Портреты

Мне пришлось проваляться в госпитале две недели. И каждый день похож на предыдущий. Приемы пищи, процедуры и променады с одного конца коридора в другой. Пару раз я даже выходила на улицу. Если бы этот мерзавец, чуть сильнее приложил меня головой об пол то, скорее всего, я бы уже не вспомнила момент получения травмы. Но головокружения и шум в ушах преследовали меня до последнего. Копы, которые приходили ко мне в палату чаще, чем к себе домой уже стали частью жизни, все допрашивали, расспрашивали. Преступник под арестом и уже пошел на сделку со следствием и дал признательные показания. Пока не знаю сколько ему светит, но надеюсь очень и очень много с учетом того сколько статей ему вменяют. Телесные раны уже почти не болят, но как болит моя душа. Смотря на маму и Феликса я снова вспоминаю тот день, когда очнулась здесь, в этой палате. Моя прекрасная мамочка как будто постарела на пять лет за последние две недели. Феликс, работающий на износ, и проводящий почти все свое свободное время здесь, со мной. С отосшей щетиной  и темными кругами под глазами выглядит сейчас так словно спал пять минут и то в прошлом столетии. Его тоже постоянно допрашивают. И мы все проживаем этот момент раз за разом. Но сегодня меня выписывают домой, я собираю свои вещи и, наконец, прощаюсь с больничной палатой. Слышу негромкий разговор из коридора:

– Можно я поживу у вас, Афина?

Разворачиваюсь вполоборота, чтобы увидеть самых близких мне людей. Мама берет Феликса за руки:

– Конечно, само собой, даже не обсуждается. Но сможешь ли ты там находиться?

– Я сделаю все возможное, чтобы оставаться в здравом рассудке. Но если ты хочешь, я могу пригласить вас пожить у меня.

– Спасибо, Феликс, но нужно привыкать жить дома, рано или поздно все равно придется туда возвращаться, хоть я до сих пор не могу оставаться в моей спальне, – говорит мама. Кажется, она сейчас заплачет. Феликс обнимает ее.

– Я знаю, Афина, знаю. Поэтому я не хочу вас оставлять одних. Да и сам не хочу оставаться в одиночестве, если честно.

Я подслушиваю разговор, который принадлежит только им двоим. Никто не должен знать, что они обсуждают и что переживают, они хотят оставить это в тайне. Но я знаю. И не смотря на всю колоссальнейшую поддержку, которую получаю, поддержать друг друга, как будто, могут только они. Моя мама и мой любимый мужчина. Мои самые близкие люди. Феликс примерно может понять мою маму, а она понимает его, наверное, как никто, и я рада, что они стали частью жизней друг друга. Я знаю, что Феликсу постоянно звонят: его друг Алекс и Грег Фергюсон. Он говорит, что и другие ребята на станции поддерживают, берут на себя некоторые обязанности и у него нет даже шанса остаться в одиночестве. И я рада, что рядом с ним есть такие люди. Работая, ему нужно быть в норме, быть внимательным, иначе может случиться что-то непоправимое.

По приезде домой меня сразу сморил сон, флешбэки наполнили мысли. Стало немного не по себе, но все же я рада оказаться дома. Чтобы не думать, не вспоминать, я пошла в свою комнату и просто уснула. Мне кажется, что когда я посплю, все будет восприниматься иначе. Не так остро. Когда нужно принять какое-то решение или успокоить себя перед важным событием, мама всегда говорит, что с этой мыслью нужно переспать. А я пересплю со своей тревогой и она отступит.

Засыпала с Феликсом, я даже чувствовала на себе его взгляд и как он поглаживал меня по волосам, прямо до того момента, как провалилась в сон, а когда проснулась на улице уже было темно, и его не было рядом. Не думаю, что он спал вообще, наверное, ушел как только я заснула. Взглянула на часы - почти десять вечера. Захотелось спуститься в гостиную, чтобы пообщаться с домочадцами и что-нибудь съесть, я накинула халат и вышла из комнаты, но застыла на верхней ступеньке лестницы. Слезы сами стали скатываться по щекам, я не хотела плакать, но удержать их тоже была не в силах. Дала себе установку отпустить вместе с ними оставшуюся боль. За столом сидят Феликс и мама, свет горит только над столешницей кухни, он плачет, а мама гладит его по голове.

