Сердце Ведьмы |Книга №1|

Стефан нëсся со скоростью света, рассекая ветер. Его наездница пинала его по бокам, дабы он ехал ещё быстрее, а сама она только и делала, что говорила: «Ну же! Быстрее! Давай!», при этом плача и швыркая носом. За ней следовала чëрнопëрая ворона, боясь упустить из виду. Они уже давно покинули царский двор и держали путь на другой конец города, где был построен эшафот. Конечно, было бы гораздо логичнее построить его в центре города, но, как правило, кровопролитные зрелища были разрешены не для всех глаз, поэтому было решено построить его где-нибудь подальше, например, недалеко от полиции – преступника как раз не надо далеко везти, чтобы свершить над ним правосудие. Ксуфирии «посчастливилось» уже там побывать, точнее, лицезреть сие зрелище, которое городские люди считают одним из способов поразвлечься. На самом же деле ничего в смертях людей задорного не было, но народу будто бы вбили в головы, что это действительно весело – наблюдать за процессом казни и тем, как жертвам этой сумасшедшей постановки отрезают конечности и головы. Казнь ведьм – это вообще отдельная тема, за которой ещё более интересней наблюдать людским глазам. Сначала ведьм пытают до потери сознания, а потом обливают святой водой, из-за которой они не только приходят в себя и неистово кричат, но и от их тел начинает исходить пар, после чего они превращаются в пепел. Это зрелище невыносимо для глаз колдунов, но незабываемо для людей.

Как только Ксуфирия представляла себе, что с наставницами сейчас могут делать, ей хотелось кричать и причитать, на чëм только белый свет стоит. Ей было дико больно. От страха потери близких сердце вырывалось из груди, а из-за моральной боли – останавливалось, словно стрелки поломанных часов. Больно не физически, а морально, и слышится треск стержня, который нельзя ни залатать, ни заменить. Мало того, что мороз и не отдышаться хорошенько, будучи на нëм, так ещё и паническая атака настигла еë, из-за которой началась одышка. В голове гудело, в ушах звенело, перед глазами была расплывчитая картина, кожа продрогла от холода, ведь девочка была без куртки, и эта боль в лëгких и сердце... Она не успеет их спасти, как бы не торопила Стефана и не пыталась приглушить боль мыслями о благополучном исходе.

Уже слышались крики и свисты, а также виднелось крупное скопление людей, что окружили эпицентр эшафота. Подъехав ближе, Фиру чуть ли не упала с коня, торопясь увидеть происходящее, возле которого столпились люди. Они окружили прямоугольную сцену – не театральную, а напоминающую выступ с лестницей с определëнной стороны, возле которой стояли два сторожа и не позволяли зрителям подняться на неë, вмешаться в процесс казни. На самой же сцене мог находиться лишь палач и его жертвы, а также орудия пыток и убийства.

К сцене Фиру не могла подобраться из-за толпы, и ей оставалось лишь с замиранием сердца отдалëнно наблюдать за представлением. Но всë же она так просто не стала мириться со своей бесполезностью и начала оббегать толпу в поисках путя к сцене. Вдруг послышался крик, показавшийся ей знакомым.

— Гриммилин, — прошептала имя кричавшей девочка, округлив глаза и отступая от толпы, дабы увидеть происходимое на сцене, но лучше бы она этого не видела. Гриммилин только что лишили правой руки, после чего отрубили на ней пальцы. Беловолосая отчаянно упала на колени.

— Ксуфирия? — окликнул еë кто-то со стороны, но она ничего вокруг себя не слышала, кроме беспорядочных криков, доносящихся со сцены. — Что с тобой? — к ней подошли поближе. — Фиру, тебе не хорошо?

— Вивьен, что случилось? Куда ты...

— Киширо, помоги! Это Ксуфирия, ей, кажется, плохо!

— Ч-что?

— Киширо, ну же, не стой, как истукан! Нужно увести еë подальше отсюда, иначе ей совсем плохо станет!

— З-зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем нам ей помогать?

— О чëм ты? Я тебя не понимаю.

— Брось еë! Она не заслуживает твоей доброты! Вспомни, что она сделала!

— Да о чëм ты, Киширо?

— Она тогда бросила тебя, и ты брось еë! Она могла тебе тогда помочь, но не помогла, а теперь посмотри, кто ты теперь! Из-за неë тебя уволили из таверны! Из-за неë ты стала такой! Я же тебе уже говорил, кто она на самом деле, на что она способна, но ты всё равно продолжаешь твердить, что она здесь не при чëм и винить еë не в чем! Была б моя воля, зарезал бы еë к чëртовой матери!

— Прекрати! Нас могут услышать!

— Да пусть слышат! Вон, как раз и эшафот близко! Может, мне сдать еë прямо сейчас? Только смертью она искупит свою вину перед тобою!

— Замолчи! Не смей этого делать!

— Почему, Вивьен?! Почему ты не питаешь ненависти к ней так же, как и я?!

— Пожалуйста, замолчи...

— ПОЧЕМУ?! ОТВЕТЬ ЖЕ!

