Встреча с прошлым

Группа продолжила путь. Дорога петляла между поросшими бурыми кустами холмами, где-то вдалеке маячили остовы разрушенных городов, напоминающие гигантские, безмолвные могилы цивилизации. Небо было затянуто плотным, свинцовым покрывалом, обещавшим скорый ливень, и каждый шаг по вязкой, пыльной земле ощущался как еще одно испытание. Ветер свистел, разнося с собой запах сырости, гнили и чего-то еще, неуловимого, но вездесущего – запах конца света, запах Заразы.

Дафна шагала чуть позади, внимательно наблюдая за каждым членом их небольшой экспедиции. Ее взгляд задержался на Терезе. Та шла немного в стороне, плечи опущены, голова слегка наклонена. Что-то было не так. Тереза была бледна, ее обычно живые глаза, которые видели так много ужасов, казались мутными и отстраненными. Дафна решила списать это на то, что она очень переживает за Томаса. Наверное, это волнение, отчаяние, страх за друга, который рискует своей жизнью, ищет Маркуса, человека, способного, по слухам, прояснить ситуацию, дать ответы, или хотя бы указать путь к ним.

Дафна ускорила шаг и поравнялась с Терезой, мягко прикоснувшись к ее локтю. Кожа Терезы была на удивление холодной, даже сквозь тонкую ткань куртки.

– Тереза? С тобой все в порядке? – спросила Дафна, ее голос был низким и участливым, но в нем прозвучала легкая тревога.

Тереза вздрогнула, будто вынырнув из глубоких размышлений, и подняла взгляд на Дафну. Ее улыбка выглядела натянутой, почти болезненной.

– Да, Дафна. Просто… устала. И волнуюсь за ребят. – Ее голос был ровным, но Дафна уловила в нем еле заметную дрожь.

Дафна кивнула, пытаясь развеять собственные сомнения. Конечно, волнение. Кто бы не волновался в такое время? Они прошли через ад вместе. И Тереза проявила себя не раз.

– Доверие Джейн трудно заполучить, но ты сумела, – сказала Дафна, слегка похлопав ее по плечу, но это движение скорее напоминало мягкий, утешительный жест. – Поздравляю.

Тереза снова улыбнулась, на этот раз чуть естественнее, но в ее глазах по-прежнему читалась какая-то глубокая, сокровенная боль.

– Я… я старалась.

– И если она тебе доверяет, то я тоже сделаю это, – продолжила Дафна, глядя ей прямо в глаза. – Извини за недоверие, Тереза. Вначале я была… осторожна. Мало ли. Но ты на самом деле хорошая и преданная. Мы – одно целое. И теперь, когда Томас в опасности, как и все остальные, мы должны держаться вместе, верить друг другу. Ты настоящий друг.

Тереза лишь мягко улыбнулась и отвернулась, ее взгляд устремился вперед. Ее пальцы непроизвольно сжались, касаясь чего-то твердого под тканью куртки – рации. Горячий пластик ощущался как раскаленные угли, обжигающие кожу, но ее хватка была мертвой.

«Как же они все ошибаются», – пронеслось в ее мыслях. Эти слова, слова доверия, проникали в нее, словно ядовитые стрелы, оставляя жгучую боль в груди. Она чувствовала себя грязной, отвратительной, но выбора, как она верила, у нее не было. Ее мысли словно пчелы кружились в голове, гудели, сталкивались, создавая хаотичный, невыносимый шум. «Предательница. Предательница. Предательница». Слово эхом отдавалось в черепной коробке, но каждый раз, когда она слышала его, она противопоставляла ему другое: «Спасительница».

Она приняла решение. Окончательно, бесповоротно. Осталось дождаться нужного момента. Момента, когда она сможет вызвать ПОРОК и сообщить им точные координаты их местонахождения. Пусть она будет предательницей для друзей, для тех, кто сейчас полагается на нее, кто доверяет ей свои жизни. Пусть они проклянут ее, когда узнают правду. Но она останется преданной себе, своей совести. ПОРОК хочет найти лекарство от Вспышки, от этой чумы, которая каждый день забирает чью-то жизнь, превращая людей в ходячих мертвецов, лишая их человечности, а тех, кто остался, обрекая на медленную, мучительную смерть. Она должна это сделать. Ради людей, ради жизни. Ради будущего, которого у них не будет, если зараза продолжит распространяться.

