и обнял со спины, уткнувшись в пахнущую елью шею. У него внутри всё скрутило от желания, а пальцы затряслись, обжигаясь о тёплую оголённую кожу Чимина.

Его доминант, тот, кем он может восхищаться, несмотря на все свои выходки. Чимин ставит его на колени с каким-то благоговением и смотрит долго и пристально, пока сабмиссив в его ногах окончательно не растечётся бесформенной лужей. Его пухлые губы, которыми он вечно снисходительно усмехается, грубые пальцы, которые хватают его за загривок и утыкают носом в кожаные туфли, его шёпот, которым он каждый раз повторяет: «Bad baby, ты будешь наказан сегодня».

Юнги может быть покорным и хочет этого.

Догрызая обед, он вышвыривает коробочку из-под риса и долго пялится в дневное зимнее небо. От всех этих мыслей внутри растекается стыдное тепло. Главное, чтобы у него сейчас не встал... Иначе придётся несладко. Чимин его, конечно, поймёт, но с занятий не заберёт, даже подрочить в школьном туалете не позволит — антисанитария, все дела.

yoon: Господин, у нас маленькая проблема.

Юнги повержен. У него стоит так сильно, что яйца от напряжения словно вот-вот лопнут. Чёрт. Не стоило вообще думать о таком.

daddy: Что такое?

Юнги не из робких, поэтому отвечает сразу же.

yoon: у меня стоит и болит...

daddy: Чем ты там занимаешься? Ты вроде бы обедал.

yoon: думал о вас...

А сам тихо смеётся, утирая ладонью влажный след от снежинок, падающих на кожу снова и снова.

daddy: Потерпи до дома.

И Юнги терпит, стоически, насколько может, хотя каждый шаг до кабинета даётся ему с трудом. Школьная рубашка липнет к спине и становится невыносимым грузом, а брюки неприятно давят.

Сделав несколько фото на переднюю камеру, на которых наигранно грустное лицо, поджатые губы и влажные глаза, он отправляет их в свой блог, добавляет в описание несколько пёстрых смайликов со слезами и подписывает: «Господин так далеко от меня, а у меня стоит так сильно».

Он смеётся, потому что знает — Чимин это точно увидит, как и все другие посты, которые он делает ежедневно. Последней была фотографией нового ошейника из белой кожи, с мелким колокольчиком, который звенит при каждом резком движении. Звенит он часто, и этим можно заслушаться, но сейчас думать об этом — значит возбуждаться ещё больше, а у него и так в голове вместо уроков и записей в тетради непотребные мысли.

━✕━

Чимин всегда выглядит спокойным. Он опирается спиной на машину, прячет руки в карманах куртки и смотрит куда-то вдаль. Из-под лёгкой шапки выглядывают тёмные волосы, которые он тут же заправляет обратно. Юнги идёт медленно, потому что при виде расслабленного дома, снова издевательски усмехающегося, у него в горле встаёт ком.

— Как твоё возбуждение? — Чимин открывает дверь машины, пропуская Юнги вперёд.

Саб тихо мычит, пристёгиваясь.

— Болит, — куксится Юнги, отворачиваясь в сторону окна.

— Думал о всяких непотребствах? — подмечает Чимин, стягивая с саба шапку и кидая её в бардачок.

— О вас, — сдаётся Юнги. Он в своих желаниях очевидный, как и всегда, да и не скрывает их никогда.

— Приятно звучит, — Чимин опускает руку на бедро Юнги, аккуратно стискивая его. Что-то внутри сжимается, разнося по телу тёплую волну, член нещадно пульсирует.

— Господин... — тянет Юнги, вжимаясь спиной в сиденье. — Вы так давно не касались меня...

Звучит так, будто Юнги предали, оставили одного и теперь он сильно обижен, но это не так. Он умоляет взглядом, телом, которое вздрагивает, губами, которые шевелятся, но ничего не говорят.

Пожалуйста.