«Все меня ненавидят... Все погибли, защищая меня... Сейчас же я слышу лишь шум, доносящийся из дерьмовых ртов людей... Я будто нахожусь на самом дне, полном грязи, вони и самобичевания... Я здесь не одна, вокруг полно людей, чьи взгляды направлены в мою сторону, но ни один меня не замечает... Чувствую себя грязным отребьем, абсолютно беспомощной тенью, неспособной никого спасти и никому помочь... Несмотря на это всё, я никогда не считала себя ничтожеством или жалким отродьем, ведь если буду считать себя такой, то буду выделяться, будто благодаря самобичеванию самооценка взлетает, а не падает... А кто же я сейчас? Могу ли я, потерявшая всë в один миг, выделить себя из сотни других людей плохим мнением о себе? — пропав в беспамятстве, рассуждала Ксуфирия, не слыша ничего и не видя никого вокруг. — Что за бред я понесла? Слабой самооценкой люди себя утешают, высокой – мотивируют».

— Да пусть сдохнет! — мальчишка пнул сидящую на земле девчонку в живот, и она упала на землю, скрючившись от боли.

— Хватит, Киширо! — удерживала младшего брата Вивьен, дабы остановить в нëм пылкое рвение убить эту ведьму, по чьей вине, по его мнению, его сестра стала «такой».

— П-почему крики... п-прекратились? — широко раскрыв глаза, жемчужновласка попыталась подняться, чтобы самостоятельно ответить себе на этот вопрос.

— Крики? — переспросила Вивьен, а потом резко обернулась к сцене. На ней стоял только палач в тканевой чëрной маске. — Но где те девочки, что он... — внезапно янтарноглазую осенило, и она в испуге взглянула на уже стоящую на ногах Ксуфирию. — Неужели они были...

— Н-наставницы, — еле слышно прошептала беловолосая, не сводя глаз со сцены. — Их уже...

— Фиру, — робко позвала еë Вивьен, всë ещё удерживая затихшего братца в объятиях. По щекам ведьмы потекли слëзы, капая с подбородка на холодный снег.

— Так тебе и надо, — злобно сказал Киширо, ухмыльнувшись уголком губ. — Другого ты и не заслуживаешь.

— Киширо!

— Нет, я это скажу! — высвободившись из хватки сестры, продолжил мальчишка. — Ты ничего другого не заслуживаешь, кроме как быть всеми брошенной и всеми забытой. Это твоë наказание за твой эгоизм и хладнокровие. Не побоюсь спросить: ты же не в первый раз кого-то теряешь, верно? — Ксуфирия посмотрела на него, поражаясь его проницательностью. — Как ты относишься к людям, так и они к тебе будут относиться, и неважно, кто это будет, незнакомец или близкий друг – все тебя бросят, и вскоре ты погрязнешь в отчаянии и одиночестве, сойдëшь с ума и умрëшь. Своей смертью ты и сумеешь загладить вину перед теми, кому причинила боль и от кого отвернулась. Пусть же будет всë именно так.

Слушая его, Фиру перестала плакать, перестала на миг слышать стуки слетевшего с катушек сердца, что вот-вот должно вырваться наружу и проткнуть ей грудную клетку, однако этого не произошло благодаря грубым, но правдоподобным словам Киширо, что ненавидел еë, презирал всей душой и жаждал еë смерти. Стоявшие перед ней люди, а также те, что всë это время стояли спиной к ней и наблюдали за очередной жертвой правосудия на сцене, – все они даже представить себе не могли, что в данный момент чувствовала девочка, потерявшая всë. Она больше не плакала, упала на колени и дрожащим взглядом смотрела на Вивьен и Киширо, что делали то же самое, что и она, только без дрожи, но с удивлением в глазах.

— Пойдëм, нам больше здесь делать нечего, — сказал мальчик, взяв сестру за руку и против еë воли уводя куда-то. Вивьен не стала сопротивляться, молча пошла вслед за ним, оглядываясь назад на несколько раз, всë ещё видя сидящую на снегу бывшую подругу.

— Почему же... — оперевшись на землю руками, бормотала себе под нос Ксуфирия, — я всю жизнь кого-то теряю и не могу спасти? К-кто меня проклял?

— Кар! — перед девчонкой сидела Хака, пытаясь добиться от неë внимания.

— Ты, что ли? — заплаканными глазами посмотрела на птицу она. Ворона лишь склонила голову на бок.

С неба посыпался снег. И без того до костей продрогшая от холода Ксуфирия наконец-то поднялась с земли. Толпа до сих пор окружала сцену, и никто из зрителей так и не обратил внимания на девчонку, кроме одного мальчика, что подбежал к ней, когда она, потирая локти от холода, направлялась к Стефану.

— Извините, тëтенька, а вам не холодно? — спросил он, показывая свои кривые молочные зубы. Фиру лишь окинула его бессмысленным взглядом. — Я могу вам дать плащ, если хотите.

— Тебе делать, что ли, нечего? — отведя взгляд, грубо спросила она. — С чего бы тебе беспокоиться о такой, как я?

— Но вам же холодно! Это же очевидно! — ответил он, доставая из-за пазухи накидку болотного цвета. — Возьмите!