Ее память услужливо подбросила образ маленькой девочки, умершей в ее руках, когда эпидемия только начиналась. Лихорадка, судороги, агония. И тогда появился ПОРОК, предлагающий надежду. Они были единственными, кто действительно пытался что-то сделать, кто не просто выживал, а боролся за существование всего человечества. Они дали ей цель, смысл, когда все вокруг рушилось. И цена, которую она должна была заплатить, была ничтожна по сравнению с тем, что они обещали. Несколько жизней – против миллионов. А этот путь, который они избрали – путь к Правой руке, человеком, который, как они думали, поможет им – он был лишь отвлечением, опасной авантюрой, которая могла закончиться ничем. ПОРОК, только ПОРОК мог спасти их. И она должна была обеспечить им путь.

В это время Бренда с Томасом уже дошли до местонахождения Маркуса. Место это оказалось странным, почти сюрреалистическим убежищем, выстроенным в руинах какого-то старого склада или фабрики, стены которого были увешаны обрывками ткани, разноцветными лентами и непонятными символами, нарисованными яркой краской. Снаружи все выглядело заброшенным и опасным, но чем ближе они подходили, тем отчетливее слышался приглушенный, но настойчивый гул – смесь басовых ритмов, смеха и неразборчивых криков. Воздух здесь был тяжелым, насыщенным запахом чего-то сладкого и землистого, похожего на жженые травы и несвежий алкоголь.

– Это точно оно? – пробормотал Томас, ощущая, как его напряжение нарастает.

Бренда более решительная и бесстрашная, кивнула, ее лицо было сосредоточенным.

– Похоже на то, что описывали. Или на ловушку. В любом случае, мы здесь.

Они подошли к массивному, проржавевшему от времени металлическому листу, который служил подобием двери. Откуда-то из щелей просачивался яркий, мигающий свет. Прежде чем они успели постучать или попытаться проникнуть, лист с грохотом отъехал в сторону, открывая проход. В образовавшемся проеме стоял мужчина.

Он был высоким и широкоплечим, с густой, давно нестриженой бородой и глазами, которые казались неестественно яркими в полумраке. На нем была грязная, когда-то белая рубашка, теперь покрытая пятнами, и такие же поношенные штаны. На его губах играла странная, почти безумная улыбка, которая не сулила ничего хорошего. Он буквально источал странную энергию, смесь безмятежности и угрозы.

– Куда это вы? – пророкотал он голосом, который, казалось, исходил из самой земли, перекрывая гул музыки, доносящийся изнутри. Он преградил им путь, широко расставив ноги.

Бренда сделала шаг вперед, пытаясь выглядеть уверенно, хотя ее инстинкты кричали об опасности.

– Нам нужно встретиться с Маркусом, – сказала она, ее голос был твердым, но чувствовалось легкое напряжение.

Улыбка мужчины стала шире, обнажая пожелтевшие зубы. Его взгляд скользнул от Бренды к Томасу.

– Чтобы войти сюда, надо выпить это, – сказал он, и его тон был настолько окончательным, что не допускал возражений. Он протянул ей бутылку из под грязного стекла, наполовину заполненную какой-то зеленой, вязкой жидкостью. Она была густой, почти желеобразной, и, казалось, мерцала в тусклом свете.

Бренда недоверчиво посмотрела на нее, затем на мужчину. Жидкость выглядела неаппетитно, вызывая отвращение. Но глаза мужчины, казалось, призывали ее к действию. Он лишь усмехнулся, так точнее сказано, его глаза блестели от скрытого веселья, предвкушения. Усмешка была недружелюбной, она обещала нечто, что могло заставить их пожалеть.

«Что это?» – немой вопрос застыл на губах Бренды. Но она знала, что времени на раздумья нет. Они прошли слишком долгий путь, чтобы остановиться сейчас. Им нужен Маркус. Возможно, это какая-то местная традиция, проверка. Или же это яд. Но выбора не было.

Она сделала глубокий вдох, ощущая металлический привкус страха на языке. Твердо взяла бутылку, ее пальцы скользнули по липкой поверхности стекла. Приподнесла ее к губам. Запах был странным – смесь затхлости, земли и чего-то едкого, химического. Она зажмурилась и выпила до дна.