— Знаю, — выдыхает Чимин, смотрит с сожалением. Он ведь тоже соскучился по своему сабу.

Юнги хотелось бы думать, что да.

Но лучше проверить.

— Неужели вам не хочется, — начинает Юнги, пока Чимин выезжает на трассу, — чтобы я коснулся вас, чтобы я встал перед вами на колени, подполз к ногам и... — он затихает, опуская ладонь, на руку Чимина. — И вылизал ваши яйца.

На лице Чимина заметно играют мышцы. Он напрягается и только сильнее сжимает бедро Юнги, так, что тот только может лишь истошно выдохнуть.

— Потерпи до дома, — тихо просит Чимин. — Это приказ.

Юнги ухмыляется, проводя языком по губам. Он получил свою малую дозу и довольно откинулся назад.

— Молчу, молчу, — саб едва не смеётся. Если бы он был лишён уважения к своему доминанту, захлопал бы в ладоши от радости, что смог на секунду пошатнуть его сдержанность похабной фразой.

Но чем больше он пытался распалить Чимина, тем больше распалялся сам. Стоило зажмуриться, как он растворялся в тяжёлом запахе сладкого парфюма, вслушивался в тихое размеренное дыхание и сводил ноги, когда дом крепче сжимал его бедро сквозь плотные школьные брюки.

Их отношения можно назвать ошибкой, если бы Чимин сам не познакомился с родителями Юнги. Порочными, если бы не было взаимного резкого притяжения, и ужасными, если бы они не закрывали желания друг друга, будто были для этого созданы.

— Что сегодня проходили? — Чимин зевает. Выглядит уставшим, но не настолько, чтобы с ног валиться, просто взгляд расслаблен и плечи опущены.

Ответ «Не знаю», даже в шутку, остаётся неозвученным, как бы ни хотелось. Юнги вспоминает неразборчивое жужжание учителей, шелест тетрадей, стук ручек о стол и слова, которые не поймать — они то и дело ускользают.

Господин просил быть внимательным, но Юнги-то что? Он в любом случае закончит этот чёртов выпускной класс и поступит, куда-то обязательно поступит. А сейчас он в машине, рядом с мужчиной, которым хочется любоваться до урчания в животе и совершенно не думать о каких-то там контрольных, вычурных докладах и лабораторных, идею которых нужно было задавить в зародыше.

Юнги считает — это издевательство.

Чимин говорит: «Всё на пользу».

И спорить с ним невозможно, но Юнги это никогда не останавливало.

Он заноза.

Пёстрый и радостный, с вечной привычкой осветлять пряди через одну, брелоками на ремне, что при ходьбе постукивают друг о друга, и задиристым характером. До первой порки — это уже слова Чимина, и он в чём-то безукоризненно прав.

Но Юнги нравится. Он сабмиссив, может быть, самый прилипчивый из всех, неугомонный и напрашивающийся на волшебные звездюли, но сабмиссив.

━✕━

— Ты мог бы быть посдержаннее, — Чимин поднимает Юнги на руки сразу после того, как тот успевает скинуть ботинки, позволяя обхватить себя ногами. Разве с ним это возможно? Быть сдержанным, когда его буквально сбивает с ног один лишь небрежно брошенный взгляд.

— Это вы на меня так влияете, — оправдывается Юнги. — Вы себя видели вообще?

— Да вроде бы каждый день вижу.

— Вот! А теперь представьте, каково мне, маленькому нецелованному сабу, смотреть на вас каждое утро и ждать сессии...

Чимин на это только вскидывает бровь: «Ты серьёзно?».

Юнги уже губы уточкой вытянул в ожидании долгожданного «чмока», продолжая короткими ногтями вцепляться в крепкую спину дома, которая, несмотря на то, что спрятана под белой офисной рубашкой, всё равно выглядит внушительно в отражении зеркала, стоящего в прихожей.

Чимин его «чмокает» громко, оставляя сладкий привкус бальзама на языке, а Юнги мало, он тянется снова, чтобы уткнуться в пухлые губы своими и не выпускать ни на секунду.

