Часть 9.
-К-кто вы черт подери?! – Голос принадлежавший еще одному мальчишке, преступившему порог каменных колонн, дрогнул, переходя на дикий вопль. – Что вы тут делаете?!
Карамацу и Осомацу мгновенно подняли на возвышающегося над ними мальчика в фиолетовой рубашке. Он выглядел довольно неряшливо: его волосы непослушно лежали на голове, словно ему в лицо дул ураганный ветер, его круги под глазами обрамляли его глаза, делая их визуальнее чуть больше, обкусанные до кровавых болячек губы, искривились в неподдельном ужасе. Он отпрянул от кустарника прочь.
Сзади был посажен почти идентичный тому кустарнику, под которым прятались Кара и Осо, мальчик наступив на сзади расположенный куст, замахал руками словно попытался взлететь, свалился за куст с глухим, тяжелым звуком.
Из-за куста раздался грубый рев: казалось что он сейчас начнет рвать и метать, а первое, с чего он начнет, это с прячущихся ребят.
Те вышли из своего столь надёжного укрытия и остановившись напротив куста, неуверенно заглянули за него.
Осомацу еле сдерживал так и норовившую появиться улыбку на его лице. Прикусив зубами язык до пронзительной боли, улыбка все же предательски всплыла. Рот растянулся в ехидной улыбке. Он мгновенно отвернулся в стороны, покашливая в кулак, делая вид, что осматривал местность, обдумывая свой путь дальше. Спустя пару секунд, раздался приглушенный смешок.
Лежащий на земле мальчишка с задранными ногами, зацепившимися черными спортивными штанами за торчащие на тоненьких стволах шипами для самозащиты, все же не смогли защитить себя полностью: половина кустарника скрылась за спиной мальчишки.
Его лицо было перекошено от злобы. В его глазах пылало пламя ярости и гнева на напугавших его мальчишек. Внутри него бушевал целый ураган злобы, готовый вот-вот вырваться наружу через крик. Рядом с кустом прорастали деревья, переплетающие в живую арку, обрамляющие дорогу ведущую до фасада здания: во время своего пируэта, он яростно махая руками, задел часть дерева. Помимо горящей и щиплющей боли из-за содранной кожи на руке об острые ветки деревьев, мальчика лежа на холодной, проросшей лесной подстилке земле, скрестил руки на груди. В качестве обиды от потревоженного мальчиком спокойное времяпрепровождения, дерево наградило несколькими падающими, парящими листьями, нежно ложившиеся ему на лицо. Сдув подарок природы, тот тяжело кашлянул.
-М-мы не хотели. – почти шепотом отозвался Карамацу, протягивая ему свою руку. Его рука оказалась слишком близко к шипам кустарника: когда он схватившись за протянутую ему руку и дернул на себя, рука Кары поцарапалась о прорастающие шипы. Жмурясь от боли помогая упавшему по его вине, сжал вторую руку в кулак, дабы отвлечься от боли. Один из шипов без особых трудностей пробил преграду в виде кожи на руке, глубоко вонзаясь в руку носителя синей толстовки. Боль стала острой и невыносимой. Карамацу взвыл и разжал руку в неподходящий момент.
Мальчик в фиолетовой рубашке отпрянул назад, снова падая на землю, лишь в этот раз он успевает подставить одну руку на землю и облокотиться о неё, чтобы снова не развалиться на мокрой, пахнущей влажностью и сыростью земле. Сквозь живую изгородь, Осомацу проделал маленькую щелочку меж тонких стволов деревьев, пройдя сквозь неё, он помог подняться упавшему, молясь внутри себя, чтобы доктор был в этот момент где-то в доме, занятой, и не стоял напротив окна, наблюдая за их устроенным безобразием в саду. Мальчик что-то тихо буркнул себе под нос, но Осомацу понял, что тот поблагодарил его.
Тихое невольное: «спасибо», было довольно милым, хоть его внешний вид внушал ужас и некую панику. Было ясно одно: он не привык благодарить.
Карамацу разглядывал свою руку. В коже был вонзен острый шип кустарника, торчащий оттуда, словно в ствол дерева вбили колышек, по которому должен по капельке вытекать сок в банку. По шипу каплями стекала кровь, поблескивая словно алые бусинки на лучах яркого солнца. Шип был вонзен довольно глубоко, чтобы просто так его вытащить. Пришлось постараться, чтобы извлечь его из кожи.
На коже остался маленький но неприятный порез, в виде довольно глубокой раны.
