25
— Я... точно не отвлекаю вас ни от каких дел? — С сомнением интересуется она.
«Я отложил все дела ради того, чтобы прийти сюда» — думаю я.
А вслух коротко отвечаю:
— Нет.
Весь мой словарный запас резко иссякает в её присутствии, и это начинает беспокоить меня всё сильнее.
Закипает чайник, Чеён ставит его на поднос, и я помогаю ей отнести его в гостиную.
— Вы уже согрелись? — Спрашиваю я.
— Почти. — Она подтягивает стол к середине комнаты и оглядывается по сторонам. — Так, нам нужны стулья.
Когда девушка нервничает, на её лбу появляется неглубокая вертикальная складка. Она придаёт ей естественности, но не возраста, — отмечаю я про себя.
— Не нужно стульев. — Я ставлю поднос на стол и осторожно придвигаю его к дивану. — Вот так даже уютнее.
Её лицо проясняется.
— Может, принести вам горячее? Всё-таки, я готовила...
— Нет, я совсем не голоден. — Уверяю я.
Мне не хочется, чтобы её опять затошнило. Сейчас Чеён кажется спокойной и умиротворённой, и я боюсь нарушить это хрупкое равновесие.
— Тогда я разолью чай. — Смущённо говорит девушка. Подходит к столу и берёт маленький чайник. Её руки дрожат, пока она наливает кипяток по очереди в каждую кружку. А ещё она не смотрит в мою сторону — всегда так делает, когда волнуется. — Сахар?
— Нет, я без. Спасибо.
Чеён топчется возле стола, волнуясь, видимо из-за того, что всё получается как-то не очень празднично.
— Садитесь. — Улыбнувшись, я указываю ей на место рядом с собой.
У меня саднит в горле от мысли, что мы будем сидеть с ней плечом к плечу.
— Сейчас. — Кивает она.
Идёт к коробкам и начинает поочерёдно открывать одну за другой. Наконец, кажется, находит, что искала: достаёт из нижней коробки пушистую белую шаль и накидывает себе на плечи.
— Чтобы согреться. — Поясняет Чеён.
А мне, почему-то, кажется, что эта вещь дорога ей.
— Красивая. — Замечаю я.
Её щёки розовеют.
— Кто?.. Шаль? — Догадывается девушка.
— Да. — Неохотно отвечаю я.
Если честно, красота шали не идёт ни в какое сравнение с красотой самой Чеён.
— Это мамина. — Хрипло произносит она.
И теперь мне становится понятно, что за этими словами скрывается самая настоящая боль. Каждый раз, когда ты говоришь о том, кого потерял, в горле встаёт плотный ком — так уж устроено природой.
— Вам идёт. — Признаюсь я.
Чеён подходит и садится рядом со мной. Обводит взглядом десерты, берёт ложечку и медленно мешает ею свой чай. Она словно готовится что-то сказать мне, а я медленно вдыхаю аромат её волос и мысленно погружаюсь в тот день, когда крепко обнимал девушку руками и прижимал к своей груди. И моё сердце снова так же замирает — тук, тук, и затем вдруг пропускает сразу пару ударов.
— Я надеваю эту шаль каждый свой день рождения. — Тихо говорит она.
И продолжает мешать чай ложкой, хотя даже не положила в него сахар.
— Сахара, молока? — Поднимаюсь я.
— Молока. — Почти шепчет она.
Ложка в её пальцах, звякнув о край чашки, испуганно замирает.
Я наливаю молоко из керамического молочника в наши чашки и придвигаю к девушке десерты.
— Самое время попробовать. — Предлагаю я ей.
Эта фраза кажется мне жутко неуместной, но воздух между нами буквально трещит от напряжения, и поэтому мои мозги медленно, но верно превращаются в вату.
— Что-то не хочется. — Улыбнувшись, Чеён отставляет ложку и вцепляется тонкими пальцами в шаль. Её улыбка кажется такой печальной и горькой, что я виновато прикусываю язык. — Не переживайте, — тут же добавляет она, — периоды тошноты чередуются у меня с периодами неконтролируемого зажора, так что торты не останутся не тронутыми.
