Часть 5. Чоромацу
Не все бывают стойкими психически, чтобы выдержать начавшиеся проблемы, возложившиеся на их плечи, донеся этот крест на себе до самого конца и в конце сбросив его, с улыбкой сказать: я был молодцом. Теперь я заслужил отдых.
Не все.
Зачастую большая часть таких, срывается на середине пути, отказываясь идти дальше, делая абсолютно неправильный выбор. Вот и Чоромацу оказался в таких рядах. Сделав абсолютно неправильный выбор своего пути.
Психиатрическая больница №19 расположившееся на востоке префектуры Хонсю, впускает в свои стены и открывает свои двери, ежегодно почти перед тысячами несовершеннолетними суицидниками. Попасть в это место легко, но вот выйти под знаменем – здоровый – сложно.
Больница должна лечить, а не допускать смерть в своих же закоренелых пропитанных медицинскими препаратами стенах. Но как в любой, абсолютно другой больнице, даже там, умирают пациенты, будучи под серьезным контролем и под бдительным наблюдением со стороны врачей. Это место – не исключение. Почти каждый, который чувствует, что помощь со стороны врачей – бесполезна, высчитывают время, подчитывают все возможные провалы и удачи, находят место, подбирают действенный и возможный способ, и только тогда, совершают то, от чего кровь холодеет в жилах, а глаза заливаются слезами.
Медсестры и весь персонал, должен уже привыкнуть к такому явлению, к такому виду перекошенных детских лиц. Должны привыкнуть к тому, что видят, в лучшем случае, раз в месяц, на протяжении уже нескольких десятков лет. Но каждый раз, кто-то, да выбежит из комнаты в которой нашли детский, раскачивающийся из стороны в сторону, труп.
Чоромацу попал по нескольким причинам в это место.
Его психика не была столь крепкой и сильной, для преодоления столь сложных жизненных препятствий. Это был обычный мальчик, с обычными нервами, которые в один прекрасный день, надломились.
Его мать, прекрасно знала о том, что Чоромацу никогда не был любимцем в школе. Учителя относились к нему, доброжелательно, мило. Нет, не вина учителей во всем, что произошло. Мать прекрасно это понимала. Учителя видели в нем способного ученика, он учился хорошо, если даже не сказать, отлично. Нет. Вся вина была лишь на детях. На его одноклассниках, затравившие его, доведя до ручки.
Они ненавидели Чоромацу, особенно, когда учителя выделяли его на уроке хваля за старание. Когда те же педагоги, не обмолвились ни едином положительным словом про кого-нибудь еще, из сидящих на уроке детей. И лишь за это, тот был лишен всего.
Ему ломали его вещи, ломали ручки перед важным тестом, подкладывали змей и крыс ему в стол, резко отдергивали стулья когда Чоромацу хотел сесть и вместо стула, его встречал твердый пол, над ним смеялись и шушукались за его спиной. Невольно, он все запоминал. Он мечтал отомстить им: но не выдержал.
Когда последняя капля в его внутренний чащи терпения, упала, хрупкая витиеватая чаша надломилась, пустив по своей поверхности широкие и клубящиеся трещины. Из трещин стала виднеться и слабенькой струйкой бежать по поверхности чаши, черневшая вода. Упор стал сильнее, трещины надломились, множество разных осколков чаши хлынули в сторону подхваченные водой уносящиеся вдаль.
Последней каплей было избиение во время перемены. Чоромацу буквально пинками выкинули за двери здания школы. Он запомнил этот взгляд, смотрящий на него сверху. Этот маниакальный, страшный взгляд, эти страшные глаза, вселяющие ужас.
В своих кошмарах, он видит эти глаза, эти горящие глаза, наблюдающие за ним сверху. Они не позволяют думать здраво, они словно туманят рассудок, запутывая, давая ложные ощущения того, что происходит.
Чоромацу винит свою мать. Винит во всем. Винит в том, что она все знала, и ничего не сделала. Не перевела в другую школу или другой класс, на худой конец. Нет. Она ничего не сделала, пустив все на произвол судьбы. Чоромацу было так обидно от её поступка, что он больше не желает встречаться с ней. Чоромацу не принимает никаких посылок от матери, показывая ей свое отношение к ней.
