Сломанные

Он резко вздохнул и провёл рукой по лицу:

— Не в тебе дело.

Я горько усмехнулась:

— Конечно. Это же всегда так. «Не в тебе дело». Может, скажешь, что тебе надо время?

Он хотел ответить я это видела. Но не смог. Ни слова. Только плечи, сжавшиеся от напряжения, и губы, стиснутые до боли.

Я молчала секунду, две. Потом прошептала:

— Знаешь, что страшнее всего? Что ты был моим первым. И теперь я не знаю, как это должно быть. Но точно не так.

Он шагнул ко мне, хотел взять за руку я отдёрнулась. Сердце сжималось, дыхание рвалось.

— Милана, я боюсь, — сказал он глухо. — Я не должен был... Я боюсь, что это сломает тебя. Что ты проснёшься завтра и будешь ненавидеть меня.

— А знаешь, чего боюсь я? — я смотрела ему в глаза. — Что я проснусь завтра, а тебя уже не будет.

Тишина. Такая, что слышно было, как стрелка на духовке тикает.

Он не ушёл.

Но и не обнял. Не извинился. Не сказал ни «прости», ни «я всё исправлю».

Он просто остался стоять посреди кухни, как будто сам не знал, кем стал.

А я пошла в спальню. И не закрыла дверь. Надеялась.

Но он не зашёл.

⸻

Утром я проснулась от звона будильника. Подушка была холодной. Рядом — пусто.

На кухне — тихо. В ванной — тоже.

Он ушёл.

Я долго сидела в тишине, закутавшись в одеяло, и смотрела в никуда. А потом услышала звук двери.

— Милана? — голос дрогнул. — Ты не ушла?

Я вышла в коридор. Он стоял с пакетом еды и усталым лицом, будто не спал всю ночь.

— Я... ездил к родителям, — сказал он. — Они прилетели. Внезапно. С багажом, лицами как на похоронах и претензиями, будто я убил им собаку.

Я молчала.

— Они не знают, что ты живёшь со мной, — продолжил он. — И... лучше, если пока не узнают.

— Ты стыдишься меня?

— Нет, конечно, родная.. — он резко подошёл ближе. — Я горжусь тобой. Просто они... не такие. Всё, что не вписывается в их идеальную картинку должно быть вырезано. Я не хочу, чтобы они вырезали тебя из моей жизни.

— И ты хочешь, чтобы я временно съехала, — догадалась я.

Он кивнул. Тяжело. С болью.

— Это на пару дней. Я всё улажу. Клянусь. Просто если они придут сюда и увидят твои вещи, твои духи, наши фотографии они сожгут всё. И меня заоднр

Я долго смотрела на него. Слёзы подступали, но я их удержала.

— Хорошо, — сказала я. — Но только если ты пообещаешь, что вернёшь меня. Не вещи. Не фотки. А меня...

Он подошёл и обнял меня так крепко, как будто боялся, что я рассыплюсь.

— Я верну тебя, — шепнул он. — Всей.

⸻

Я переехала к себе. Комната показалась чужой. Слишком тихой. Слишком ровной. Никаких тапок на полу, кофты, брошенной на кресло, запаха его геля для душа.

Пусто.

Но он писал. Каждые пару часов. Аудио. Фото. Смешные гифки. «Ты скучаешь?», «Я смотрю на твою кофту. Становится теплее». «Пахну тобой это самое безопасное, что у меня есть».

А потом он приехал. Без звонка. Без предупреждения.

— Они уехали. — Он стоял на пороге, с цветами и шоколадкой. — Я выдержал. Не сказал ни слова о тебе. И чуть не умер от этого.

— Ты свободен?

— Нет, — улыбнулся он. — Я твой.

⸻

И с этого момента он стал другим. Или тем же, просто настоящим. Тонким. Тёплым. Нежным.

Он брал меня за руку, даже когда мы просто смотрели фильм. Гладил плечо, пока я засыпала. Целовал в висок, когда думал, что я не замечаю.

Говорил пошлости шёпотом, чтобы я краснела. А потом «ты такая красивая, когда злишься», и я не знала, бить его или целовать.

Он снова был Гришей.

Моим.