Я улыбаюсь.
У меня такое чувство, что сейчас должно что-то произойти. Девушке хочется что-то сказать мне, и это видно по её глазам, поэтому я поворачиваюсь к ней, давая понять, что готов выслушать.
— Моя мама умерла в мой день рождения. — Выдыхает Чеён.
Её лицо искривляет гримаса боли, а кончики пальцев, впившихся в край шали, белеют.
— Расскажите. — Прошу я.
Возможно, если бы я хоть иногда говорил с кем-то о своей боли, то мне самому стало бы легче. Поэтому я хочу стать для Чеён таким человеком. Отчаянно хочу. И не боюсь, что мне придётся переложить на себя часть её страданий. Я к этому готов.
Её глаза впиваются в белую скатерть.
— Она умирала от рака... — Чеён вздыхает, и её плечи ссутуливаются. Девушка будто мысленно снова погружается в тот день. — Сдавала на глазах. — И сглатывает прежде, чем продолжить. — Мне было двенадцать, и я знала, что мама может умереть в любой момент. Мы... мы ждали этого. Да.
Она прикусывает губы и морщится, пережидая, когда комок в горле отступит, давая ей сказать. И вздрагивает, когда я вдруг накрываю её ладонь своей. Она поднимает на меня взгляд, и я вижу в нём горе, страх и волнение одновременно.
— Не в смысле «ждали», а... мы... просто знали, что это скоро произойдёт. — Наконец, произносит она. Облизывает губы, глубоко вдыхает и шумно выдыхает. — Мама уже не открывала глаза и не разговаривала. Не отвечала врачам и не реагировала на введение иммунных препаратов. По правде говоря, папа сбросил её со счетов, едва осознал стремительность течения её болезни, и он уже почти год к тому времени воспринимал маму лишь как тлеющий, живой труп. Он ждал конца. А я... я надеялась на чудо до последнего, хваталась за каждую возможность, уговаривала его бороться — до того момента, когда поняла, что лучше маме уже не станет, и что будет только хуже. — Чеён поднимает на меня взгляд. — Я увидела это в глазах врачей, и сразу всё поняла.
Я киваю, стойко выдержав её взгляд. И прекрасно понимаю, о чём она говорит. Моя ладонь до боли стискивает её пальцы.
— Они сказали, что осталось недолго, и я не хотела, чтобы мама чувствовала боль, не хотела, чтобы она страдала. — Продолжает Чеён. — Часами сидела у её постели, гладила её волосы, держала за руку, разговаривала, хотя понимала, что она уже ничего не понимает: ни где находится, ни того, что с ней происходит. Я старалась принять это и дать ей уйти по-человечески, достойно. Старалась не держать её из жалости к себе, но... никак не получалось. Тогда я просто ложилась рядом, обнимала её и уговаривала не уходить, потому, что мне было страшно оставаться одной, и вся жизнь без неё казалась мне серой и ненужной.
По щекам Чеён катятся слёзы, и я не выдерживаю — придвигаюсь ближе и заключаю её в объятия.
— Я возненавидела этот день. — Всхлипывает она и трясёт головой. — Был уже вечер, когда я вдруг поняла, что её дыхание обрывается, а руки становятся невесомыми, но рядом не было никого. Папа ушёл к своей очередной подружке, и до него невозможно было дозвониться, а в скорой не брали трубку. Я в отчаянии металась по квартире, плакала, снова пыталась набирать их номера и просила маму не умирать. Никогда не забуду это состояние беспомощности, которое испытала в тот момент: я села, положила её голову на свои колени и стала баюкать, петь колыбельную, которую она пела мне в детстве. Раскачивалась, пела, гладила её плечи, а мама больше не приходила в сознание. Мне почему-то кажется, что она меня слышала. Странно, да?
— Конечно слышала. — Шепчу я, обнимая Чеён крепче.