— Я ваш сабмиссив, — шепчет Юнги с придыханием. — Ваш плохой мальчик.

Звучит так невинно, что Юнги сам в смятении отводит взгляд.

— Ты что, умеешь смущаться? — смеётся Чимин, пока несёт распалённого Юнги до дивана в гостиной, садится вместе с ним на руках и позволяет развести ноги в стороны, потому что член всё ещё стоит, потому что больно, когда его сдавливает жёсткая ткань брюк, которые хочется поскорее снять.

— Конечно, умею.

— Никогда бы не подумал, — Чимин сжимает его член, насколько получается — брюки мешают.

Юнги затихает, хватается за его руку, самовольничает, прижимая её к паху, и скулит. Ему это нужно, сейчас, он больше не в состоянии терпеть, ещё секунда — и из глаз брызнут слёзы, настолько он перевозбуждён, настолько отчаянно желает своего доминанта.

— Тише, — Чимин гладит его промеж ног, несильно давит указательным пальцем, но раздевать Юнги не спешит, хотя тот за секунду готов выпрыгнуть из надоедливых брюк.

— Господин, — едва открывая рот, шепчет Юнги. — Прошу.

Он извивается, соскальзывает с колен дома и заползает обратно. Скулит и тихо стонет, чуть ли не хныча, потому что живот тянет, а член требует внимания. Он сгибает ноги в коленях, разводя их в стороны, и прижимается спиной к груди Чимина. Тот укладывает подбородок на его плечо и едва ощутимо целует в щёку.

— У тебя хорошая выдержка, — Чимин делает вид, что не слышит мольбы. — Весь день в таком состоянии, не касаться себя, не иметь возможности попросить меня... На занятиях, возбуждённый и ждущий... Ты молодец.

В любой другой момент Юнги был бы благодарен за похвалу, он бы повторил это «Спасибо» несколько раз, но сейчас, когда его возбуждение нарастает с каждой секундой и не даёт трезво мыслить, он не может ухватить ни одно слово в голове.

Чимин помогает ему подняться, чтобы за руку довести до дверей комнаты, в которой Юнги каждый раз рассыпается, хнычет и скулит, которую он рад бы посещать каждый день, но доминант оставляет её на сладкое, когда они оба готовы. Стоит представить, что Господин сделает с ним сегодня, как всё тело тут же скручивает. Он останавливается и оборачивается, смотрит в глаза Чимину с улыбкой. Тот выглядит непринуждённым и даже усмехается.

— Жди меня там, прими душ, — дом невесомо целует его в лоб. Юнги вдыхает лёгкий запах парфюма, аромат дерева забивается в нос. Он опускает голову и проходит в дверь, которую за ним тут же закрывают.

Юнги готов запищать.

Он так ждёт Чимина.

━✕━

Господин в тонкой белой блузке, заправленной в чёрные брюки, становится для саба погибелью, когда заходит в комнату, где кроме двуспальной кровати с центра потолка свисают несколько верёвок, под ногами стелется мягкий ковёр, который Юнги щупает пальцами, подняв взгляд на дома. Он старается не смотреть с вызовом, но язвительную усмешку сдержать не может. Чимин держит руки в карманах брюк, постукивая ботинками по ковру, скользит взглядом по смиренно стоящему на коленях сабу и будто ждёт, когда тот окончательно разобьётся перед ним, когда с его губ стремительно начнут срываться мольбы, но Юнги ничего не может сказать, он вообще ничего не может. Воздух в комнате словно разряжен, иначе почему так сильно кружится голова и хочется ахнуть, когда Господин наклоняется к нему. Юнги разглядывает его оголённую, смуглую кожу, может даже различить паутину из синеватых вен.

Юнги размыкает до этого плотно сжатые губы, чтобы вдохнуть такой нужный кислород.

— Господин... — на выдохе тянет саб.