Жидкость обожгла горло, оставляя горький, землистый привкус, который сразу же сменился легким онемением. Через секунду по телу прошла волна тепла, а затем – холода. В голове мгновенно зашумело, мир вокруг начал расплываться, цвета стали ярче, звуки – громче.

– Ай, молодца, – пробормотал мужчина, удовлетворенно кивнув. Он достал вторую такую же бутылку и протянул ее Томасу.

Томас, наблюдавший за Брендой, видел, как ее лицо побледнело, а потом порозовело, как ее глаза расширились, а зрачки стали странно большими. Он почувствовал прилив тревоги, но Бренда уже сделала это. Он не мог отступить. Взял бутылку. Запах ударил в нос, вызвав легкий спазм. Он сделал глоток. Жидкость была отвратительна, будто земля, пропитанная техническим маслом. Он заставил себя проглотить, ощущая, как волна жгучей горечи расходится по пищеводу, а затем превращается в странное, мурашащее покалывание в конечностях. В следующую секунду голова закружилась, а земля под ногами казалась зыбкой, словно они стояли на палубе корабля в шторм.

Они, шатаясь, вошли в здание.

То, что открылось их взору, было полным хаосом. Это было не просто убежище, а какой-то сумасшедший карнавал в аду. Здесь будто была дискотека, но дискотека из самых страшных снов. Яркие, разноцветные огни мигали в такт оглушительной музыке, которая била по ушам, проникая прямо в мозг. Ритм был настолько мощным, что казалось, вибрирует само пространство. Десятки людей, если их можно было так назвать, двигались в причудливом, бессмысленном танце, их лица были искажены либо экстазом, либо болью. Некоторые из них кричали, другие смеялись, третьи просто тупо смотрели в одну точку. Все сходили с ума, их движения были дерганными, неестественными, их глаза горели лихорадочным блеском. Воздух был насыщен запахом пота, алкоголя, какой-то приторной, дымной сладости, и чего-то еще, что Томас не мог идентифицировать, но что вызывало головную боль.

И они сами тоже начинали сходить с ума. Мир вокруг них качался, как маятник. Цвета сливались и расходились, звуки искажались, превращаясь в неразборчивый гул. Тела стали чужими, непослушными. Томас чувствовал, как его сознание отрывается от реальности, плывет в каком-то вязком, липком потоке.

– Томас... – донесся до него голос Бренды, искаженный, будто пришедший издалека, хотя она стояла совсем рядом.

Он повернул голову, пытаясь сфокусировать взгляд на ней. Ее лицо расплывалось, черты искажались, но глаза горели странным, новым огнем. Она положила ему на плечи свои руки, ее прикосновение было неожиданно горячим и настойчивым. Она приблизилась на шаг, покачиваясь в такт невидимому ритму, который, казалось, пропитал ее тело.

– Может это все зря? – прошептала она, ее голос был хриплым, полным какого-то безумного веселья. – Может останемся здесь? Здесь весело!

Ее глаза расширились, они казались бездонными, отражая мигающие огни. Она была похожа на ребенка, который обнаружил новую, захватывающую игрушку, полностью забыв о реальном мире.

Томас поддерживал ее, сам кое-как держась на ногах. Его голова гудела, виски пульсировали, а пол то уходил из-под ног, то поднимался, создавая иллюзию невесомости. Он пытался сопротивляться воздействию наркотика, сосредоточиться на их миссии.

– Но мы не нашли ребят, – пробормотал он, его язык был ватным и непослушным.

– И что? – Она обхватила его руки вокруг его шеи, ее пальцы впились в плоть. – Зачем они? Зачем нам кто-то еще? Мы вдвоем. Нам хорошо.

Она приблизилась к нему, ее дыхание было горячим и прерывистым. Ее глаза умоляли, призывали, обещали безумное, наркотическое забвение. Она чувствовалась совсем другой, не той Брендой, которую он знал – сильной, решительной, но всегда целеустремленной. Эта Бренда была дикой, неистовой, потерянной в собственном мире иллюзий.

В этот момент у Томаса пошли глюки. Образ Бренды перед ним начал расплываться, искажаться, ее черты менялись, становились более мягкими, округлыми. Волосы слегка посветлели, выросли, глаза приобрели знакомый, глубокий оттенок. Вместо Бренды он увидел Терезу.

