24
— Но он-то, наверняка, пьёт, он же — медик!
— По-твоему, все медики пьют? — Вспыхиваю я.
— Да, спирт. Ещё и домой его с работы носят! — Парирует Дженни. — А вообще, лучше бы он пил, знаешь ли. Хотя бы, вино. Все эти непьющие... они — страшные люди! В наш стремительный век, когда на людей наваливается такая мощная нагрузка: дом, работа, жена-любовница, дети, дом, транспорт, пробки — лучше иногда хоть как-то снимать стресс, чем копить его долго, а потом вдруг брать оружие и стрелять всех подряд!
— Дженни, ты слишком много смотришь телевизор.
— Грешна. — Соглашается подруга. — Но это участь всех одиноких.
— Так ты предлагаешь мне налить доктору вина?
— Конечно! Выпьет, расслабится, и сам будет развлекать тебя разговорами. — Кивает подруга. — А вообще, ты слишком загоняешься, Ён. Дай событиям развиваться самостоятельно, не пытайся просчитать каждый шаг и не переживай.
— Как мне не переживать! — Вспыхиваю я. — А вдруг он согласился прийти ко мне из жалости? Вдруг... я ему не нравлюсь?
«Рука-лицо» — именно это сейчас делает Дженн, не боясь нечаянно окунуть волосы в бокал и запачкать их пенкой от латте.
— Конечно не нравишься! — Стонет она. — Он имел счастье лицезреть тебя в самом неприглядном виде, а потом — бац, и согласился прийти на свидание!
— И что?
— А то, что если мужик, видевший тебя без каблуков и косметики, желает видеть тебя снова, значит, это твой мужик — надо брать!
— Точно?
— Ой, Марфушка ты наша, точно-точно! — Ржёт Дженни.
— Не смейся. — Надуваюсь я.
— Похоже, гормоны очень негативно воздействуют в первую очередь на мозги беременных. — Дразнится она. — Нужно написать об этом статью в рубрику «Твоё здоровье».
Я тянусь и в шутку толкаю её в плечо. Ким трёт ушибленное плечо и хохочет. В этот момент к нам подходит официант и ставит передо мной на столик блюдце с большим куском торта, на котором красуется крохотная зажжённая свечка.
— С днём рождения! — Говорит он.
— О, спасибо... — Шепчу я. Затем благодарно киваю ему и перевожу взгляд на подругу. — Спасибо... Ты не забыла!
— Как я могу? — Улыбается она.
Официант уходит, а я задуваю свечку, но всё так и не решаюсь вонзить вилку в торт. Примеряюсь — а вдруг затошнит?
— Не стала поздравлять тебя в офисе: знаю, что ты не любишь этот день. — Говорит Дженни.
— На работе все думают, что это из-за того, что я не хочу тратиться на десерты и угощения для них.
— Пусть думают, что хотят. — Она тоже берёт вилку. — На самом деле, я думаю, что твоя мама была бы не против, если бы ты начала радоваться, улыбаться и отмечать этот праздник. Она бы хотела, чтобы ты жила дальше.
— Думаешь? — Тихо спрашиваю я.
И сглатываю.
— Уверена. — Кивает Дженни. И тут же восклицает: — Да, блин! Воткни ты уже эту вилку в торт! Я тоже хочу попробовать, но не могу сделать это раньше именинницы!
— Когда это тебя останавливали рамки приличия? — Смеюсь я.
Мы хохочем, едим торт, запиваем кофе и какао, а затем расплачиваемся и возвращаемся в офис.
Перед тем, как толкнуть мощную стеклянную дверь, Дженни вдруг останавливается и поворачивается ко мне:
— Так что ты решила насчёт Тэхена?
— Есть у меня одна мысль... — Признаюсь я. — Но для этого ты должна будешь попросить его о встрече от имени журнала.
— Я? — Её глаза округляются.