— Наше стоп-слово? — Чимин опускает ладонь на макушку Юнги, привычно горячую — тело Юнги накалено и раздразнено.

— Сладость... — в забвении шепчет Юнги, переворачивая руки, лежащие на коленях, ладонями вверх. Он готов безоговорочно.

— Правильно, — Чимин наклоняется ниже, касается губами вспотевшего лба и оставляет невесомый поцелуй, от которого Юнги тут же трепещет, трясётся, пригвоздив себя к месту. Он покорен, покорен для того, в чьих глазах власть выглядит так правильно, кому он готов безропотно подчиняться.

Юнги держит себя на месте, когда Чимин опускает на его глаза мягкую ленту, скользящую по коже, завязывает её на затылке, не забыв пробежаться пальцами по шее, спуститься к спине, прощупывая позвонки. Саб выгибается, выпрямляясь, смотрит прямо, пусть ничего и не видит, только слышит, как Господин обходит его, как стук туфель остаётся где-то вдалеке, словно он их снял. Он чувствует присутствие дома, даже когда тот не стоит рядом, запах его кожи и парфюма, и тянется вверх головой, будто хочет заглянуть в глаза, даже если не может. Юнги раскрывает рот, громко выдыхая, когда его поднимают за руку с колен. Ноги не гнутся, затекли, и как удаётся не упасть в руки Господина — загадка.

У Юнги стоит. Он облизывает губы, понимая, насколько развратно выглядит, что не может не нравиться Чимину. Он уверен, что ему нравится, видеть своего сабмиссива не в домашней одежде, вечно заискивающим и строптивым, а когда тот готов отдать власть над собой в самом непристойном виде.

Юнги вздрагивает, пытается найти ориентир, когда чувствует, как за его руки цепляют верёвки, когда те проходят под грудью, крепко обвязывая, стягивая кожу, но так правильно, излишне не натирая. Чимин давит ему на поясницу, когда вяжет новую петлю, а после Юнги теряется в пространстве, когда ноги отрываются от пола и он остаётся в свободном полёте, привязанным над полом. Он покачивается, крюки чуть скрипят и щёлкают. Руки вытянуты в стороны, ноги также, он привязан спиной к верху и совершенно беззащитен. Зажмурившись, он чувствует себя в полной власти, в полной чиминовой власти, а тот не спешит её показать. Верёвки врезаются в грудь, стягивают запястья и ноги, согнутые в коленях.

— Прекрасно, — тянет Господин, ведя рукой по спине саба, — ты выглядишь прекрасно.

Предвкушение, граничащее с трепетом, невесомо целует Юнги в макушку. Когда Чимин касается его члена крепкой ладонью, нанося что-то тёплое и густое, он реагирует сразу же, резко поднимая голову, и ахает, когда от кончика головки до мошонки расходится согревающее тепло. Оно усиливается с каждым движением руки, с каждым скользящим рваным касанием. Юнги не знает, как ещё держится, как не скулит и не умоляет остановиться, потому что когда движения ускоряются и он, болтающийся, привязанный, готов разбиться на сотни бессвязных мычаний и стонов. Член, и без того чувствительный от возбуждения, сейчас буквально горит, приятно и невыносимо одновременно. Чимин обхватывает его пальцами и сжимает, двигает рукой медленно, пока не начнут капать вязкие капли предэкулята, делая Юнги ещё более влажным и просящим, умоляющим.

Саб стискивает зубы и стонет с придыханием, рвано, нечеловечески, почти срываясь на вскрик. Господин всегда любил долгую сессию, уделяя внимание каждой практике, и сейчас он действует уже привычно, когда сжимает головку между пальцев и по комнате разносится первый громкий стон. Юнги шумно дышит, а грудная клетка ходит ходуном; капли пота стекающие по спине, щекочут и обжигают. Он становится мокрым за долю секунды, просящим, молящим, невозможно желающим, чтобы это не прекращалось. Господин заводит руку под его мошонку. Смазка нагревается с каждой секундой, когда смешивается с выделениями Юнги, а прохладный воздух, блуждающий по телу, создаёт контраст, от которого хочется снова и снова кричать, бессвязно и долго.