Улыбнувшись, он любезно протянул ей этот элемент одежды. Фиру отказываться не стала, ведь это лучше, чем ходить по морозу в одних штанах, унтах и свитере.

— Спасибо, — вяло поблагодарила его она, и мальчик улыбнулся.

— Пожалуйста, — кивнул. — Ну, мне пора! Пока, тëтенька! Берегите себя!

«Наверняка он его у кого-то из толпы спëр, — пронеслось в еë голове, когда Фиру накинула на себя плащ. — Ворует и помогает бездомным? Ха, и, конечно же, он принял меня одной из них».

На секунду в голове промелькнула мысль о возвращении домой, но без наставниц тот лесной домик не может уже считаться еë домом. Их больше нет – значит, нет и дома. Только их присутствие делало эту захудалую постройку еë домом, в котором не только можно было поесть и поспать, но и быть в кругу близких – тех, кто принял еë в свою семью, позволив остаться у себя и жить вместе с ними. Но всё это в прошлом, и былое уже не вернуть и не исправить.

***

Звук стука в дверь пронëсся по всей комнате. Все это услышали, но никто не спешил открывать.

— Я отклою! — сказала блондинка с немного раздражëнным лицом. Подойдя к двери, она дëрнула за ручку и увидела гостя. — Суфи?!

— Что? Кто там пришëл? — не расслышала госпожа Элла.

— Э-э-э... Это Тида Эдика ищет! Я отведу еë к нему! — ответила она перед тем, как спешно закрыть за собой дверь и выйти. — Что ты тут делаешь? Тебе опасно здесь находиться!

— Почему? — не понимала девчонка.

— Ты не знаешь? Из-за тебя всю полицию на уши подняли! Она вместе с СПВ тебя ищет по всему голоду! Если тебя не найдут в течение нескольких дней, то и глажданские плинятся за твои поиски, обещав им за твою поимку не хилые деньги! — почти что на одном дыхании проговорила Ханна. — Тебе нужно бежать, и чем дальше – тем лучше.

— То есть все практически знают, кто я такая?

— Да, все знают, что ты ведьма, — тихо ответила блондинка.

— Так почему же ты покрываешь меня? — устало заглянула ей в глаза Ксуфирия.

— Дулочка! Я бы никогда так с тобой не обошлась, — ласково улыбнувшись, Ханна присела перед ней на корточки. — Ты стала мне как лодная, и кем же я буду, пледав лодного человека? По славнению с тобой я буду куда хуже, уж повель мне.

— Троих моих самых близких людей сегодня публично казнили, — призналась девочка, видя, как резко поменялось выражение лица девушки, — я осталась совсем одна, мне некуда идти, меня никто не ждëт... Я оказалась брошена всеми, кто окружал меня, и всё это произошло в один день, в одно мгновение... И после всего перенесëнного мною ты думаешь, что я могу взаимно ответить на твои чувства?

Фиру расплакалась, сжавшись от холода и боли в животе и спине, куда еë ударили со всей силы. Девушка смотрела на неë и не понимала, как такая маленькая девочка могла в один день так настрадаться. Просто она многое о ней не знала, многого не видела и даже представить себе не могла, что она могла перенести за ничтожные двенадцать лет жизни. Ханна всё ещё была привязана к ней, чувствовала с ней некое родство и проявляла к ней материнскую любовь, но, к сожалению, Ксуфирия никогда не ответит на еë чувства взаимностью, никогда.

— Суфи, не плачь, плошу, — прошептала блондинка, притянув к себе еë и обняв, пытаясь утешить. — Я не в силах пледставить, что тебе только довелось пеленести, плизнаю, но знай, я ни за что на свете не пломеняю тебя, не выдам...

— Прости меня, прости, Ханна, — плача, извинялась беловолосая, уткнувшись носом ей в плечо, — прости, пожалуйста...

Больше никто из них не сказал и слова. Они обе молчали, обе плакали и извинялись друг перед другом в мыслях, трясясь от всхлипов и холода. Обнимаясь, они грели друг друга теплом своих тел, но этого было недостаточно, чтобы не чувствовать холод, накрывший этот город. Но стоя так в обнимку, они наконец-то ощутили в друг друге эту невидимую нить, связавшую их души в крепкий узел, что был не по зубам даже самым острым топорам. Эту связь нельзя описать, лишь только прочувствовать душой.

— Убегай, иначе нас увидет охлана – и у обоих будут плоблемы, — выпустив девчонку из объятий и вытирая тëплые слëзы на девичьих щеках, сказала Ханна.

— А ты вернëшь мне куртку? — задала нежданный вопрос Фири, грустно смотря на девушку.

— Ты еë забыла? — Ксуфирия кивнула. — Ох, холошо, подожди здесь.

Поднявшись, Ханна зашла обратно в помещение, незаметно от арагисы взяла белую куртку с вешалки и вышла на порог, дабы отдать вещь жемчужновласке, но от неë остались лишь следы на свежевыпадшем снегу. Девочка по кличке Суфи исчезла так же, как и появилась в жизни Ханны.