— Да. Завтра в «Октябре» премьера фильма, и Ким Тэхен должен быть там. Позвони, пожалуйста, его агенту и попроси о короткой встрече, пусть для тебя на входе оставят пропуск.
— И ты пойдёшь туда вместо меня?
— Да. — Киваю я.
— Да у тебя железные яйца, Пак!
— У меня в животе ребёнок, и плюс огромное желание выжить, Дженн.
— И что ты ему скажешь? — Она кладёт руки на мои плечи.
Я закусываю губу:
— Тэхену не понравится то, что я собираюсь сказать. — Тяжело вдыхаю, выдыхаю, а затем натягиваю на лицо улыбку: — Но сейчас я не думаю об этом совсем. Все мои мысли о встрече с Красавиным.
— А вот тут я бы посоветовала тебе ненадолго отключить свои мозги. — Подмигивает мне Дженни.
Следуя её советам, я сбегаю из офиса пораньше. Покупаю мясо, мариную его, ставлю в духовку, затем убираю в холодильник вино и несусь в ванную, чтобы успеть принять душ.
«Придёт или не придёт? Придёт или не придёт?»
Звонок в дверь раздаётся как раз в тот момент, когда я, натянув на себя платье, пытаюсь высушить волосы феном и едва не реву из-за того, что не успела накраситься. Выключив фен, я бросаюсь в гостиную и включаю там телевизор — для фона. Набросив на стол скатерть, ставлю на неё два бокала, затем убираю один из бокалов в шкаф, затем снова достаю его с мыслью о том, что буду пить из него сок, затем снова прячу, чтобы меня случайно не поняли неправильно.
Я мечусь по комнате в поисках расчёски, духов или, хотя бы, крема для лица, но звонок в дверь раздаётся вновь. Мне хочется разреветься, но, если не открыть дверь, мужчина уйдёт. Я стремительно мчусь в прихожую.
Удушливый запах мяса пробирается в нос, и я понимаю, что мне становится дурно. Бросаю последний взгляд в зеркало, оцениваю масштаб катастрофы, и разреветься теперь хочется только сильнее, но рука уже отпирает замок и тянет на себя дверь.
И вот на пороге — Он.
А перед ним — Я.
Во всей красе: лохматая, в вечернем платье и больших, пушистых тапках-котятах.
«Это фиаско, братан» — подписали бы ролик о моём позоре в Интернете, но внутренний голос подсказывает, что в больнице я выглядела ещё хуже, и я улыбаюсь. Говорят, что улыбка спасает от стыда даже самых отъявленных неудачниц. Или опять врут?
Чонгук
Это самое странное свидание в моей жизни. Если это вообще свидание. Такие, как я, на свидания не ходят, но я здесь, и я стою на пороге её квартиры с подарком и цветами в руках, отчаянно надеясь, что больше никого в квартире, кроме Чеён, не окажется.
Нет, не потому, что я хочу остаться наедине с этой красоткой — хотя, да, я хочу... В общем, к чёрту.
Я стою перед ней, и мои мысли путаются.
На Чеён элегантное чёрное платье, пушистые домашние тапочки, и она выглядит слегка растрёпанной и обеспокоенной. Эта уютность и небрежность её образа буквально лишают меня дара речи.
Так зачем я пришёл?
Кто напомнит?
— Привет. — Хочется сказать мне, но вместо этого я бросаю короткое: — Здравствуйте. — И в тщетной попытке унять волнение, добавляю: — Добрый вечер.
— Добрый. — Улыбается Чеён.
Я слепну от её улыбки и теряюсь окончательно:
— С днём рождения! — Моя рука неуклюже тычет букетом ей в лицо.
— О-о... спасибо... — разглядывая белые пионы, выдыхает девушка.
Берёт букет, аккуратно прижимает к груди, а я решаю нагрузить её ещё одним подарком — вручаю бумажный пакет, криво перевязанный лентой:
— Это вам. — Мой голос звучит так неестественно, будто кто-то натужно кашлянул в железную трубу.
— Что это? — Удивляется она. — Подарок? Не стоило...
