Часть 2. Ичимацу
Крутя в руках пластмассовую баночку окрашенную в мутно-рыжий над собой, Ичимацу подумывал как бы забросить её так, чтобы она попала в мусорный бак не прикладывая больших усилий. Под большими усилиями он имеет виду – встать с кровати.
Ичимацу считали коренным обитателем детского приюта «улыбки». Считали так не только его сверстники, но и персонал в виде нянь и поварих с психологами и воспитателями, но и он сам. Сюда он попал с двух лет и находится по сей день. Он всегда скептически относился к своему пребываю в детдоме, даже с некой долей иронии и сатиры.
Ироничным он считал название всей этой, так называемой конторы. В детдоме «Улыбки» - никто не улыбался. А от чего улыбаться? Даже улыбаться не от чего. Большинство детей ходили хмурые, их безжизненные глаза смотрят на радужные, потому что так надо по прописанным правилам, окна, с трепетом смотря наружу.
Наружные – люди которые свободно ходят снаружи. Будь то дети, взрослые или пожилые. Детдомовцам было все равно. Если они за стенами этого серого здания, то их мгновенно начинают окликать Наружными. О, Наружные пришли сюда! Наружные смотрят в окна! Ты не представляешь, со мной говорила Наружная! Мгновенно эхом раздавались детские вопли от одного ребенка до другого буквально за пять минут: и о том, что на тебя посмотрела вошедшая дамочка с улицы – знает весь корпус.
На Ичимацу часто поглядывали молодые пары. Почти каждая вторая такая пара, отзывалась о нем:
-Причесать, умыть и приодеть – был бы просто красавец! – с материнской заботой говорила дамочка, пока её ухажёр стоя позади, осматривал условия проживания. Ичимацу всегда встречал их не расчёсанным, с вымазанным лицом в шоколаде или краске, в мешковатом фиолетовом свитере на размер, а то и на два, больше. Но стоит им узнать по какой причине тот оказался в приюте и от кого был рожден: огонек в глазах и трепет в голосе, мгновенно затихал и пропадал вовсе. После чего, они передумывали и косо смотрели на Ичимацу, проходя мимо него.
В некоторых глазах Ичимацу мог разглядеть сожаление, только не мог понять от чего. От того что пришедший не усыновит его, или просто от того, что он родился у таких, которыми были его родители? Некоторые глаза были пропитаны отвращением к нему. Они даже не пытались скрыть этого.
Ичимацу был рожден в семье наркоманов. До двух лет он прожил с родителями, пока тех не упекли в наркодиспансер, лишив всех родительских прав. А Ичимацу поставили на учёт у психиатра.
О галлюцинациях и видениях Ичимацу не знал никто. Он не собирался никому это говорить. А кому? Он не собирался рассказывать это кому-то из детей. Он прекрасно знал: любая рассказанная тайна – уже не тайна. Она мигом разлетится эхом по зданию: сначала по их корпусу, а потом вовсе по всему приюту. Психиатру? Его папку с историей пребывания в приюте, в графе «причина пребывания», уже и без-того обрамляет все перечёркивающее в его судьбе два слова. Родители-наркоманы. А тут полный букет с полной вложенной гарантией внутри маленькой коробочки в виде подарка – гниение до совершеннолетия в этом дрянном месте.
В глазах Ичимацу разгорелся огонек отвращения к самому себе. Ему было противно быть тем, кем является. Он хотел быть кем угодно, лишь бы не тем, кем является сейчас.
Ичимацу никогда не хотел увидеть своих родителей, если каким-то волшебным образом выпадет такая удача. Он не стал бы им хамить или выливать душу, не хотел им что-то говорить. Ему было бы просто противно на них смотреть. Противно от того, что они сломали ему жизнь, когда она даже еще не началась.
Размахнувшись, Ичимацу точным броском определяет судьбу пустой баночки из-под снотворного, которое помогает ему уснуть игнорируя почти постоянные головные боли, быть в мусорном баке. Видимо, меня кто-то также удачно закинул, как я эту баночку. Ичимацу ухмыльнулся, уголки его губ слегка приподнялись.