– Прости, пожалуйста, прости, Афина. Я искренне не хочу делать тебе нервы и наматывать сопли на кулак. Тебе сейчас хуже, чем мне. Но я не могу, мне очень больно. Никогда не было так больно, – признается Феликс, плача: – Афина, у меня словно сердце вырвали из грудной клетки и в рану льют расплавленный свинец. И это чувство не отпускает меня, держит все время в состоянии жутчайшего напряжения, как будто еще секунда и тело не выдержит и просто перестанет функционировать.

Мама шмыгает носом:

– Поплачь, дорогой, поплачь. Не держи в себе. Я тоже плачу, когда хочу. Не нужно обесценивать свои чувства, ты чувствуешь боль, чувствуешь злость, и имеешь на это полное право. Потому что ты - человек. Я не хочу чтобы ты такое испытывал, искренне не хочу. Возможно, было бы лучше, если бы тебе не пришлось увидеть это. Но благодаря твоим чувствам, твоим откровениям я вижу настоящего тебя, вижу действительно искреннюю любовь к моей дочери. Каждой женщине хотелось бы, чтобы ее любили так, как ты любишь Эмилию.

Он делится тем, что Оливия требует от него спокойствия, называя это словосочетанием: "Она меня просто уничтожает". Что постоянно твердит: "Возьми себя в руки, успокойся, приди в себя."

– Как это сделать она не говорит. Как будто, это так просто - взять и отпустить. Почему я должен успокоиться вообще? – он нервничает и вопрос риторический. Конечно мама не даст ему на него ответ, потому что он - не должен.

Почему спасатель не хочет просто поговорить со мной? Я же так хотела узнать побольше о его чувствах, терзалась этим и теперь знаю. Тогда почему же так больно и легче не стало? Я стараюсь стоять бесшумно, слезы душат, хочется плакать навзрыд, кричать так, чтобы услышал весь район. Я как-то сказала, что бывший превратил мою жизнь в ад. Так это был только первый из семи кругов этого чистилища. Я знаю о чем Феликс думает постоянно, он не говорит со мной, потому что я столкнулась с подобным и сказала, что собираюсь просто забыть все, как страшный сон. Он так меня поддерживает, не отходит от меня каждую секунду своего свободного времени и искреннее считает, что поддержка нужна только мне и моей маме, а он не имеет права на чувства, потому что должен быть рядом. Но когда-то это платину должно было прорвать. Так и случилось, когда мой мужчина вернулся сюда снова. А мой дом. Теперь я знаю, что тот день и не выходил у него из головы последние две недели. Каждую минуту он проживает его снова и снова. И как же сильна моя мамочка. Она в состоянии утешить Феликса, даже не смотря на то, что у самой внутри бушует ураган.

– Хочешь что-то рассказать? Поговорить об этом? – спрашивает мама.

– Нет, – отвечает Феликс: – Не буду причинять тебе еще больше боли.

– Ты можешь поговорить и с Эмилией тоже, поделиться своими чувствами – говорит мама, а я стою и нервно киваю головой, как болванчик, это очень правильный совет: – Тогда вы вместе сможете прожить случившееся. Я с ней поболтала и мне стало легче.

– Нет, я не буду говорить с ней. Как, то, что испытала Эмили может сравниться с моими чувствами? После того, что с ней сделали я не могу прийти к ней и жаловаться, что мне плохо.

– Тогда говори со мной откровенно, она моя дочь и я хочу услышать и твою историю. Я все выдержу, у меня просто нет другого выбора. Ты знаешь, кто отец Эмилии, что он за человек?

– Я знаю только, что он пил и был наркоманом, но особо в подробности она не вдавалась.

– Как-нибудь потом я тебе обязательно расскажу. И ты поймешь, какую сильную девочку я передаю в твои руки. Она справиться, я справлюсь, дорогой, и ты тоже справишься. Тебе просто нужно понять, что ты имеешь права на чувства и даже, если она увидит твои истинные переживания, она не осудит тебя. Ты рядом - это то, что ей сейчас нужно. Но это не значит, что ты должен быть всегда в хорошем расположении духа, притворство - ещё хуже.

– Как тогда поступить? – спрашивет Феликс: – Я правда не знаю, Афина. Почему-то я убежден, что должен молчать о себе и Эмили незачем знать о том, что у меня на душе, только лишний повод для волнения.