Мои веки обжигают слёзы.
Мне стыдно, что я не смог быть сильным для неё, но всё это... оно гораздо сильнее и меня самого.
Чувство потери, пустоты в душе — это как не заживающая рана: стоит разбередить, и она терзает с новой силой. Ты снова прокручиваешь в памяти счастливые моменты, тебе кажется, что ты откроешь глаза, а любимый человек снова будет рядом. Но открываешь их и понимаешь, что это не страшный сон — ведь рядом никого нет. Всё происходит наяву. И ты снова бежишь от смерти в изматывающем марафоне, а затем оборачиваешься и осознаешь — она всё это время, посмеиваясь, стояла за твоей спиной.
— Я так хотела бы услышать, как она поёт мне колыбельную. — Задыхаясь от слёз, говорит Чеён. — Хотя бы раз.
— Тише, тише... — Уговариваю я, поглаживая её спину.
— Но она перестала дышать. Мне так не хотелось в это верить! Я просила её: «Дыши, дыши!», слушала её сердце, но оно уже не билось! Но я всё равно не верила!
Её трясёт.
Она рыдает, и рубашка на моей груди снова промокает от её слез.
Я даже не представляю, что такое держать на себе бездыханное тело, обнимать мать и понимать, что она больше не дышит. А тебе двенадцать лет. Всего двенадцать! И рядом никого нет. Только вы вдвоём, и с вами ледяное дыхание смерти.
Моё тело сковывает холод, глаза застилают жгучие слёзы.
Что вообще лучше: держать в руках мёртвое, холодеющее тело человека, которого ты любил, и оплакивать его? Или не иметь возможности когда-либо увидеть тела тех, кто был для тебя всем миром? Не иметь возможности обнять их в последний раз? Не верить, отрицать и представлять, что они всё ещё с тобой... Слышать их, видеть, чувствовать, бояться отпустить...
Вся суета жизни растворяется во времени, когда речь идёт о таком страшном горе. Прожить его, пропустить через себя, подчиниться ему, но не пасть духом — может, в этом и есть смысл жизни?
— Всё хорошо. — Шепчу я, утыкаясь лицом в макушку Чеён. — Всё хорошо. Я с тобой.
А она продолжает рыдать.
И затихает только тогда, когда проходит с пару десятков минут. Я глажу её волосы, затем осторожно опускаю девушку на диван, укладываю её голову на подушку и накрываю её талию своей рукой.
— Вы не уйдёте? — Шепчет Чеён, не открывая глаз.
И всхлипывает — тихо, точно ребёнок.
— Нет, я никуда не уйду. — Обещаю я.
Обнимаю её крепче, и тоже закрываю глаза.
Чеён
— А? Что? — Я пытаюсь разлепить веки. — Доктор Чон, вы уходите?
Мой собственный голос доносится до меня, как сквозь вату.
— Спи, спи. — Слышится в ответ его бархатный шёпот.
Как-то слишком быстро: из красочных сновидений про то, как мы гуляем вместе по ночной улице, к тому, что вдруг мне становится холодно одной. Наверное, я всё ещё сплю?
— Не вставай. — Его голос уже где-то далеко, но всё ещё манит меня, поэтому я делаю над собой усилие и приподнимаюсь.
— Вы куда? — С трудом открываю глаза и всматриваюсь в его силуэт.
Тот начинает принимать отчётливые очертания: Чон уже стоит в дверях комнаты, торопливо застёгивая пальто.
— Я на смену. — Его сонное, слегка помятое лицо озаряет неловкая улыбка. — Спите, ещё только шесть утра.
Покончив с пуговицами, он приглаживает ладонью волосы.
— Но как... — Я тру пальцами глаза.
— Ложитесь, Чеёнщи, поспите хотя бы ещё час. Мне пора.
— Х-хорошо... — Отзываюсь я.
Падаю обратно на подушку и делаю вид, что сплю. Все мои мысли сейчас о том, что действительно не стоит вставать — выгляжу я сейчас, наверное, просто отвратительно. Пугать доктора не нужно.
