Сломанные

Говорил пошлости шёпотом, чтобы я краснела. А потом «ты такая красивая, когда злишься», и я не знала, бить его или целовать.

Он снова был Гришей.

Моим.

Он носил меня на руках по квартире, прижимался спиной к холодильнику, будто это была сцена из плохого романтического фильма, но на деле один из самых интимных моментов. Целовал меня в шею, пока я резала овощи. А когда я злилась, что он отвлекает и мешает, шептал на ухо:

— Всё равно у тебя нож в руке. Такая опасная. Такая возбуждающая.

Я закатывала глаза, но смеялась. Он улыбался этим своей фирменной усмешкой, немного с вызовом, немного с нежностью. Мы снова были на одной волне.

Он гладил мои лопатки, пока я стояла под душем. Стирал пену с плеч, целуя затылок, и я почти забывала, как несколько дней назад чувствовала себя разорванной.

Теперь он был здесь.

Но ближе к вечеру что-то в нём изменилось. Его взгляд стал рассеянным, движения чуть застывшими, будто он притворялся, что всё в порядке, но внутри что-то шумело. Мы лежали на диване, он гладил моё бедро под пледом и шептал:

— Если бы ты знала, как я тебя хочу. Каждый день. Даже когда злюсь. Даже когда грущу.

— Ты звучишь так, будто у тебя шиза, — усмехнулась я.

Он на секунду замер. А потом уже другим тоном:

— А если бы я сказал, что с головой у меня не всё в порядке?

Я напряглась, перевернулась на бок, уткнувшись носом ему в ключицу.

— Я бы не испугалась. Но захотела бы знать.

Он провёл ладонью по моим волосам. Глубоко вздохнул.

— У меня... ПТСР, наверное. Или что-то типа того. Я не разбирался. Но иногда будто выключают свет. Паника, тревога, туман в голове. А иногда наоборот, холод. Как будто внутри ничего нет.

Я не перебивала. Только слушала.

— Когда был ребёнком, отец... Он часто кричал. Бил. А мать делала вид, что всё в порядке. Я научился прятать всё внутрь, улыбаться, вести себя идеально. Потому что так безопаснее.

Он затих. Глаза у него были открыты, но будто смотрели в прошлое.

— Знаешь, почему я боюсь тебя потерять?

— Почему?

— Потому что когда ты рядом у меня есть цвет. А если ты уйдёшь опять будет только серый. Я не знаю, как с ним жить. Я знаю, как выживать, но не как жить.

Слёзы подступили, но я сглотнула.

— Гриша, — прошептала я, — я не уйду. Даже если ты будешь весь разбитый и поломанный. Мы будем склеивать по кусочкам. Вместе.

Он не сказал «спасибо». Только прижал меня крепко-крепко, как будто я единственное, что не позволено потерять.

— Обещай, что если станет тяжело ты скажешь.

Он кивнул.

— Только если ты тоже пообещаешь. Не притворяться сильной. Я хочу видеть тебя всю. Не только ту, что шутит и сверкает глазами, но и ту, что боится, злится, плачет.

Мы лежали в темноте, и наши пальцы переплетались.

Никаких масок.

Никаких игр.

Только мы. Такие, какие есть.

И именно это было самым настоящим.