Мама говорит ему, что мне не станет легче, если я буду видеть, что он все время подавлен:

– А это видно, Феликс, как бы ты не старался все время натягивать эту дурацкую улыбочку, когда она входит. Больно? Скажи, что больно. Грустишь? Скажи: Грущу. Ты думаешь, что она верит в то, что с тобой всё хорошо? Она все замечает и постоянно допытывает всех, чтобы узнать хоть что-то о том, что ты реально переживаешь.

Ох, мой дорогой мальчик, кто же внушил тебе, что чувства - это плохо? Я хочу чтобы он поговорил со мной, пусть скажет, что ему тоже больно. От этого мне не станет легче, но ему, надеюсь - станет. Это, наверное, издержки профессии. Помочь, забыв о себе. Я не хочу плакать и выйти к ним с зареванным лицом, но слезы катятся сами. Я уже дышу с трудом, от слёз мой нос полностью заложило, но боюсь даже шмыгнуть. Внушить Феликсу что-то я не могу, и выйти из тени сейчас, я еще не нашла силы. Ведь тогда он поймёт, что я слышала их разговор и мы откатимся назад. Феликс будет испытывать еще большее чувство вины, за то, что не оградил меня от новых переживаний. Мама улыбается сквозь слезы. Я должна либо прервать эту беседу, либо дослушать до конца и постараться не умереть от сердечного приступа. Хотя вариант у меня пока только один, я буду слушать, пока, тот, кого я люблю, не закончит. Пока он не выговорится. Я горячо желаю, чтобы близкому человеку стало хоть немного легче. И это первый шаг к облегчению. Именно с этого момента должен будет начаться наш совместный путь в будущее, а все остальное дружно оставим за бортом. Как страшный сон, который не должен влиять на то что будет дальше. И он начинает свой рассказ. Но готова ли я его услышать?

– Я никогда не забуду этот вечер, Афина. Как своими руками зажимал ее раны до приезда скорой. Как же было страшно, я никогда в жизни так не боялся. Как офицеры полиции стояли за моей спиной и шептались, в тот момент я даже не думал, что мне грозит, не думал, что делаю, что меня, скорее всего арестуют, – парень сдавливает подступивший приступ плача, а я закрываю рот ладонями, чтобы сдержать порыв рыданий рвущихся наружу, и тихо поднимаюсь выше на пару ступеней, чтобы продолжать его слышать, но уйти из поля зрения. Я снова жалею себя, телепортируясь в тот день. Жалею Феликса, который с такой болью рассказывает о произошедшем, а он продолжает: – Потом один из офицеров сказал: "Вяжите уёбка, напишите там в протоколе, что он сопротивлялся при задержании и мороду его немного в порядок приведите".

– Что ты сделал? – спрашивает мама.

Я не понимаю, что именно она имеет ввиду.

– Двое копов пытались стащить меня с этого выродка за рубашку, но у них не получилось и они свалили меня и ударили лицом об пол, я ничего не почувствовал, только кровь стала течь в глаз. Что происходило дальше, я не знаю, я просто стал просить, чтобы они меня отпустили, что я должен ей помочь. Я умолял их лёжа мордой в пол. Говорил, что я спасатель, было видно и так, я сбежал с работы по форме.

Мама осторожно касается ладони моего любимого, поддерживая. Я тоже хочу наброситься на него и обнять, вцепиться так чтобы обоим стало больно и всё ушло, растворилось в близости, но я не могу, боюсь сделать хуже.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я разделяю твою боль? – говорит мама.

Парень кивает. Я с ужасом понимаю, что она видит меня, стоящую на ступеньке, заливающуюся обжигающими слезами. Мама знала с самого начала, что я там стою, она просто хочет, чтобы я наконец узнала то, чего требовала от них. И желательно услышала из его уст, она специально "пытает" Феликса, чтобы он сказал всё. Что ж, такая терапия мне подходит, мне правда легче. Теперь я хотя бы буду знать, как мне действовать и как вести себя с ним. Он должен понимать, что даже не смотря на то, что физический вред причинили мне, мы должна поддерживать друг друга, не только он меня. Игра в одни ворота - не работает

– Почему ты приехал так рано? – спрашивет мама, на мгновения поднимая глаза на меня.