— Господин, — облизывая губы, скрипучим голосом тянет Юнги.

— Да? — Чимин отзывается сразу же и отдёргивает руку, которая на возбуждённом члене ощущалась так правильно.

Юнги скулит:

— Нет, пожалуйста!

— Наверное, ты такой невоспитанный потому, что твоя задница не занята, — предполагает Чимин. — Сейчас мы это исправим.

Юнги выбирает молчать, потому что знает — Чимин любит тишину, когда его ничего не отвлекает. Саб её тоже любит, чтобы раствориться и отдаться, как в последний раз, чтобы потом не было сил подняться с пола и оставалось только тянуться к доминанту, чтобы он помог подняться.

Чимин кладёт руку между ягодиц Юнги, погружает покрытой смазкой палец внутрь и медленно двигается, но останавливается, когда тело саба неестественно напрягается и его сжимают, не давая двигаться свободно.

— Расслабься, — тут же говорит Чимин. — Иначе у нас ничего не получится.

И саб пытается, хотя уже не может взять под контроль собственное тело, оно в руках доминанта полностью.

Холодная стеклянная пробка без сопротивления оказывается внутри Юнги, свесившего голову, вспотевшего и трясущегося, но полностью покорённого и ждущего. Юнги сжимает её, как только Чимин убирает руку, и резко откидывает голову назад, срываясь на очередной громкий стон.

— Хорошо, — Господин треплет его за затылок. — Ты молодец.

И Юнги усмехается, так как только может, но для Чимина это скорее выглядит как вызов — его сабу всегда мало. И он готов дать больше.

— Тридцать. Тридцать ударов я дам тебе, — Чимин щекочет его плетью, когда проводит ею по спине, скользит назад и давит на пробку так, что та, если бы могла, обязательно продвинулась бы дальше, но она только врезается в раздразненные стенки, чтобы Юнги окончательно потерялся во всхлипах и тихом обессиленном стоне. Он в немом восхищении от собственных ощущений, от беззащитности, от покорности его Господину, и совершенно этого не скрывает, улыбаясь, хотя мышцы лица уже сводит.

Первый удар приходится по спине, рвано и резко, будто соскальзывает, обжигает и терзает давно привыкшее к ним тело. Ещё один, и Юнги слышит, как Чимин громко выдыхает — его это возбуждает не меньше. Член дома в глотке саба сейчас бы смотрелся как нельзя кстати, но ему дарят ещё несколько ударов, быстрых и резких, звон от которых застревает в ушах. Юнги не может двигаться, но он всё равно выгибается так, позвонки трещат и скрипят.

Юнги от новой порции ударов пытается унять быстро бьющееся сердце, а кончить с каждой секундой хочется всё больше. В горле пересохло, поэтому он глотает слюну, но это не остаётся незамеченным.

Чимин оказывается перед ним, поднимает его голову за загривок и касается губ своими, холодным поцелуем затыкая его рот, пока вода стекает по языку в горло. Юнги глотает ещё и ещё, целует без зазрения совести, когда его перестают «поить», жадно впиваясь в мягкие губы. Это лучше, чем все те десять ударов, от которых всё тело колет и чешется.

— Bad baby, — роняет Господин, наконец развязывая его глаза. Юнги привыкает к свету не сразу, а после, задрав голову, проводит взглядом по Чимину, всё ещё одетому в блузку и брюки, заостряет внимание на ширинке и облизывается, будто просит, но ему не дают.

Господин обхватывает его член рукой, привязывает к нему крупную вибропулю, цепляя её на скотч. Сегодня Юнги точно будет спать как убитый. Мелкая вибрация измывается над и без того возбуждённым сабом, что готов закончить прямо сейчас, но становится едва различимой, почти неощутимой. Чёрт, это слишком! Юнги смаргивает проступившие слёзы.