Врач сидящий напротив Чоромацу, сложив руки в замке, что-то разглядывал в его папке, где была собрана почти вся информация о нем. От его рождения до нынешнего состояния.
Мужчина что-то разглядывал в его папке с томным и тяжелым взглядом. Лицо его было задумчивое, словно усмирял хором говорящие голоса в его голове. Чоромацу сидел напротив него на кресле. На чайном столике стоял стакан с несколькими рядом лежащими таблетками, которые через пять минут, Чоромацу должен выпить.
Мужчина наконец поднял свой взгляд, и наконец выдохнул, словно все это время он сидел, абсолютно не дыша.
-Ну, что же, Чоромацу, - протянул мужчина, потирая лоб тыльной стороной ладони. Он выглядел довольно обеспокоенно словно не имел представления с чем столкнулся. Чоромацу поднял на него свой взволнованный в пересмешку с безэмоциональностью взгляд. В его глазах зажглись огоньки – жизни, впервые за долго время его пребывания в этой больнице. – сейчас через три минуты выпьешь эти таблетки и можешь быть свободен.
-Когда меня вообще выпишут? – подал голос он. Он старался чтобы его голос звучал спокойно, но голос предательски дрогнул, от этого Чоромацу слегка замялся и в конце договорил почти шепотом. Врач приподнялся со своего места, упираясь руками о стол. Сейчас, он внушал некий, не оправданный страх. Он возвышался над Чоромацу как огромная гора, загромождая своими широкими плечами падающие лучи солнца, пытавшиеся пробиться в кабинет. Чоромацу уже несколько месяцев находится под его лечением, он знает его как: радушного, веселого и довольно милого человека, который всегда выглядит безобидно. Но сейчас, его вид внушает страх, некую боязнь. Что-то было не так. – н-не скоро?
-Не волнуйся, долго тебя тут еще тут не продержат. – он слышал это месяц и два назад. Это выражение слышат абсолютно каждый пациент, сидящий у своего врача. А те, в свою очередь, как по прописанному правилу, отвечают одной заученной строчкой на определенный заданный ему вопрос.
Раздался громкий, сначала оглушающий звук. Кабинет залился резкой и довольно оглушительной мелодией, буквально впитываясь в стенки комнаты, словно губка впитывает влагу. Чоромацу буквально чувствовал как звук не отскакивал от стен, а замедлялся и пропадал, когда приближался к стенам кабинета. Мальчишка вжался от неожиданности в спинку кресла, пальцы обхватили подлокотники оставляя на нем следы от отросших ногтей. Мужчина, потянувшись к выставленному на десять минут будильнику, выключил его, повернув рычажок на исходную позицию. Он кинул взгляд на таблетки с водой. Чоромацу судорожно проглотив собравшиеся слюни во рту, потянулся дрожащей рукой к стакану, второй подбирал таблетки. Закинув пилюли в рот, он запивая их водой, громко хлюпал, словно несколько дней находился без воды, жадно попивая её. Осушив полностью стакан, отставил его обратно на чайный столик.
Мужчина обошел кресло. Его большие руки легли на спинку дивана, он поддавшись вперед, чуть ли не на ухо шепнул снова вжавшемуся в кресло Чоромацу. Его стало трясти. Руки похолодели и взмокли от пота.
-Что ж, покажи мне руки, - скомандовал мужчина, снова становясь прямо.
Руки Чоромацу были исполосованы в разных направлениях. Не зажившие раны обромляли его руки со стороны вен. Раны от порезов тянулись от вен до локтя: свободного места на руках практически не было.
-Ну? – грубым голосом спросил мужчина. Врач не выдерживал, подгонял Чоромацу, продолжая стоять сзади и наблюдать за его реакцией. Его лицо стало еще неприятнее, чем пару минут назад. Чоромацу лихорадочно пытался что-то придумать. Его мысли лихорадочно сменяли друг друга, как на автомате отшивая почти все возникшие неправильные варианты. Он боялся показывать ему руки. Но он понимал: чем дольше он тянет, тем дольше тут пробудет.
Его глаза забегали, дыхание участилось. Его сердце сжалось в груди. Складывалось ощущение будто воздух стал слишком тяжелым, Чоромацу не мог сделать вздох в полную грудь, грудь начинала болеть, словно легкие, как при рождении, начали разворачиваться. Воздух начинал давить изнутри, грудь горела, как и его раскрасневшееся лицо.