– Я отлучился за цветами для Вероники, буквально через дорогу. Я даже сигнал бы услышал и прибежал в случае чего вовремя. А когда вернулся, наши уже тушили возгорание, буквально 5-7 минут прошло. Потом приехали копы и стали отсматривать записи с камер, я узнал его на видео и сбежал. Когда я ее увидел, Афина, мое сердце разбилось, и я все еще не могу его собрать. Потом помню все смутно. Только, как рыдал в больничном туалете, когда меня выгнали из палаты и пытался вымыть кровь из под ногтей. Как только начинает собираться картинка меня нормального, врывается воспоминание или она заплачет и все снова разваливается прямо в руках. Мне приходится опять вставать на колени и все собирать. Я мог бы убить, убить за нее. В моменте меня остановило только то, что Эми нужна была помощь, я не знал насколько ее раны серьезные.

Мама встает из-за стола и достает из шкафчика бутылку виски, снова смотрит на меня. Я узнала все, что хотела. Думаю это знак, что пора выползать из тени.

– Выпьешь?

– Наливай, – говорит Феликс.

– Лучшего мужчины для своей дочери, чем ты, я и представить не могла. Не разочаруй меня, пожалуйста, Феликс. Достаточно на мой материнский век, и ей уже с головой хватит.

– Никогда. Если мне случится оступиться, тогда убей меня.

Я невольно улыбаюсь, вспоминая, как он говорил эти же слова Веронике. Только тогда это звучало в шутливом контексте, а сейчас, кажется, что он не шутит вовсе. Но я все равно понимаю, что это сказано просто чтобы мама уверовала в то, что он не причинит мне вреда.

– Пока у тебя нет детей, ты врядли поймешь меня. Но с появлением ребенка ты становишься сильнее и, одновременно, слабее всех в этом мире. Потому что, если с твоим ребёнком случается что-то страшное, как бы ты не старался и не храбрился. Даже если ты делаешь все возможное, ты просто размазня. И это будет так или иначе продолжаться, пока все не наладится.

– Я боюсь представить, что ты чувствуешь, Афина. Я даже не могу поддержать тебя, потому что не представляю более страшного чувства, более несправедливого, чем страх за жизнь своего ребенка.

– Когда-нибудь ты станешь отцом, пусть не сейчас, но это случится. И я хотела бы посмотреть на тебя, когда твоему ребенку будут ставить уколы или лечить зубы, – мама искренне улыбается ему, старается разрядить эту обстановку. Я тоже перестаю плакать и понимаю, что хотела бы чтобы матерью его детей стала я. Феликс будет прекрасным отцом - уверена. Парень нервно смеётся, движением руки стирает последнюю соль с глаз. Два стакана едва слышно касаются поверхности стола и ма наполняет их крепким напитком. Мне пора выходить из укрытия, думаю, он закончил свою исповедь. Я тихо спускаюсь по лестнице, оповещаю о своём появлении словами:

– Я здесь, – и тут же скрываюсь за дверью ванной комнаты, чтобы умыться и начать наконец-то дышать нормально.

После того, как привела себя в порядок, подхожу к Феликсу со спины, кладу руки на плечи, он расслабляется, а я целую его в макушку. Люблю это чувство, мне нравится, как я на него действую, еще мгновение назад Феликс был напряжен, но мои прикосновения его успокаивают.

– Как дела, милый? Мамочка? – спрашиваю.

– Да вот, немного снимаем напряжение. Ты в порядке? – он оборачивается ко мне и улыбается. Боль и усталось в тёмных глазах ранят меня. Я готова сделать все, что от меня зависит, чтобы этот прекрасный мужчина больше никогда не чувствовал себя так, но это не в моих силах. Я помогу, но прожить это нужно ему самому. Парень был как никогда прав, когда сказал мне, что я не видела того, что видел он. Я тоже не знаю, как смогла бы оставаться в здравом рассудке, если бы с ним что-то случилось. После откровений, которые я подслушала, убеждаюсь в том, что не ошиблась, сделала самый правильный выбор в своей жизни, когда выбрала его. Мама сказала то, что я хотела услышать. Лучшего мужчины и представить нельзя. Я благодарна ей за это, даже не смотря на то, как ей больно и тяжело было возвращаться в тот день, она пожертвовала новой порцией своих нервных клеток ради меня. Ради того, чтобы я наконец узнала правду и перестала мучаться домыслами.  Такое не забывается, но когда-то я оставлю это в прошлом и Феликс оставит, как семь букетов цветов, которые пожарный приносил мне в больничную палату. И процесс уже запущен, только я запустила его, на следующий день после пробуждения от медикаментозного сна и все две недели только и убежала себя, что это никак не повлияет на мою жизнь. Не разрушит ее и не сломает меня. Я останусь собой. А Феликс, кажется, запустил этот процесс только сейчас.