— На самом деле, я не знал, что вы любите, поэтому взял... э-м... полезную вещь.
— Да? Спасибо.
Это ужасно. Я не в своей тарелке, и впервые ощущаю себя настолько потерянным и беспомощным.
Что происходит?
— Проходите. — Приглашает меня Чеён, отходя вглубь коридора.
Я делаю шаг, закрываю за собой дверь, скидываю пальто, устраиваю его на вешалке, оборачиваюсь к девушке и только в этот момент отмечаю, что выглядит она неестественно бледной.
— Как вы себя чувствуете? — Интересуюсь я, вглядываясь в её лицо.
И тут же мысленно ругаю себя за тон: обычно с этой фразой и в той же тональности я являюсь к пациентам на утренний обход.
Она не отвечает.
Смотрит на меня, пытается улыбнуться, а затем вдруг швыряет букет с подарком на столик в прихожей и уносится прочь.
Хлопает дверь.
Кажется, девушка закрылась в ванной комнате.
Может, я обидел её?
— Чеён! — Зову я, попутно обводя взглядом квартиру.
Помещение совсем небольшое: гостиная, кухня, да две двери — в санузел и, очевидно, в ванную комнату. Мебели здесь немного, на стенах нигде ничего не висит, и потому квартира кажется необжитой. Возле окна замечаю несколько коробок, поставленных друг на друга, и это только усиливает атмосферу — кажется, будто Чеён только въехала сюда или собирается куда-то переезжать.
Зато с кухни идёт тепло, и доносится аромат мяса со специями. Похоже, девушка что-то готовила к моему приходу.
— Чеён? — Я останавливаюсь у двери в ванную комнату. — У вас всё в порядке?
Наклоняюсь к двери, и в этот момент с той стороны доносится характерный звук — кажется, девушку тошнит. Вот чёрт...
— Нет. — Пищит она. — Не в порядке.
И звук повторяется.
«Бедная...»
— Я могу вам помочь? — Интересуюсь я.
— Мясо. — Стонет Чеён. — Запах! Я не могу... — Звуки повторяются. — Не могу выйти, он везде...
И тут я догадываюсь.
Однажды, когда Енро была беременна Чону, она решила сварить уху. Вернувшись со смены, я застал её рыдающей на лестничной клетке. Она жаловалась, что не может вернуться домой, потому что запах буквально «преследует её», и поэтому просидела в слезах на ступенях в подъезде целых два часа.
Токсикоз.
Я засучиваю рукава рубашки и направляюсь в кухню.
Распахиваю там окно, беру прихватку, достаю мясо из духовки, перекладываю в найденный в шкафу стеклянный контейнер и плотно закрываю крышкой. Расправившись с тем, что должно было стать нашим ужином, я проветриваю и убираю помещение. Оставив дверь в кухню закрытой, я распахиваю окно в гостиной и возвращаюсь к двери в ванную комнату.
— Минут через пять можно будет возвращаться. — Сообщаю я Чеён. — Сейчас кухня проветривается.
— Спасибо. — Всхлипывает она.
— Как вы там?
— Простите меня, я всё испортила...
— Вовсе нет. — Убеждаю её я.
Через пять минут девушка выходит.
Она умылась, и теперь выглядит ещё более нежной, свежей и уязвимой. При её появлении моя уверенность в себе улетучивается вместе с запахом мяса. Моё сердце стучит, как многотонный паровоз.
— Мне уже лучше. — Сообщает Чеён, виновато оглядывая гостиную.
Я закрываю форточку.
Мы молчим.
Смотрим друг на друга.
— Если вы голодны, мы можем сходить в ресторан. — Брякаю я. Девушка ломает пальцы, кусает нижнюю губу, и я догадываюсь, что сморозил глупость. — Хотите, просто прогуляемся?
— Я не знаю... — Она выглядит расстроенной.
— Вам нужен свежий воздух, идёмте. — Почти приказываю я.