Она была так близко… ее губы манили, ее глаза смотрели на него с немой мольбой, с той самой болью, которую он видел в них, но теперь эта боль смешалась с нежностью и притягательностью. Он чувствовал ее дыхание на своей коже, и это было невероятно, невозможно реально. Все его сопротивление рухнуло, словно карточный домик. Все невысказанные слова, все скрытые желания, все то, что он подавлял в себе, хлынуло наружу. В этом наркотическом тумане, где реальность переплелась с фантазией, Тереза была его единственным желанием.

И он прильнул к ее губам. Поцелуй был хаотичным, отчаянным, смешанным с привкусом горечи и сладкого дыма, с болью и тоской по чему-то несбыточному. Это был поцелуй, который должен был снять все запреты, утолить все – голод.

Но после быстро опешил, отцепился. Короткая, но острая вспышка ясности пронзила его наркотическое забытье. Это была не она. Это была иллюзия, жестокая, болезненная игра его собственного разума. Он почувствовал отвращение к себе, к тому, что он сделал, и к отчаянию, которое привело его к этому.

– Нет... Ты не она, – прошептал он, его голос был полон отчаяния и разочарования. Реальность, пусть и искаженная, больно ударила его. Тереза была далеко, а здесь, в его руках, был лишь мираж.

Его силы иссякли. Голова закружилась с новой силой. Тошнота подступила к горлу. Он ощущал, как его тело отказывается повиноваться, как сознание погружается в бездну. Звуки и огни слились в одно невыносимое пятно, мир накренился и рухнул.

И тут он упал, потеряв сознание от алкоголя или что им дали. Его тело тяжело рухнуло на пол, не издав ни звука, растворившись в хаосе танцующих теней.

Бренда испуганно отступила на шаг, ее лицо было искажено смесью шока, недоумения и ужаса. Образ Томаса, ее спутника, ее цели, исчез из ее одурманенного сознания, оставив лишь пустоту. Внезапно все веселье, вся эйфория испарились, сменившись головокружительной тошнотой и беспомощностью. Ее ноги подкосились. Она попыталась удержаться на ногах, но мир вокруг завертелся с бешеной скоростью.

Вскоре она сама провалилась в сон, упав рядом с Томасом, их тела, беспомощные и безжизненные, затерялись среди хаотично движущихся теней и безумных звуков дискотеки, где никто не обращал внимания на две павшие жертвы Маркуса и его «гостеприимства».

Где-то далеко-далеко, сквозь наслоения глубокого, вязкого сна, Томас услышал голос. Он был странно знаком, этот зов, как отголосок забытой мелодии, эхом пронзающий толщу бессознательного. Голос принадлежал Терезе. Он был нежным, но настойчивым, как прикосновение к измученной душе.

– Томас… Томас…

Его разум, уже привыкший к жестоким обманам и искажениям реальности, отчаянно цеплялся за последнюю иллюзию покоя. Он поморщился, словно отгоняя назойливую муху, но это было скорее бегство от пробуждения. Нет, думал он сквозь дремоту, это не Тереза. Опять его мозг играет с ним злые шутки, подсовывая образ той, которую он не видел целый день. Его глаза были зажмурены, веки налиты свинцом, каждая клеточка тела кричала о потребности в дальнейшем забвении. Он не хотел открывать их, боясь, что реальность вновь окажется жестокой, а мираж Терезы растворится в воздухе, оставив лишь пустоту и боль.

Однако зов не умолкал. Он становился лишь отчетливее, проникновеннее, словно касался самой сердцевины его существа.

– Томас. Открой глаза.

Это был не просто звук, это было присутствие. И что-то в этом присутствии было настолько реальным, настолько осязаемым, что пронзило его броню неверия. Медленно, с усилием, будто преодолевая невидимое сопротивление, он расцепил веки. Свет, сначала яркий и нечеткий, постепенно сфокусировался, открывая ему картину, которую он считал лишь порождением сумасшедшего сознания.