– Я хорошо. Голодна, – отвечаю присаживаясь за стол и склоняя голову пожарному на плечо. Он, повернув голову, оставляет достаточно ощутимый поцелуй на моей макушке, крепко и продолжительно прижимаясь губами к волосам.

Мама делает небольшой глоток виски:

– Я накрою, доченька. Что будешь пить?

– Я буду сок, если есть, или кока-колу, спасибо мамочка.

Надеюсь, с этого момента всех нас начнет попускать. Мне, так точно, стало легче.

Мама ушла спать, а мы ещё два часа сидели на кухне и общались, так как будто ничего не происходило, как простые влюблённые. Даже смеялись впервые за последнее время, вспоминая какие-то наши общие приколы. Мне так этого не хватало.

– Не боишься признаваться мне в любви? Только сегодня ты уже сказала это четырежды, – говорит Уокер.

– Нет, ты заслуживаешь этого. Ты был терпелив ко мне, не торопил, я пришла к этому сама, хотя мне понадобилось немного больше времени чем тебе, чтобы разобраться в своих чувствах. А после того, что ты прошёл вместе со мной, ты заслуживаешь всех самых красивых признаний в этом мире вдвойне.

– Я слышал, как ты сказала в Ситке одну фразу и долго думал над ней. Может ты действительно не для меня, душа моя?

Что он такое несёт? Но он вспоминает наш совместный отпуск, я тоже часто вспоминаю те дни - это было здорово.

– Что ты говоришь вообще? Мне наоборот, кажется, будто моя прекрасная мама родила меня специально для тебя, – я улыбаюсь: – Что я сказала? – спрашиваю, чтобы разобраться.

– "Зачем ты меня сюда затащил?"

– Нет, я не могла сказать такого. Ты же знаешь, мы были очень счастливы, пока не вернулись домой и нас не затянуло в работу, потом произошло то, что произошло. Твое прекрасное лицо отныне будет "украшать" этот шрам, – я аккуратно поглаживаю бровь парня, с небольшим рубцом: – а я, надеюсь, стану не такой беспечной и опрометчивой, как прежде, с отметинами на животе. Пусть это будут наши единственный утраты, которые мы вынесем из этого ужаса. Но мы будем счастливы, любимый, обязательно будем, – Феликс убежден, что я сказала эту фразу. Тихо, но вслух. В тот день, он был мертвецки пьян. И не помнит практически ничего, но это помнит прекрасно. Только вот я - нет:
– Я не помню, но если ты это слышал, то извини, я не имела ввиду ничего плохого. Просто...просто я немного разозлилась, но в этом виноват не ты, а твой алкогольный трип и мои личные загоны.

– Я тоже больше никогда не буду прежним. После того, как я увидел тебя на полу, в крови, жизнь разделилась на до и после. Но ты права, мы заслужили счастье, как никто другой.

Феликс.

Первая ночь дома у Эмилии прошла достаточно спокойно, я выспался впервые за две с половиной недели и сегодня мне предстоит встреча с моими родителями. Ее назначил отец, сказал, что мы должны обсудить
что-то, но не уточнял деталей. Если бы был шанс не общаться пока с мамой, я бы не сомневаясь перестал. Выслушивать о том, как я должен жить и как вести себя - не имею никакого желания. Все время пока Эм находилась в больнице Оливия Уокер третировала меня, в какой-то момент я и правда забыл, что я живой человек и мне свойственно испытывать чувства, а не только брать себя в руки и напролом идти к успокоению. Это очень тяжелое время и жить на автомате, задавливая все в себе, было практически невозможно и так мучительно. Но мне очень помогли Вероника и Афина, безмерно благодарю этих двух женщин за то, что они есть у моей Эм. Возможности немного абстарагироваться от мамы, мне не представилось, папа настоятельно рекомендовал приехать на разговор. Сегодня Афина дома, поэтому я со спокойной душой могу уехать, оставив Эм с ее мамой. Заодно возьму кое-какие вещи из дома. Стоит ли, говорить о своих чувствах? Думаю, что нет. Да и разговор с родителями скорее всего предстоит не из легких.