Осторожно щёлкает замок двери.
«Кстати, да. И как же я выгляжу?»
Я сажусь на постели и оглядываю себя. Тут же понимаю, что я и не на постели вовсе, а на диване. Всё ещё в неудобном вечернем платье и колготках. Рядом лежит шаль, которой я укрывалась всю ночь. И как только не замёрзла?
Ох... Да он же обнимал меня всю ночь — я помнила это смутно, но это мне точно не приснилось. В объятиях Чона было так тепло, горячо, так уютно, что я проспала сладким сном до самого утра.
И сны снились такие хорошие...
«Мамочки, а как же стыдно-то!»
Доктор спал со мной в обнимку на диване всю ночь! Даже не верится...
Я сижу, задумчиво смотрю на пирожные на столе, на нетронутый чай с молоком, чувствую накатывающую тошноту и улыбаюсь.
Он. Спал. Со мной.
Здесь! На этом диване! В обнимку!
Я встаю и с удивлением оглядываю наше лежбище.
Ой, как неудобно-то...
Мало того, что ему пришлось спать без одеяла, головой на твёрдой диванной подушке, так ведь ещё и скрючившись! У меня, конечно, глаз не алмаз, но я и так вижу, что длина дивана не больше метра девяносто: как же Чонгук здесь уместился?
Мне становится смешно и грустно одновременно. Наверное, всю ночь приходилось поджимать ноги, чтобы не свисали, да тут ещё я — рядом. Спать на узком диване, да ещё с кем-то в обнимку, это как ютиться на верхней полке в поезде — никакого сна и комфорта.
И тут я представляю Чонгука, пытающегося вместиться на верхнюю полку купе, упирающегося ногами в стену, а коленями в потолок, матерящегося, злого — и начинаю неистово хохотать. Я смеюсь до слёз и вдруг замираю: он же не сказал, что позвонит. Просто ушёл. У него даже нет номера моего телефона...
Бли-и-ин...
После такого представления со рвотой, ведром крокодиловых слёз, голодовкой вместо ужина и ночёвкой на жёстком диване без одеяла есть ли шанс, что Доктор Чон захочет увидеть свою непутёвую, капризную, беременную пациентку вновь? Вряд ли. Разве что один из ста. Из миллиона.
Ни один нормальный мужик не вернулся бы сюда, чтобы иметь счастье видеть меня вновь. Разве что, он ненормальный? Но это тоже так себе качество.
Похоже, шансов у нас никаких.
Я убираю посуду со стола и бреду в ванную.
На моей коже всё ещё его запах. Дерево, специи, колючий привкус лимона и ещё что-то сладкое. Аромат мужской силы, благородства, достоинства. Мускус. Я пропиталась им насквозь.
Такое не хочется смывать.
Я останавливаюсь в коридоре и улыбаюсь потому, что вижу букет. Не знаю, кто и когда поставил его в вазу. Нежные, белые лепестки пионов пахнут свежестью и лёгкими водными нотами. Этот запах, как прикосновение к коже кончиками пальцев — такой же невесомый, но сводящий с ума.
Говорят, что мужчина выбирает букет для женщины, исходя из того, какой он видит её для себя. Значит, Доктор Красавчик видит меня такой? Нежной, но сильной. Тонкой, хрупкой и яркой. Он выбрал не банальные розы, и не пёструю мешанину из всего, что только было на витрине. Он выбрал что-то, что могло бы выразить его чувства. Так что же значит этот букет?
Я вдыхаю аромат пионов и закрываю глаза. Удивительно, но этот запах не вызывает у меня приступа тошноты или неприятия. Я вспоминаю, как Чон появился вчера на пороге моей квартиры. В стильном пальто, узких темно-синих брюках, простой, повседневной рубашке в полоску — никакой строгости, он выглядел комфортным, уютным, родным. Такого мужчину хочется обнять и уж точно не называть по имени-отчеству.
Но я называла.