Она сидел над ним. Настоящая Тереза. Ее глаза, глубокие и полные такой нежности, которую он помнил по их общим, ныне казавшимся далекими, дням в Глейде, смотрели на него. Уголки ее губ были приподняты в мягкой, почти неуверенной улыбке, словно она сама не до конца верила в происходящее. Ее волосы, обычно аккуратно собранные, теперь немного растрепались, обрамляя лицо, но даже эти мелкие детали лишь подчеркивали ее подлинность. Она была здесь.

– Т… Тереза? – Голос Томаса был хриплым, словно он долго не говорил. Он попытался приподняться, но тело не слушалось сразу, отягощенное усталостью и шоком. Не веря своим ушам, своим глазам, всему своему существу, он все же поднялся на локте, затем сел, оглядев ее еще раз, пытаясь убедиться, что это не очередной жестокий обман. Ее рука мягко коснулась его плеча, и это теплое, живое прикосновение рассеяло все сомнения. Она была реальна.

Едва он сел, как сбоку раздался резкий вскрик, полный облегчения и тревоги одновременно.

– Томас!

Подскочила Джейн. Ее глаза, обычно полные боевого огня, сейчас были распахнуты и полны искреннего беспокойства. Она быстро преодолела расстояние, отделявшее их, и почти набросилась на него, осматривая его с головы до ног, словно проверяя целостность каждой конечности.

– Как ты? Ты в порядке? – Ее голос дрожал, а взгляд скользил по его телу, выискивая признаки повреждений. Она была в обычной грязной одежде, волосы спутаны, но энергия, как всегда, била через край. Он отчасти винил себя за то, что потерял сознание, не зная, что происходит вокруг.

– Все в порядке, – ответил Томас, стараясь придать голосу уверенности, хотя внутри все еще звенел колокол недоверия и удивления. Он перехватил ее взгляд, который остановился на его боку, где была рана. – Лучше ты скажи, ты в порядке?

Его взгляд опустился на ее левое плечо. Он отчетливо помнил выстрел, падение, кровь, пропитавшую ее одежду. Он явно беспокоился не столько о своей ситуации, сколько о ней.

Джейн отмахнулась, пытаясь выглядеть беззаботной, но он заметил, как ее лицо слегка скривилось, когда она двигала рукой.

– Да все как всегда, я же не слабачка какая-то. Всего лишь царапина. Ничего, чего я бы не вынесла.

Ее слова были полны привычной бравады, но Томас знал ее достаточно хорошо, чтобы понять: ей было больно. Очень больно. Однако, как всегда, она старалась не показывать этого.

– А где это мы? – Наконец Томас переключил тему, чувствуя, как Джейн отклоняется от ответа, а Тереза неподвижно сидит рядом с ним, словно боясь, что резкое движение разорвет их воссоединение. Он огляделся. Помещение было большим, пыльным и полуразрушенным. Стены из гофрированного металла были пробиты в нескольких местах, сквозь дыры пробивались лучи палящего солнца, создавая причудливые световые колонны в воздухе, полном взвешенной пыли. Окон либо не было вовсе, либо они были забиты досками. Судя по всему, это был какой-то заброшенный склад или ангар, используемый в качестве временного убежища. В воздухе витал запах сырости, металла и чего-то едкого, возможно, остатков топлива или химикатов.

В дальнем углу помещения разворачивалась другая сцена, гораздо более напряженная и менее обнадеживающая. Хорхе, его лицо было искажено яростью, а мускулы на шее напряжены, влепил еще одну, судя по звуку, очень хорошую пощечину Маркусу, который был крепко привязан к стулу. Звук удара гулко разнесся по ангару, заставив Томаса вздрогнуть. Маркус, изо рта которого уже давно сочилась кровь, лишь усмехнулся, выплюнув на пол кроваво-красную слюну. Его щека была не просто опухшей – она была пунцово-красной, почти синюшной, с проступившими капиллярами, а под глазом расцвел огромный, уродливый фингал, который уже начал чернеть. Из виска его, по-видимому, из рассечения, тонкой струйкой шла кровь, медленно сползая к подбородку, добавляя его лицу зловещий, почти маскарадный вид. Он выглядел избитым, но абсолютно не сломленным. В его глазах горел безумный огонек, вызов, который лишь подливал масла в огонь Хорхе.

– Говори, где Правая рука! – Прошипел Хорхе, его голос был низким, рычащим, полным неконтролируемой злобы. Он склонился над Маркусом, почти касаясь его лица своим.