Мальчик демонстративно стряхнул с себя грязь, показывая по чьей вине он упал и угодил за куст и ко всей прелести ободрал руку. Его лицо было не из приятных вещей, на которые Карамацу с охотой смотрел. Он отвел глаза в сторону: ему было очень стыдно.
-П-Прости. – вымолвил он, вытирая пробирающиеся капельки крови из места, где был вонзен шип, растирая по всей руке.
-Не стоит помогать, если не можешь. – сквозь зубы огрызнулся мальчик, пристально уставившись, смотря ему в глаза. Его глаза стали поблескивать на лучах солнца, от навернувшихся капелек слез.
-Ладно, ты как хочешь, а я вылезаю отсюда, снова на дорогу.
Осомацу снова пролез под самодельной выбоиной в живой изгороди меж стволами деревьев. Вернувшись обратным путем, как только его нога коснулась гравийной дороги, за его спиной раздался шаркающий звук: словно кто-то схватился за ветки деревьев и стал ими рьяно трясти из стороны в сторону. Через доли секунды за его спиной раздался заключительный скрежет среди этой какофонии звуков. Самодельная дыра пропала, она просто затянулась. Стволы деревьев снова стояли довольно плотно друг к другу, ветви деревьев намертво обхватывали друг друга, воздвигая прочный каркас.
Ребята обменявшись озабоченными взглядами друг с другом, попытались вытащить мальчишку в фиолетовом снова через этот тернистый куст. По причине которого тот благополучно свалился на землю.
Протиснувшись меж каменной стеной и колючим и тернистым кустом, он слегка разорвав штаны о шипы, оказался снова на главной дороге, ведущую прямиком в глубь сада, в сторону фасада.
Мальчик снова нелепо и по-детски, в его собственной манере, неразборчиво пролепетал себе под нос слова благодарности которые в его голове звучали куда громче и увереннее.
Ребята пошли в сторону фасада дома.
-Какого черта, вы там оба прятались? – поинтересовался мальчик, пиная лежащий на пути отличающийся размерами камень на гравийной дороге. По кривой дуге камень отлетает и врезается с глухим звуком в один из стволов деревьев. Сквозь маленькие щелки живой изгороди, обрамлявшие часть дороги к дому, пробивались яркие, солнечные лучи.
Ребята переглянулись друг с другом: они не знали как и что ответить. Почему прятались? Потому что испугались. Кого? Его. Скажет ли кто-то из них мальчишке о том, что причиной их игры в прятки стал именно он? Вряд ли.
Осомацу нарочито засмеялся и потер нос:
-Какая уж разница? Думаю, мы сами были не уверены. Кстати говоря, я – Осомацу, а это – Карамацу, - мальчишка кивнул в сторону рядом идущего Карамацу. Взгляд мальчики проследил за кивком Осомацу. Их глаза встретились буквально на долю секунды, но для Кары эта доля протянулась словно вечность. Карамацу мельком разглядел танцующие огоньки неприязни в глазах новенького. Они вспыхнули как раз в тот самый момент, когда их глаза встретились. Меж двумя, совершенно не знакомыми мальчишками, незаметно для обоих, наросла неприязнь друг к другу.
Может быть, ему показалось? Луч солнца отразился в его глазах, показавшись для него – огоньком обиды и неприязни к нему?
Карамацу замедлил шаг и уже тянулся прямиком позади мальчиков в красном и фиолетовом. На его щеках проступила нездоровая белизна от страха и непроходимого тремора. – а тебя как зовут?
-Ичимацу, - в голосе мальчишки сквозило неприкрытым отвращением к тому, кто шел позади них.
В приюте, Ичимацу всегда мечтал о, так называемой, собственной груше. Грушей у них назывались все те, которые терпели издевательства над сильными, при этом совершенно замалчивали все то, что они терпят. Но после того, как воспитатели просекли о существовании, так называемых, груш, они мгновенно оказывались в кабинете директора приюта. Помимо нравоучений и длинных, скучных лекций о правах и запретах, о том что можно и нельзя: попавшиеся на глаза воспитателям, дети, были под строжайшим наблюдением и, зачастую, вовсе лишались половины того, чего именно они имели: в виде игрушек и развлечений, урезанного времени на свободное время проведения и для них обычно вводился комендантский час.
У Ичимацу было много знакомых из приюта, которые так или иначе подходили на роль тех самых пресловутых груш. Но единственное, что перечеркивало все и заставляло эти идеи теряться где-то на задворках своего рассудка – это сам приют. У стен появились своеобразные уши и глаза, воспитатели вглядывались в твои глаза как никогда раньше, а развешенные камеры под потолками освещавшие все углы этого места, угнетали и заставляли чувствовать не в себе.