Через силу, он медленно задрал рукава своей рубашки. Чоромацу зажмурился, чтобы не видеть при этом лицо мужчины, с интересом разглядывающий его руки. Пальцы сильно вжались в ткань, их начинало сводить. Мужчина вытянулся вперед, через спинку стула, он вскинув брови, смотрел на простирающиеся порезы.
-Достаточно, - монотонно проговорил мужчина, отходя от кресла, подходя ближе к одному из стоящих тумб позади кресла. Его лицо было все таким же серым и каким-то устрашающим.
Чоромацу медленно приоткрыл глаза: перед ним предстал пустой стол и стул. Позади в ряд простирались книжные полки возвышающиеся до потолка. Чоромацу опустил рукава, застегивая их на постоянны вылетавшие пуговицы.
Шум позади стих, раздался стук маленьких каблуков и перед ним предстал врач держа в руках некую пачку таблеток.
-Будешь пить еще эти, - он протянул Чоромацу пачку. Его огромная рука, по сравнению с ладошкой Чоромацу, накрыла ее словно огромная массивная туча, пролетая над маленьким островком. Внутри Чоромацу все заклокотало. Ему стало не по себе.
Неужели от таблеток? Или от его никакой реакции? Чоромацу беря пачку в руки, с некими танцующими огоньками в глазах, смотрел на мужчину. Он обогнул свой стол и снова уселся за него. Он снова сложил руки в замок, смотря прямиком в глаза Чоромацу. На лице мальчишки проступил пот. – что ж, так и запишем.
Он взял в руки ручку и стал что-то рьяно писать в его раскрытую папку. Ручка с царапающим звуком вырисовывала буквы, складывающиеся в слова, а слова в предложения. Колпачок ручки танцевал сверху, разгоняя воздух, взмывая вверх танцующую пыль. Он оторвался на мгновения от заполнения папки Чоромацу.
Чоромацу стало не по себе. Что он там запишет? Ему стало что-то понятно? Может, я невменяем и теперь навсегда останусь здесь? Нет! Никогда! На лице Чоромацу прояснилась нотка отвращения вперемешку с боязнью. Он хотел сжаться в клубок, но мужчина отпустил его.
Проходя мимо его стола, Чоромацу замедлил шаг и старался хоть как-то заглянуть в его папку. Он никогда так сильно не напрягал зрения, дабы разглядеть хоть что-то. Но мужчина как на зло закрыл рукой половину листа, перекрывая весь обзор. Внутри него все перевернулось. Он разозлился, что уходит без ответа. Уходит в полнейшем неведении.
Оказавшись по ту сторону двери, о которой он мечтал все двадцать минут сидя в кабинете, где минута, особенно сегодня, длилась все два часа, на Чоромацу снизошло некое облегчение. Он уходил оттуда в полнейшем неведении...
В ушах стоял его задумчивый ответ, когда он уселся за свой стол. Что ж, так и запишем. Что? Что он туда запишет? П-почему мне так страшно? Я не хочу здесь оставаться навсегда!
В голове все зашумело. Голова стала ватная, она начала кружится, пол стал кусками отваливаться, падая в черную бездну, скрывающийся за беспросветной мглой. Но Чоромацу продолжал идти дальше, словно по невидимой поверхности. Стены здания начали отдаляться от него, пока как, пол, не растворились в пугающей темноте.
Он продолжал идти, задрав голову вперед, смотря прямиком перед собой, не видя абсолютно ничего.
Бум!
Чоромацу почувствовал тупую боль в области лба. Он очнулся и полностью пришел в себя уже будучи на полу. Пол снова вернулся на свое место, целостный, без трещин и царапин. Стены снова вернулись в исходное положение, показывая себя по обеим сторонам.
Напротив него, на полу также сидел мальчик, потирая свой лоб и с недовольством на лице смотрел на него в выжидании извинений.
-Аэ...И-извини? Наверное,. – протянул Чоромацу потирая кончиками пальцев место удара. Мальчика встал с пола и исподлобья посмотрел на Чоромацу. Даже здесь, на него смотрят также косо, как это было несколько месяцев назад.