Помогаю ей одеться, и вывожу Чеён на улицу.
Обычно я использую этот тон разговора, когда вижу, что нерадивый пациент отказывается принимать лекарства — это всегда помогает, и теперь мне становится неловко, что я применил его и в жизни.
— Теперь мне действительно легче. — Признаётся девушка, когда мы отходим от дома.
Каблучки её демисезонных ботиночек тихо стучат по асфальту.
Мы идём вдоль вечерней улицы, под нашими ногами хрустят сухие желтые листья, а над головами разливается густой оранжевый свет фонарей.
Нужно о чём-то говорить, нужно взять её за руку, нужно разрядить обстановку, но... я кажусь самому себе обросшим тиной, тяжёлым болотным камнем. Тянуться к этой девушке — всё равно, что тянуться к свету из мутной воды: цель кажется недостижимой, а старания напрасными. Ей не место в моём личном душевном болоте.
— Почему вы позвали меня? — Спрашиваю я, когда мы в тишине проходим метров двести.
— Вам ответить честно или соврать? — Уточняет Чеён, кутаясь в воротник серого пальто.
Мы на равном отдалении от двух фонарей, в отрезке темноты и прохлады, и я не вижу её лица, но чувствую, знаю, что она сейчас улыбается.
— Скажите правду. — Прошу я.
А у самого пальцы потеют — настолько велико желание взять её за руку.
— Наверное, я просто ухватилась за возможность увидеть вас снова.
Вас. Снова.
Никто из нас не может спрыгнуть с этого идиотского обращения на «вы», точно с иглы ненужной учтивости.
— У меня не нашлось ни единого повода увидеть вас вновь, и я его выдумала. — Признаётся она.
Мы ныряем в свет фонаря, и я любуюсь переливами золота в её мягких, светлых волосах. Чеён кажется такой крохотной рядом со мной, что мне в очередной раз становится неловко. Наверное, если взять девушку на руки, она окажется практически невесомой. И мне жутко хочется это сделать. Немедленно.
— Чонгукщи, а почему вы согласились? — Разрушает романтику момента Алиса.
Она поднимает на меня взгляд, и стена между нами рушится. Как бы мы не обращались друг к другу, это всё равно уже большее, чем стандартные отношения «доктор — пациент».
— Потому, что был рад. — Сознаюсь я, наполняясь теплом от её взгляда, позволяя ему проникнуть мне под кожу и напитать меня всего с головы до ног. — Был рад тому, что не пришлось самому выдумывать повод для встречи.
— Вот как. — Теперь она улыбается — и это совершенно точно, потому что я вижу, как ослепительна её белоснежная улыбка.
— Так как... ваше самочувствие? Больше ничего не беспокоит? — Приходит моя очередь портить потрясающий момент.
Её это, кажется, слегка забавляет.
— Меня беспокоит лишь ваше навязчивое желание всякий раз интересоваться моим самочувствием. — Отвечает Чеён.
— Такая работа. — Замечаю я.
И мы смеёмся.
Я впервые позволяю себе не просто улыбку в присутствии постороннего, но и вполне нормальный человеческий смех. Кажется, вместе с ним меня покидает и часть боли.
— Я должна уточнить ещё кое-что. — Говорит Чеён, когда мы вновь окунаемся в тишину.
— Да?
— Насчёт того, ждёт ли вас кто-то домой...
— Хм... Меня никто не ждёт. — Спешу ответить я, и у меня перехватывает горло.
— Просто Йеджи... я подумала, вдруг она — ваша девушка...
— Что? — Мои брови ползут вверх. — Нет. — Я поворачиваюсь к ней. — У меня нет девушки.
Я вижу облегчение в её взгляде.
Она рада, что у меня её нет?
Точно рада. Не может быть никаких сомнений.
— Хорошо. — Тихо произносит Чеён и прячет глаза.
Мы снова идём молча.
— А что насчёт вас? — Я сую замёрзшие руки в карманы и впервые с начала осени жалею, что не ношу шапку и перчатки.