Я явился к назначенному времени в дом матери и отца. Обе машины уже во дворе, значит они дома. Вхожу в гостиную и замечаю, что она изменилась с последнего моего визита. Старого белого дивана больше нет, ему на смену пришел большой и серый. Нет ковра. Освещение более теплое, я поднимаю голову к потолку и вместо большой, хрустальной люстры вижу несколько геометричных, металлических плафонов черного цвета и разных диаметров, подвешенных на разных уровнях. Такое мне нравится. Что это вдруг случилось с моей матерью? Она хлопочет на кухне. Вхожу и приветствую ее:

– Привет, мама, – устраиваюсь за кухонным столом и наливаю себе стакан воды из графина. В этом доме так много места, слишком много. За столько лет я уже привык жить в более тесных условиях, мне так уютно в своей квартире, а здесь как будто музей, при чем экспонаты не очень интересные. Как вдруг родительский дом превратился для меня в чужое место? Абсолютно не испытываю никаких теплых чувств.

– Привет. Папа в ду́ше, скоро будет. Поужинаешь? – спрашивет она, размахивая веткой розмарина над куском говядины.

– Нет, не буду. Ты затеяла ремонт?

Мама присаживается на стул напротив меня:

– Если можно так сказать. Хочется чего-то более уютного.

Ну неужто созрела! Почему этот дом так сильно отличается от нашего дома на Аляске? Потому что здесь все для статуса. К отцу часто приезжают баснословно богатые мужики с капризными женушками, нужно соответствовать образу успешного бизнесмена. Но так только мать и считает. Барная стойка, за которой без труда, поместятся человек семь, а если потесниться, то и все десять. Вот нахрена она нужна? А мраморные столешницы? На них только трупы складывать. Сава Богу, хоть белый, кожаный диван канул в лета, вместе с креслами.

– Давно пора.

– Хочу серую гамму, дерево. Больше натуральных материалов. Прислушиваюсь к папе.

– Думаю, вот это тоже нужно убрать, – указываю на большой, встроенный стеллаж за ее спиной, заставленный бутылками с алкоголем: – это не статусно и уже не модно, мама.

Она поправляет верхнюю пуговицу на своем изумрудном, шёлковом костюме и молчит. Вроде и пижама, а как будто в театр собралась.

– Так мы о ремонте будем разговаривать? Думаю, стоит нанять дизайнера интерьеров. Я все равно в этом не силён. Могу только помочь построить что-то.

– Нет, просто дождёмся папу, – я молчу, попивая воду из своего стакана: – Выглядишь неважно, – заключает вдруг моя мать: – Постригись, побрейся.

Сглатываю нервный смешок:

– Да, спасибо, что заметила. Никто так меня не раскритикует, как ты. В порядок себя привести тоже для того, чтобы про вас, не дай Бог, не подумали ничего дурного?

– О Боже, прекрати ты уже! – прикрикивет мать: – Ты же не картина Матисса, чтоб статус поддерживать! Детьми мы здесь не кичимся, будь такими, какой есть. Меньше любить, от этого, тебя никто не станет.

Спустившийся со второго этажа отец, спасает меня от очередной порции нравоучений:

– Привет, сынок, – папа хлопает меня по плечу и садиться по правую сторону от меня.

– Привет, па. Ты тоже считаешь, что мне стоит побриться? – непонимающий взгляд буравит маму, она же смотреть на мужа не намерена и отводит глаза. Видимо у них произошли какие-то недопонимания, мать старается с ним не конфликтовать и иногда ей приходится засунуть подальше свои недовольства, чтобы не разжигать споров и ссор. Но отец любит маму и научился не обращать внимания на некоторые её выпады. И они много разговаривают о своих отношениях, этого у них не отнять.

– Тебе нужна помощь? – спрашивает отец.

– Нет. Справляюсь потихоньку.

– Он живет у Афины, – говорит мама.

Живет! Только сутки провёл в ее доме.

– А где, в данной ситуации, ты предлагаешь ему жить? Не может же он бросить свою женщину, когда у неё трудный период в жизни.

– У себя дома. У него, в конце концов, есть своя квартира. Не думаю, что нормально взрослому мужчине жить в доме мамы своей девушки.