— Пожалуйста, Господин, — и изламывает брови.

— Да, пожалуйста, малыш, — передразнивает его Чимин.

И наносит ещё один удар по спине, распалённой и раздражённой.

— Прошу, я... — Юнги всхлипывает, пытаясь сосредоточиться на вибрации, чтобы закончить, чтобы попытаться, но это замечают и отвешивают звонкую пощёчину, хватая его за растрёпанную челку.

— Нет, — выдыхает Господин прямо ему в лицо.

Юнги мог бы сказать стоп-слово, потому что держится из последних сил, на Господина старается не смотреть — запросто кончит только от одного его вида. Пуля, которая щекочет головку мелкой вибрацией, и пробка, плотно сидящая внутри него, тут совершенно ни при чём (только если совсем немного). Саб тянет руки вниз, скуля от врезающихся в кожу верёвок, и тихо скулит, зажмуриваясь. Пот, стекающий в глаза, чуть щиплет, а приоткрытый рот пересох, отчего он громко сглатывает. Стон звучит столь истошно и громко, что после него дерёт горло.

— Малыш, — Господин выливает остатки воды на его торс. Прохладно, но тело всё ещё полыхает, а сердце стучит так быстро, что дышать получается с трудом.

У Юнги виски пульсируют, и он поджимает пальцы на ногах, когда Господин касается пробки. Вот-вот искры из глаз посыплются, когда её толкают внутрь и снова вытаскивают, двигают рукой размашисто, а пуля продолжает вибрировать, и с члена стекают новые и новые густые капли прозрачной липкой смазки.

Выдержке Юнги можно позавидовать, но даже он срывается и качается где-то на грани, когда Господин вытаскивает мокрую пробку и прижимается пахом между его разведённых ног.

Чёрт.

Бренчание цепочек, стук туфель, дыхание Господина — всё это звучит так концентрированно и невозможно, но это единственное, за что саб ещё цепляется. Он хочет большего, хочет сведённых судорогой ног, забыться, забыть своё имя, чтобы зуб на зуб не попадал, а тело тряслось от желания.

Господин наклоняется над ним, прижимается к спине грудью, и ткань блузки щекочет чешущуюся после ударов спину. Юнги вскидывает голову и рычит, но тихо — это что-то между скулежом и криком. Дом над ним ощущается так правильно, но все размышления об этом заканчиваются, когда пробки касается что-то вибрирующее быстро и рвано. Это концентрируется в одной точке, пуская нервные импульсы по всему телу, так, что остаётся только вскрикнуть и просипеть что-то бессвязное.

Юнги влажный, ему бы сейчас в ледяной душ, но всё, что он может — это думать, насколько он жаждет быть под Господином всё свободное время, насколько его действия верные, что разламывают его до атомов и заставляют забыть обо всём. Если бы этот момент можно было растянуть, саб точно так бы и сделал.

Вибрация не утихает, напоминая о себе каждую секунду. Кажется, она пробивает всё тело, нет ни миллиметра, до куда она бы не доходила.

Господин никогда его не жалел, а Юнги не просит об этом — ему нравится быть разбитым, чуть живым, совершенно потерянным. Потому что перед ним, перед Чимином, хочется быть именно таким. Пока они здесь, он готов позволить собрать себя заново, насколько бы мокрым он ни был и как бы ни выскальзывал из рук. Его хватают за бока и сжимают, с силой продавливая кожу, оставляя яркие отметины пятерни, давят так, что утром они ещё напомнят о себе.

Юнги хотел бы попросить не останавливаться, но снова выходит только бормотание.

— Господин, — смахнув чёлку со лба, тянет Юнги, сбиваясь на кашель.

— Да? — слышится сверху.

— Я ваш грязный мальчик.

— По мне, — Чимин вытаскивает пробку, и на секунду ощущается пустота, — ты весьма чистый.