Это место – сборище изгоев, сборище таких, которых загнобили, которых ненавидят, которых презирают. Чоромацу находится среди тех, которые априори должны поддерживать его, должны понимающе кивать, когда тот говорит о своих бедах. Должны улыбаться, когда тот начинает плакать, стараясь по-дружески поддержать. Но даже здесь, на него устремлены те самые презирающие взгляды. Здесь на него смотрят как снаружи: смотрят как на изгоя.
Изгои смотрят с ненавистью на изгоя. Невольно подумал Чоромацу, вставая с холодного пола.
Даже, если в этом месте меня не принимают, то, наверное, в мире нет такого места, где меня приняли бы.
Чоромацу шаркая по полу, заходит к себе в палату, разделяя её с двумя такими же ребятами. На его постели лежит конверт. Его брови слегка сдвинулись вперед. Он неуверенно потянулся к письму.
Стоя в центре палаты, смотря на непонятно откуда взявшееся письмо, неуверенно открывал его. Чоромацу пару раз перед открытием проверял имя получателя. Где черным по белому писалось его инициалы. Но внутренний голос внушал ему что письмо не его, и чтобы он положил его на место. Но, разве письмо адресованное не мне, лежало бы на моей постели с написанным моим именем и фамилией?
Чоромацу раскрыв конверт, разорвав его сверху. Внутри виднелась сложенная в двое бумажка и черный квадрат. Видимо, фотография. Чоромацу уселся на свою койку и раскрыл бумажку. Его глаза бегали с одного конца листа на другой:
-«Здравствуй, Чоромацу.
Я доктор Цузуми, я главврач Гринклиффской больницы на севере страны. Я пообщался с твоим лечащим врачом накануне. И он рассказал мне о твоих проблемах.
Он был обеспокоен твоим состоянием и твоими взаимоотношениями с остальными пациентами. Он сказал, что хочет для тебя лучшего. Ты его первый пациент, к которому он так сильно проникся. – Чоромацу отвлекшись от письма, поднял голову вперед. Перед глазами стоял его некий грубый, устрашающий вид. Может, именно поэтому он сегодня выглядел так сурово? И попросил руки...? Хотя он раньше такого не делал...и он уже мысленно осматривает меня перед отправкой в Гринклифф чтобы Цузуми не был ошарашен?...
Чоромацу снова склонился перед листом бумаги, продолжая чтение - и он решил, что для тебя будет лучшим перевестись из этой больницы в Гринклифф. Ко мне в корпус. Там нет такого отношения, там все равны, там каждый поддержит тебя. Некоторым детям я уже рассказал, что ты, может быть, приедешь. И они ужасно ждут.
Но все зависит от твоего решения. Но, я предполагаю, что ты будешь лежать долечиваться у меня, ведь, не ты же хотел хорошего взаимоотношения?
Внутри конверта, я оставил фото здания. Да, оно ветхое, но очень уютное внутри, поэтому, не обращай внимание на его вид.»
Чоромацу заглянул в конверт. В белом прямоугольнике к одной из стенок, прилип черно-белый квадрат, как тот предполагал, действительно оказалось фотографией. Перевернув и надавив на стенки конверта с двух сторон, дыра распахнулась шире по сторонам, стенки слегка отступили от фотографии, и та выпала ему на руку.
Фото было довольно плохого качества, черно-белый снимок отражался на солнечных лучах, поблескивал и слепил глаза: солнечные пятна, перекрывали половину фотографии. Лучи выглядывающие из-за его плеча, пробирались вперед, норовя попасть внутрь комнаты минуя заграждение.
На фотографии была сфотографирована лишь часть дома, его фасад, с колоннами по обеим сторонам деревянного приступка, с витиеватой неумолимо ползущей лозой вверх, по крыше.
Чоромацу прижал к груди письмо. Он прижимал его так сильно, словно стараясь впечатать его в свою кожу. Его глаза защипало от наступающих слез. Его лицо выглядело румяным, живым: его рот изогнулся с неловкой и умоляющей улыбке. Он не верил, что это происходит с ним по правде, это выглядело как некая шутка, как кто-то просто решил подшутить над ним, но, эта мысль мгновенно терялась в его голове, уступая свое место другим, более радушным и счастливым мыслям. Нарастающая волна радости внутри него, потоком хлынула в виде счастливых слез.
Он сидел один, в палате, рыдая над письмом. Смывая слезами написанный текст.