– Мама! Ну, скажи, что ты сейчас не серьезно? Почему я подумал вообще, что ты стала адекватно все оценивать? Я думал у нас все будет нормально, ты наконец перестанешь меня поучать. Но не тут то было, твоего более-менее адекватного поведения хватило на полмесяца и все сначала! И ладно я, не надо мне от тебя ничего, сам справлюсь, мне не нужно все твое внимание. Но Афина твоя подруга, прояви сострадание, пожалуйста!

– Феликс, прекрати! – отец повышает голос: – Я не для этого тебя сюда позвал. Поругаться с матерью ты всегда успеешь, это же ваша основная часть жизни.

– Так и я сюда приехал, не для того, чтобы она учила меня, что хорошо, а что плохо. Я и сам в этом отлично  разбираюсь!

Мне нужно это сказать и я просто говорю, что всю жизнь выслушивал и теперь, достаточно. "Ты должен хорошо учиться, быть идеальным, не замеченным в определённых местах, не в том состоянии, не в той компании.  Работа, дом, жена, дети. "Тебе тридцать лет! Когда ты возьмёшься за голову? Бросай геройствовать, кому нужна эта нервотрепка? Ты вообще что-нибудь умеешь, кроме этого?"

Спрашиваю, продолжать ли перечислять все что, она мне говорит изо дня в день уже столько лет, или достаточно? И, конечно, я не дожидаюсь ответа ни одного из родителей, каким бы он не был, я все равно продолжу. Так я еще и помолвку расторгнул, об этом же все узнают! Быть разочарованием - уже заебало. Каждый раз после общения с ней надо на терапию идти! Кажется, я все-таки был слишком громким, но сейчас мне так на это плевать. Возможно грубо, но я сказал то, что думаю.

– Чтобы ты знал, Феликс, ты ни разу в жизни меня не разочаровал. И если я требовала от тебя когда-то что-то непосильное, несправедливое, как тебе казалось, так это только для того чтобы ты вырос сильным и ответственным, самостоятельным. Чтобы тебе было проще адаптироваться в этой жизни. Я могу понять твои чувства, но и ты помоги мне разобраться, что с тобой не так, – ответ мамы на мои изречения меня не удивляет. Само собой, она опять ищет какие-то подвохи во мне.

– Со мной все так, мама! Я абсолютно нормальный! У меня все в порядке с головой, я хорошо учился, как ты и хотела. У меня хорошая работа и я неплохо зарабатываю. Квартира, машина - в наличии. Семьей пока не обзавёлся, но это, знаешь ли, не так просто. Я же не могу притащить любую женщину с улицы и заставить ее выйти за меня замуж.

Мама снова повторяет, что никогда не была во мне разочарована, что бы мне там не казалось. И я, оказывается, всегда был причиной для ее гордости. Говорит одно, но ощущаю я совсем другое.

– Тогда, что же ты хочешь от меня всю мою жизнь? – спрашиваю: – Я правда старался угодить. Сейчас, увольте, пожалуйста. Я останусь таким уже навсегда.

– Пора поговорить, а вы снова спорите и ругаетесь. Иногда мне кажется, будто этого парня родила не ты, Оливия, все таки слишком уж он хорош для нашей семьи, - говорит отец.

– Я об этом и говорю, он всегда был идеальным ребенком, не знаю с чего он взял, что я к нему придираюсь, я просто давала ему советы, как сделать так, чтобы прожить потом достойную жизнь.

Они разговаривают так, как будто меня здесь нет. Как будто нет у них еще одного сына. Но и я не буду кривить душой, что Эван действительно доставил немало хлопот. Учился из рук вон плохо, водил сюда девчонок, был типичным сынком богатеньких родителей. И я не был идеальным, тоже пользовался папиной состоятельностью в некоторые моменты, но старался не доставлять родителям слишком много неудобств. Я был... Просто удобным?

– Мы будем сегодня разговаривать или нет? Позвали чтобы в очередной раз обсудить мою личность? Тогда это дохлый номер, она уже не поддаётся корректировке, – я не понимаю в чем тут можно разбираться. Мама никогда не измениться и все мы это прекрасно знаем. Обвожу указательным пальцем узор на мраморной столешнице. Родители молчат.

– Рассказывай Лив, это не может продолжаться вечно, – наконец нарушает тишину папа.

Что мне предстоит узнать и хочу ли я знать это?