Маркус лишь пожал плечами, насколько ему позволяли веревки.

– А какая мне от этого выгода? – В его голосе сквозила наглая, издевательская интонация, которая, казалось, лишь усиливала бешенство Хорхе.

– Мы не убьем тебя! – С неожиданной и неуместной ухмылкой брякнул Чак, который стоял чуть в стороне, наблюдая за допросом с детским любопытством, не понимая всей серьезности ситуации. Его слова привлекли внимание Дафны, которая стояла рядом с ним. Она лишь дала ему мягкий, но ощутимый подзатыльник, молчаливым жестом говоря: «Не лезь, куда не просят, молокосос». Чак, смущенный, лишь отвернулся, потирая затылок, и его взгляд зацепился за Джуди.

Джуди, как всегда, двигалась с изяществом хищницы. Она уже подходила к Маркусу, обходя Хорхе, который, казалось, готов был взорваться от злости. Ее движения были плавными, почти гипнотическими. Чак, инстинктивно почувствовав нечто необычное, пришлось вновь повернуться, чтобы увидеть, как она, будто делая массаж на плечах Маркуса – хотя по ее движениям было ясно, что она скорее надавливает на нервные точки, чем успокаивает, – наклонилась к его уху. Ее черные волосы, обычно заколотые, теперь слегка рассыпались, касаясь его избитого лица. Она что-то прошептала. Ее голос был настолько тихим, настолько интимным, что ни Томас, ни кто-либо другой не мог разобрать ни слова, кроме Маркуса.

Однако реакция Маркуса была красноречивее любых слов. Его безумная усмешка мгновенно потухла. Глаза расширились, а посиневшее лицо вдруг побледнело, словно из него разом выдавили всю кровь. Он вздрогнул, а его непокорное тело напряглось, затем обмякло. Лишь непроизвольный судорожный вздох вырвался из его груди. Все признаки его бравады исчез, сменившись чем-то сродни ужасу.

– Ладно… Я скажу, где он, – прохрипел Маркус, его голос был едва слышен, лишенный всякой прежней насмешки. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная.

Джуди отцепилась от него так же плавно, как и прикоснулась. Она выпрямилась, одернула свою одежду, и на ее губах появилась мелкая, едва заметная, но совершенно определенная ухмылка. Это была улыбка человека, который знал секрет, который умел нажимать на нужные кнопки. Она отошла от него, не оглядываясь, оставив Маркуса дрожать в кресле.

– Точно никто не знает. Ведь «Правая Рука» всё время в движении, и последняя их стоянка была в горах к северу от Жаровни. – Маркус говорил быстро, словно боясь, что Джуди вернется и закончит начатое, если он будет медлить. Его глаза были прикованы к полу, он избегал смотреть на кого-либо из своих мучителей. – Они никогда не задерживаются на одном месте дольше, чем на несколько дней. Постоянно меняют маршруты, используют тайные тропы, чтобы избежать обнаружения. Но неделю назад они были там. В горах.

Все взгляды обратились к Ньюту. Он стоял чуть поодаль, задумчиво потирая подбородок. Его лицо, обычно выражавшее усталость и прагматизм, сейчас было сосредоточенным. Он слушал внимательно каждое слово Маркуса, анализируя его.

– Значит… Нам на север, – подытожил он задумчиво, словно обдумывая сложную шахматную партию. Его взгляд скользнул по карте, которая была разложена на каком-то ящике, а затем вернулся к Маркусу.

Хорхе усмехнулся, его гнев, казалось, немного поутих, сменившись зловещим удовлетворением. Он вновь посмотрел на Маркуса, чье лицо все еще выражало ужас, и произнес, смакуя каждое слово:

– Маркус, где Берта?

Слова Хорхе были сказаны негромко, почти небрежно, но их эффект был сокрушительным. Если до этого Маркус казался лишь испуганным, то теперь его лицо исказилось в немом крике. Его тело забилось в веревках, словно он пытался вырваться из невидимых оков, несмотря на всю тщетность сопротивления. По его щеке, из-под фингала, потекла свежая слеза, смешиваясь со старой кровью.