Юнги мог бы рассмеяться, потому что звучит это крайне весело и приятно одновременно, вот только голова совсем туго соображает. Да и «грязный мальчик» звучало вполне сносно, соблазнительно и местами провокационно. Чтобы стало совсем хорошо, осталось поспорить с Господином о том, что он всё-таки грязный, и показать язык. Было бы славно, если бы не одно «но». Сегодня и именно сейчас язвить не хочется, и не потому, что он болтается в воздухе, а вибропуля не затихает ни на секунду, не потому, что Господин прижимается к его спине и находится на опасно близком расстоянии. Просто во время сессий Юнги всегда такой — отдаёт себя без остатка.

Юнги охает, распахнув глаза, когда Господин развязывает его руки, позволяя опереться на себя, прижаться грудью к холодной блузке. Есть секунда, чтобы перевести дыхание. Ноги свести выходит с трудом, прежде чем его опускают на колени перед собой, полностью раздавленного, но всё ещё такого ждущего и желающего продолжения.

Смотреть на Господина снизу вверх всегда приятно, ловить на себе скользящий взгляд, наполненный толикой высокомерия. Юнги обожает это чувство. Но сейчас, когда член буквально истекает смазкой, которая смешивается с разогревающей, отчего он ещё больше вздрагивает, может только поджимать губы и смотреть куда-то сквозь. Внутри всё ещё пульсирует, сжимаясь и разжимаясь, и желание, чтобы его заняли хоть чем-нибудь, возрастает с каждой секундой.

Юнги мокрый настолько, что, кажется, выскользнет из рук, если его попытаться поднять.

Но и плевать.

Его ведёт от этого состояния. Он опускает голову, следом корпус и без задней мысли прижимается к ногам Господина.

— Bad baby... — снова тянет Чимин.

— Да, Господин? — игриво отзывается Юнги, поднимая взгляд на дома.

— Ты меня пачкаешь, — Господин ногой расталкивает колени саба в стороны и касается холодными пальцами головки. У Юнги от этого перед глазами вспыхивает, бликует, и он снова что-то мычит, стараясь потереться.

— Вам не нравится, Господин? — Юнги усмехается, облизываясь, будто голодный всё ещё.

Но кончит, скоро, совсем скоро, через секунду, если его член не перестанут трогать и гладить, рвано и с давлением.

Господин выглядит так, будто он может заставить скулить, особо ничего для этого не делая, и Юнги скулит, умоляет, хоть и не говорит н и ч е г о.

Сердце бьётся совершенно дико, так, что дышать получается с трудом, и Господину нужна всего секунда, чтобы сорвать с его губ мольбы, шипящие, несвязные, заикающиеся.

И это «Прошу, Господин!» звучит плаксиво, забито, но так искренне.

— Мне нравится, — властно тянет Чимин, наклоняясь, и треплет саба по макушке.

Он одетый, в отличии от Юнги, и это разбивает окончательно. Саб и так возбуждён от одного только его взгляда, а от мимолётного жеста и касания закатывает глаза и снова толкается членом, проезжаясь им по ступне.

Унизительно, но меж тем крышу сносит окончательно и бесповоротно.

Господин смотрит, сквозь чёлку, слегка прищурившись, и усмехается, но не останавливает, не делает ничего, и это ещё больше сводит с ума. Когда он облизывает припухшие губы, блестящие от пота и слюны можно разглядеть, как напрягаются мышцы рук под блузкой, подтянутый торс сквозь единственную расстёгнутую пуговицу, и взгляд, который никогда не меняется.

— Я очень хочу... — Юнги не выдерживает и говорит с придыханием, сквозь колючий сухой ком в горле.

— Знаю, — шепчет Господин, и снова позволяет толкнуться себе под ступню влажным членом.

— Можно мне кончить, Господин? — наконец выпаливает Юнги, смаргивая проступившие слёзы.

Господин молчит. Едва ли он делает это специально, просто играет, выжидает, когда саб перед ним разобьётся полностью, чтобы от него не осталось и грамма сознания.