Он упал снова на постель запрокинув голову вверх до щелчка на шее, указывающее ему на предел. Стало тяжело дышать, в висках пульсировала кровь. Чтобы его смерть не была столь глупа и смехотворна по причине сломанной шеи лежа на постели, Ичимацу пришлось лечь ровнее. Боль постепенно пошла на убыль, в висках больше не пульсировала кровь, лишь слегка свело мышцы. Ощущение было не из приятных, казалось что в это место вонзают тысячи острейших иголок.
Ичимацу живя в приюте, довольно сложно скрывать свои странные и, порой, пугающие видения или же галлюцинации. Он видит того, чего нет на самом деле, даже может взаимодействовать с этим. Остальные же ничего не видят. Они наблюдают, как Ичимацу играет с воздухом, с чем-то, по движениям похожим на мяч или скакалку, но в руках у него нет ничего.
Он может общаться с людьми, которые могут подойти к нему. Они могут начать разговор первыми или позвать Ичимацу подойти к нему. Но только, окружающие ничего и никого не видят. Не видят никаких мальчик или девочек, стоящих рядом с ним. Не видят предметов у него в руках, который по словам Ичимацу, передали те самые «гости».
Но столь странные и пугающие для окружающих вещи, которые порой Ичимацу не может контролировать: в виде общения самим с собой, во время долгого молчания в компании других детей, когда на деле для него, к нему обратилась лишь маленькая, невидимая, девочка: крики о его невменяемости или сумасшествии не начинались. Он узнал бы первым, если бы такое сказал кто-то на весь приют. Такое у них распространяется быстрее, казалось бы, скорости бегущего гепарда.
Ичимацу не понимал: как все так спокойно реагируют на то, что он уже сколько раз выдавал себя? Выдавал свою тайну? Может быть, все всё видят но каждый так искусно и мастерски научился прятать свои видения и не выдавать себя, умеют различать что реально а что нет? А Ичимацу сейчас просто новичок в их глазах, от чего они просто понимающе игнорируют это. Или стараются игнорировать это.
Почему же сложно скрывать свои странности? Ичимацу не уверен и сам, но он утверждает, что его галлюцинации настолько реальны и вписываются в весь этот реальный колорит, что он не может сказать точно: видит это он один, или это действительно правда.
Лежа на постели и разглядывая пожелтевший с витиеватыми расщелинами и трещинами потолок над собой, раздался громкий резкий стук в дверь.
Ичимацу вяло, даже с кряхтением поднялся с помятой и неудобной постели, принимающий очертание его тела, шаркая по полу босяком, тот остановился у двери. Ичимацу взялся за круглую, в золотой с облупленной краской по бокам окантовкой ручку, потянул на себя. Перед ним стоял мальчик. Ичимацу знал его, но не знал его точное имя. Но он знал точно: он попал сюда за год до прибытия Ичимацу.
-Пошли, - его звонкий голос, точно ораторский, зазывал Ичимацу проследовать за ним. Ичимацу понял, почему он пришел. Пришедшие письма. Вот почему он обходя каждую комнату и стуча без умолки в каждую дверь, кричал на весь коридор, созывая пройти с ним до первого этажа до стенда с письмами. –Письма пришли!
Вся обреченность ситуации такова, что к тебе может прибежать развеселый, краснощёкий от удовольствия ребенок и веселым голоском приглашать тебя на поиск письма который пришел к тебе. Весь воодушевлённый и горя желанием отыскать свое сокровище среди других белых однотипных бумажек: ты не находишь абсолютно ни-че-го. Пока остальные в приюте поют дифирамбы письму, даже с рекламой внутри, ты сидишь у разбитого корыта, глотаешь горькие слезы и успокаивающее себе напеваешь о следующем разе, когда тебе точно придет письмо.
-Угу. Там все равно сейчас будет очередь огромная. Спущусь, когда все разойдутся слегка. – закатывая глаза от всей тягомотины в виде искания своего письма которого не будет, Ичимацу даже не надеялся на то, что оно может быть у него в руках. Предвкушая сортировку писем из стопки в стопку, он съежился и слегка поморщился.