– Неет! – Жалостливо, обреченно взмолился Маркус, его голос сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния. Он буквально умолял, чтобы имя, произнесенное Хорхе, никогда не звучало. Это было имя, которое, очевидно, вызывало у него куда больший страх, чем все пытки, которым он подвергся до этого.

Однако Хорхе лишь оторвался от него, оставив Маркуса корчиться в своих страхах. Он бросил короткий взгляд на Джуди, которая лишь кивнула ему едва заметно, словно подтверждая, что ее работа закончена. Время не ждало.

Вскоре группа уже двигалась. Хорхе, с удовлетворением на лице, сидел на месте водителя, его сильные руки крепко сжимали руль, похожий на штурвал. Он вел большую машину, похожую на микроавтобус, или, скорее, на старый, потрепанный фургон для перевозки грузов, но с окнами. Машина была бронированной, покрытой толстыми слоями металла, местами помятого и проржавевшего. Двигатель ее грозно урчал, словно старый, но могучий зверь, готовый проглотить мили пути. Кузов был исцарапан, покрыт слоем пыли и грязи, словно она пережила не одну песчаную бурю.

Рядом с водителем, на переднем сиденье, сидел Алби. Его лицо было сосредоточенным, а взгляд направлен прямо по курсу.

Остальные разместились сзади, в грузовом отсеке, который был приспособлен для перевозки людей на скорую руку. Никаких удобств. Часть из них ютились на каких-то старых, пыльных коробках, неровно сложенных и едва удерживающихся вместе. Некоторые из них были подперты старыми шинами, другие – просто навалены друг на друга. С каждым толчком и креном фургона коробки скрипели и немного смещались, заставляя сидевших на них балансировать.

Однако четырем повезло больше. Для них были найдены четыре более-менее целых сиденья, вероятно, вырванные из другого, давно заброшенного транспортного средства. На одном из них, откинувшись назад и стараясь не тревожить свое раненое плечо, сидела Джейн. Несмотря на ее прежнюю браваду, усталость и боль явно брали свое. Она прикрыла глаза, пытаясь найти хоть немного покоя в бесконечной тряске.

На втором сидел Чак. Его детская фигура выглядела еще меньше на фоне массивного сиденья. Он вертел головой по сторонам, то и дело поглядывая на своих спутников, пытаясь понять происходящее. Несмотря на всю суровость мира, он все еще сохранял невинность ребенка, хотя и был вынужден взрослеть слишком быстро.

На третьем – Тереза. Она тоже выглядела изможденной. Круги под глазами свидетельствовали о долгих часах без сна, а ее поза была расслабленной, но напряженной одновременно, словно она боялась, что сон вновь может оказаться ложным. Она больше всех утомилась, и это было видно по ее бледности и медленным движениям. Она лишь изредка поглядывала на Томаса, который сидел напротив, впитывая в себя факт ее присутствия.

И, наконец, на четвертом сидел Фрайпан. Его обычно улыбчивое лицо было серьезным, и он устало смотрел в окно, которое, хоть и было запыленным, все же позволяло видеть проносящийся мимо пейзаж. Он был поваром в Глейде, человеком, который умел создавать уют даже в самых невыносимых условиях, но сейчас даже его оптимизм, казалось, был подточен бесконечными испытаниями.

Они направлялись точно на север от Жаровни. Солнце беспощадно освещало им путь, вися высоко в бездонно-голубом небе, словно огромный, раскаленный диск. Его лучи пронзали лобовое стекло фургона, наполняя салон ослепительным светом и невыносимым жаром. Вдалеке, на горизонте, дрожал воздух, создавая миражи, которые танцевали над безбрежными просторами. Под колесами фургона лишь подтверждался характер этой погоды – мелкий, сыпучий песок, поднимавшийся клубами пыли за машиной, словно хвост разъяренного дракона. Он проникал в каждую щель, оседал на одежде, скрипел на зубах. Вокруг простиралась бескрайняя, выжженная пустыня, раскаленная добела, словно гигантское блюдо, подставленное под безжалостные лучи. Изредка мимо проносились остатки заброшенных зданий, скелеты некогда живших городов, поглощенных песком. Дорога была ухабистой, каждый камень, каждая выбоина отдавались толчком в фургоне, напоминая о хрупкости их положения в этом враждебном мире. Но цель была ясна: горы к северу от Жаровни, последняя известная стоянка «Правой Руки».