— Ещё, — холодно чеканит Чимин, и убивает напрочь.

— Прошу, Господин! — Юнги срывается на мольбы, и это «Прошу» повторяет бесчисленное количество раз.

— Сейчас, — наконец благосклонно соглашается Господин, — давай.

Юнги кончает, захлёбываясь в собственном вскрике, резко отклоняясь назад, и едва не падает. Член пульсирует, пачкая белыми разводами чистый ковёр, и пару капель роняет рядом с ногами дома. Горячее дыхание обжигает губы, а вдохи становятся настолько громкими, чтоб саб глохнет в них.

Он разбит, но улыбка с лица не сходит ни на секунду. Чимин садится на корточки и позволяет уткнуться щекой в свою ладонь.

— Сессия окончена, — и треплет по волосам. — Пиздец ты хороший, мой мальчик.

━✕━

Юнги тянется за поцелуями, остывший после контрастного душа, прижимается к Чимину, лёжа на нём сверху, и обнимает крепче, когда в его губы впиваются резко и жадно, будто намереваясь сожрать, стискивают в объятиях до скрипа костей и не отпускают от себя ни на секунду.

— Спасибо, Господин, — уже пятый раз за вечер произносит Юнги, потому что после сессий его распирает от благодарности.

— Какой ты славный, когда кончишь, — Чимин гладит его по щеке, сжимая бок.

Что?

Он всегда славный, просто когда кончит, более покладистый, потому что на непослушание сил нет.

— Всегда, — дуется Юнги, не взаправду, но всё же.

— Всегда-всегда, — не спорит Чимин, укладывая его рядом.

От него пахнет спокойствием, как и всегда. Юнги с ним безопасно и можно быть самим собой, даже непослушным и резвым, показывающим язык, а потом падающим на колени и глядящим боязливым взглядом.

Всегда помогает. Юнги эта власть опьяняет получше всякого абсента, который он по глупости попробовал в клубе, а после врезался в колено Чимина, но, возможно, если бы не он, они бы никогда не познакомились.

Юнги вспоминает это с теплотой каждый раз, когда видит Господина и не может отвести взгляда.

— А вы любите меня как сабмиссива или как Юнги? — саб выводит пальцами узоры на чужом торсе, обводя каждую мышцу.

Чимин будто не сразу догоняет, а после смеётся громко, зажмурившись.

— Я люблю тебя всего, мой мальчик, не как сабмиссива или как Юнги, а всего, понимаешь? — Чимин касается его лица, поднимает голову за подбородок и смотрит в глаза. — Ты не только Юнги и не только сабмиссив. Ты — это ещё иногда непослушный мальчишка, весьма нерасторопный ученик, язвительный подросток и раскрытая, оголённая душа. И я люблю тебя всего.

Юнги довольно мычит. От слов Чимина у него в голове и на душе будто распускается спокойствие, которое он не променял бы ни на что. Любое предложение он бы обрубил сразу же, если бы у него при этом забрали человека, который дарит ему улыбку, объятия в руках которого ощущаются так правильно, что заснуть и расслабиться хочется моментально.

Юнги не нужен поводок или ошейник на шее, вечно душащий и напоминающий его место, чтобы знать и чувствовать, насколько быстро он может раствориться в Чимине.

Ему не нужен договор и правила, чтобы знать, чего от него хотят и ждут, потому что их желания совпадают, и это на редкость страшно. Временами Юнги не хочет думать, что было бы, если бы он никогда не встретил его.

У Юнги нет кинков и представлений о правильной теме — у него есть Чимин, с которым он может ощущать себя на своём месте и в своё время.

Есть доминант и человек, руку которого он сжимает до хруста.

Юнги не правильный и не неправильный сабмиссив, а Чимин — не правильный и не неправильный доминант.

Они просто есть друг у друга в эту секунду.

— Люблю тебя, — шмыгнув носом, шепчет Юнги.