— Хотите знать, свободна ли я? — В её голосе звучит усмешка.
— Хочу знать, в каких вы отношениях с отцом будущего ребёнка. — Уточняю я.
Чеён глубоко вдыхает и трёт щёку о воротник пальто, на краю которого блестит маленькая брошь в виде птички.
— Ребёнок не входил в его планы, поэтому мы расстались. — Видно, что ей неприятно говорить об этом. — Точнее, он меня бросил. Бросил потому, что я не захотела делать аборт. — Девушка дрожит, её зубы стучат, как от холода. — На самом деле, обычная история, каких тысячи. Сначала ты думаешь, что это любовь, а потом оказывается, что для человека, который для тебя значил много, ты не значил абсолютно ничего. Бывает.
Мне очень жаль её, но я почему-то чувствую облегчение. Реакции моего тела на эту девушку, и то притяжение, которое я ощущаю при виде неё — всё это сильнее здравого смысла. Конечно, наличие у неё другого мужчины остановило бы меня, но вряд ли я перестал бы думать об Чеён. И появление этого, другого мужчины сейчас в её жизни уж точно никак не повлияло бы на мой к ней интерес и на мою решительность.
Я обещаю себе проанализировать свои мысли позже, а в эту самую секунду решаю поддаться порыву и беру её за руку:
— Вы замёрзли?
Чеён останавливается и поднимает на меня взгляд:
— Ужасно. — Признаётся она, стуча зубами.
— Вернёмся? — Предлагаю я.
И на удивление в этот момент меня охватывает сильнейшее возбуждение. Сколько ни обманывайся, пытаясь убедить самого себя, что это просто дружеская встреча, но близость её не даёт мне ни единого шанса — я буквально схожу с ума от желания быть с ней. Хочу касаться её, хочу гладить её волосы, целовать её губы, и ещё миллион всяких разных «хочу», от которых голова идёт кругом.
— Да. — Задумчиво отвечает она.
— Я боялся опоздать к вам, поэтому не зашёл за тортом... — Я указываю на светящуюся витрину кондитерской. — Может, выберете какой-то? День Рождения ведь, всё-таки...
Она раздумывает всего пару секунд — очевидно, прикидывает в уме, не затошнит ли её от сладкого, и тут же соглашается:
— Выберу!
Берёт меня под локоть, и мы входим в кондитерскую.
На следующие пять минут я выпадаю из своей прежней, серой жизни и дышу полной грудью. Кайфую от ощущения тепла её руки, улыбаюсь в ответ, когда вижу её улыбку, радуюсь, видя, что просто выбор торта приводит её в какой-то неописуемый, детский восторг. Смеюсь, когда Чеён кружит у витрины, борясь с муками выбора, и просит у меня совета.
Советчик я ещё тот, потому что не люблю сладкое. Поэтому оплачиваю сразу и «Наполеон», и «Красный бархат» и ещё какой-то десерт с непроизносимым названием, нас нагружают коробками, и мы возвращаемся с ними в её квартиру.
— Ставьте сюда. — Она указывает на столик в прихожей. — Я переехала сюда совсем недавно и ещё не обустроилась.
— А мне здесь нравится. — Говорю я.
В квартире на нас вновь опускается неловкость.
Всё-таки, в полутьме улицы гораздо удобнее сближаться и быть собой, чем при свете ламп — наедине друг с другом. Глядя глаза в глаза.
— Я поставлю чайник... — Смущённо сообщает Чеён, надевает свои пушистые тапочки и спешно удаляется на кухню.
Слышно, как она закрывает там окно, как суетится, гремя посудой.
— Торты. — Говорю я, входя за ней следом.
И ставлю на стол коробки.
— Да, точно... — Улыбается девушка, облизнув губы.
Воздух в помещении после проветривания прохладный, но по моей коже бегут мурашки вовсе не от этого: мне достаточно просто взглянуть на Чеён, чтобы почувствовать, как моя душа выходит из тела.