Чувство постоянной слежки, постоянного наблюдения за твоими действиями, оценивания их, вот, что действительно было сложно принять.
И сейчас, он встретил того, кто плелся позади него, полностью подходящий по всем его параметрам. И никто за ним не следит. Никто не станет читать ему нравоучения или что-то подобное. Никто не сделает никаких замечаний. Ичимацу старался откинуть эти налетевшие мысли, как на ясном небе нахлынувшие темные, беспросветный тучи.
От столь сильного, пробравшего волнения, в животе мальчика что-то начало скоблиться и бурлить.
Выйдя из-под живым, тенистым навесом, мальчишкам открылся необычный вид на дом. Над ними возвышался огромный старый особняк: теперь полностью представший перед их глазами. Не на фотографиях, не на каких-то кусках старых фото-карточек, а живой, скрипучий от порывов ветров дом.
От открывшегося вида на дом, в котором должны были проходить съемки его нового сеткома, Карамацу захлебнулся собственным же вдохом. Дом выглядел куда больше, чем на той же присланной фотографии. Намного иначе.
Ребята завороженно разглядывали неровную покатую крышу и множество стрельчатых окон, изящные каменные арки, украшенные узором из стеблей и листьев, поблескивающие окна, которые на фоне темных каменных стен сияли точно лед, башенки по краям внутренних галерей напоминавшие кремовые верхушки на взбитом десерте, и главную остроконечную башню, казалось, выходившую прямо из сердца этой гранитной громадины.
Придя в себя после ошеломляющего открывшегося вида на дом, Ичимацу слегка помотав головой, посмотрел на рядом стоящих его двух копий. Чем дольше он смотрел на них, тем сильнее убеждался в том, что они являются лишь плодом его воображения. Ичимацу все это время был абсолютно один: споткнулся и упал, говорил и рассуждал – лишь сам с собой. Но теперь он узнал что-то новое о своих видениях – они тоже могут получать увечья и даже истекать кровью. Для него это было что-то новое.
-Смотрите, - протянул Осомацу выводя своим гулким голосом Карамацу из транса, будучи заворожённым от столь необычайного открывшегося вида на особняк Гринклифф. – предлагаю перевести дыхание на той каменной скамейке рядом с фасадом. Рано или поздно все равно кто-то да выйдет, так ведь? – хоть его голос звучал бодро, мальчишка сильно нервничал, словно пытался успокоить и без того не особо волнующихся друзей. Только, их ли он старался успокоить? Или все же себя?
Закинув сумки рядом с одной из колонн, полностью увядшей в цепкой, и грубой лозе, пока до тех пор, кто-то, да не заметит их, они стали фотографировать виды и присылать их родителям. Кроме Ичимацу. Который не понимал необходимости делиться чем-то, со своими родителями.
-Выходит, у вас есть родители? – поинтересовался Ичимацу, поджимая колени к груди, упираясь подошвой грязных ботинок о серую каменную поверхность скамьи. На выгравированной поверхности от грязных подошв, в бывшем в красивые и ответвлённые отверстия, забилась земля, которая лишь портила весь эстетический вид скамьи. Удивленные глаза ребят, переливающихся на лучах солнца, были устремлены на съежившегося мальчика в фиолетовом.
-Ну да, у кого их нет? – парировал Осомацу, откладывая телефон в один из внешних боковых карманов на его сумке.
-У меня, например? – тяжко процедил Ичимацу. Он сквозь опущенные, длинные темные ресницы, посмотрел на смутившееся лицо мальчика в красном.
-И-извини.
-Угу.
Ичимацу никогда толком не нуждался в семейной или какой-то родственной поддержке. Он не знал как это, делиться с ними. Зачем? Делиться с ними своими мыслями или переживаниями. Разве, это нельзя сделать с друзьями или кем-то похожим на друга?
Его родители не подавали жгучего интереса в сторону своего сына в течение нескольких лет. Пока буквально несколько дней назад не пришло это письмо. Только сейчас, невольная мысль пронеслась у него в голове: откуда они узнали, где он? В каком приюте?
Ичимацу дернулся, расслышав некое протяжное шуршание со стороны того места, откуда они пришли.
Со стороны живой изгороди показался силуэт мальчика в аккуратно выглаженной зеленой рубашке, застегнутая на все пуговицы. Все внимание ребят было приковано на новенького.
Четвертый мальчик – четвертая копия остальных. Все то же испуганное выражение лица, побледневшее лицо и огромные сумки за спиной.
-Хей..?
-И тебе...привет? – Протянул Осомацу, не веря в то, что происходит.