Мальчишка кивнул и пошел в сторону соседней двери. Раздался стук. А за стуком мгновенно раздался раздражённый голос выкрикивающий ему в ответ:
-Да слышал я тебя еще за три двери до меня как остальные! – крикнул голос мальчишки. В голосе отчетливо чувствовалось раздражение и злоба.
Выглянув за угол в другой конец коридора: двери комнат, которые получили оповещение, стали медленно распахиваться. Дети томно покидали свои маленькие жилища размером с кладовую, как единый организм, попятились в сторону лестницы. Никто не торопился.
Ичимацу прождав вечера, когда вся гурьба детей точно уже разбежалась, он покинул комнату и ссутулясь, слегка выставив плечи вперед, пошел вниз, на пост где обычно ссыпаются все пришедшие письма.
Рыскав в попытке найти свое, почти в самой последней стопке, на дне лежало помявшее и пожелтевшее письмо. Ичимацу попытавшись вытащить письмо, не руша всю выстроенную башню из возвышающихся бумажек, рухнуло на пол, как только тот потянул его на себя.
Письма рассыпались вниз, стелясь на полу перед его ногами.
На лице Ичимацу проступило недовольство. В глазах вспыхнул огонек злобы и неприязни. Он хотел бы все так и оставить, валяющееся письма на полу, но записывающие камеры висящие под потолком, прекрасно запечатлели этот момент. Письма как на зло не хотели подбираться: ногти просто отказывались подцеплять эти бумажки, словно они провалились сквозь пол под тонкой стеклянной поверхностью. Аккуратно не вышло. Вышло лишь сминая бумажки в кулаке, бросая их на полочку где теперь они лежал скомканные и смятые. Кто сможет доказать что это сделал он? Взрослым от части все равно, главное порядок. А детям можно и сказать, что письма просто помялись по пути.
Запихнув свое письмо в карман, Ичимацу ушел в свою комнату на второй этаж.
Усевшись на постели, на которой только пару минут назад след от его лежачего тела пропал, скоро должен был обещать появиться новый.
Он неаккуратно разорвал конверт державшийся на клее. Длинными костяными пальцами он залезает внутрь конверта через только что проделанную дыру, в пальцах зажат листочек.
Конверт падает на пол к его ногам. Оттуда выглядывает черно-белая фотография дома.
Развернув письмо, тот принимается читать:
-«Дорогой сын, Ичимацу! Мы с отцом сожалеем о произошедшим с тобой. Мы были так глупы, поддавшись этой дряни, совсем позабыв о тебе, дорогой.
Мы с твоим отцом вышли из наркодиспансера и теперь живем обычной семейной жизнью. – Читая письмо, Ичимацу пару раз начинало тошнить. Ему было противно читать о том, что они пишут. – но мы исправились! Мы отходили курсы реабилитации и нам вернули наши права! Мы снова хотим быть целой семьей, я и твой отец очень любим тебя и скучаем по тебе!
Мы купили заброшенный особняк, который хотим превратить в целый рай для нашей семьи! Где будем только мы втроем. Я сделала фотографию дома, оно будет в письме. Сзади будет адрес. Мы очень скучаем. И будем рады твоему приезду.»
При прочтении довольно маленького письма, Ичимацу успел несколько раз закатить глаза. Если бы бумага могла краснеть, она сейчас была ядерно-красного оттенка, невольно подумал Ичимацу.
Из конверта он достал фотографию о котором писала мать. Это был действительно старый особняк, усыпанный выбоиями и пробоями которые будут хорошо способствовать затоплению дома. Работы беспросветный край, если те действительно хотят его отреставрировать и привести в жилое состояние.
Ичимацу подумал над письмом. Несколько раз перечитывал. Еще раз смотрел на фотографию дома. И решился встретится с ними. И нет. Он не простил их после всего того затишья на десять лет или что он пережил, находясь в приюте. Он хочет просто выбраться из приюта. Жить где угодно, но уйти от сюда. Благо, что теперь есть куда.