О годовщине
Сегодня особенный день. Я совершенно случайно попала сюда именно в этот день. Но для всех нас он очень важен.
Сегодня здесь только самые близкие. Только семья и пара друзей. Те, кто могут «нас понять».
Родители выносят длинную широкую доску во двор, застилают её скатертью, импровизируя таким образом некий стол. Выносят посуду, напитки. Приходят люди.
Начинаются разговоры, зажигаются сигары, тихо льется музыка.
Сегодня «их» день. Только для них.
— Извините, — говорит скромно папа, держа стакан в руке и поднимаясь на крыльцо. — Можно мне минуточку внимания? Подойдите поближе. Я хочу кое-что рассказать.
Народ сближается, понимающе улыбается. Мы с братьями стоим в сторонке, мама в самой середине.
— Я помню, я увидел одну девушку. Это первое, что я подумал. Для меня никогда не было важным, как будет выглядеть моя будущая жена. Да, у меня был некоторый типаж, скажем так. То, что она будет любить, её интересы. Но никогда, никогда не задумывался о её внешности. Цвете и длине волос, комплекции тела. В отличие от неё, — он засмеялся. — У неё, кстати, был план, по которому её будущий человек выглядел именно так, как он выглядит. И она стояла там. Это было как в кино, когда два человека стоят, их разделяет огромная толпа, они все кричат, танцуют. И ты видишь этого человека там, вдалеке. Ты выхватываешь его. И такое случается не три, не четыре раза в жизни. Один, — он выставил указательный палец вверх. — Один раз. Один раз это случается в твоей жизни. И до этого ты можешь думать, что это случается с тобой каждый день. Что ты видишь разных девушек и парней. И тебе кажется, что это именно они, но так бывает только раз. И я увидел её. Я увидел эти короткие, непонятного цвета тёмные волосы, её маленькие ручки, вздёрнутый нос. И я подумал: «Боже, — смеётся, — это ведь, это, должно быть, она. То есть, чёрт, она выглядит именно так, как и должна. В смысле, я тут же могу понять, что она любит, что она слушает, что она смотрит». И я смотрел на неё такое долгое количество времени, что, казалось, чёрт, да блин, — он снова усмехнулся, — она скоро уйдёт! Она стояла, смотрела куда-то. Она немного хмурилась. И я... я просто подошёл к ней. Совершенно не думая о том, что будет дальше. У меня тряслись ноги. У меня так жутко тряслись ноги, как не тряслись никогда до и после в моей жизни. Я не знал, что ей сказать. И, подойдя к ней, я похлопал её по плечу. Она повернулась. У неё были большие глаза, тоже странного цвета, зелёные с серым и голубым. И она, она улыбнулась, так слегка, вопросительно посмотрела на меня. И всё, что я мог сказать это "Эй". Она рассмеялась и тоже сказала "Эй". И я начал нести абсолютно несуразную чушь, про то, что погода сегодня классная и, что стоит как-нибудь съездить в Ирландию. Она рассмеялась, сказала, что любит Ирландию, что любит "Хоббита", и это очень классная страна. И я сказал «Эй, я тоже люблю "Хоббита"!» И мы простояли там, наверное, около часа. Мы стояли, мимо проходили люди, так странно смотрели на нас. Мы говорили, говорили о том, что нам обоим нравится, что надо было бы сделать. И, когда прошёл этот час, я даже имени-то её не знал. То есть, я знал практически всё, что она любит. И это было отражением моих интересов. Я смотрел на неё и видел девушку, о которой я знаю всё, но не знаю ничего. А ведь я знаю её от силы часа полтора. И я смотрел на неё, и не знал, что мне делать. Это было так страшно, спросить её имя. И она сама протянула мне руку. Я с готовностью ответил, пожав её маленькую ручку, которая буквально утонула в моей ладони. И тут она сказала самую смешную шутку, которую я когда-либо слышал в своей жизни. Серьёзно. Я слышал много хороших шуток. Они были на разных языках, от разных людей, с разными контекстами и разными темами. Они были пристойные и не очень. Но то, что она сказала тогда, она сказала: «Про нас только стихи пиши». Это была самая смешная шутка, потому что любой человек, которому я рассказывал эту историю, мои друзья, никто не понял эту шутку. Ни один человек. И я никому её не объяснял. Но я, я её понял. И я, Господи Боже, спасибо, что я подошёл тогда к тебе. Эта девушка сейчас стоит здесь, и она подарила мне троих прекрасных детей, которые тоже тут, море вдохновения и ещё больше любви. Именно с ней, ради неё, ради себя и ради нашей будущей жизни я делал все эти вещи, которые привели меня сюда. Именно поэтому. Поэтому, о, Боже, я так тебя люблю. Ты себе даже представить не можешь, насколько сильно. Как Джинни любила Гарри. Как Дамблдор любил лимонные дольки. Как Бэггинс любил второй завтрак. Как Голлум любил свою прелесть. Как Барни любил свои костюмы. Как Робин любила Канаду. Как Джордж любил есть, как Леннон любил Йоко. Я люблю тебя как все эти люди, за разговорами о которых у нас прошли столь прекрасные часы. Я люблю тебя. И я рад, что ты есть у меня. Спасибо, что не побоялась и вышла за меня замуж. И что сегодня мы празднуем это чудесное событие. Спасибо.
Раздались аплодисменты, люди промокали глаза платками и аплодировали такой чистой и неподдельной любви, свидетелями которой мы все являемся.
Мама подбежала к папе, стиснув подол юбки в пальцах. Другой рукой даже не пытаясь утереть слезы, стекающие по её щекам. Она обхватила папу, крепко его поцеловала.
Папа поднял вверх стакан, люди вздрогнули с ним и осушили бокалы.
Двор, погрузившийся в глубоко-синюю ночь, был освещен мягким свечением фонарей, нависших на протянутой от одного дерева к другому веревке над длинным столом без ножек, что лежал прямо на душистой свежескошенной траве.
Бокалы с вином стояли у кого полупустые, у кого едва тронутые на кружевных салфеточках. Рядом стояли тарелки с домашней почти остывшей едой. По столу тут и там лежали телефоны, пепельницы.
В воздухе пахло алкоголем, запахом сигарет. Разговоры и смех плавали между лицами, обнимались с дымом, выходящим из ртов, проскальзывали в босых ногах, зарывались в волосы.
Тихая английская речь доносилась до меня. Вот мама сидит с поджатыми ногами и держит руку на бокале вина, разговаривает с подругой, сжимающей в зубах сигарету, что-то ей бурно рассказывающей. А вот и радостный папа, напевающий что-то себе под нос, выходит из прозрачной двери, что ведет в зал, с подносом, полным свежего хлеба и нарезанного сыра.
— Детка, — говорит он, подходя ко мне, — ты чего тут?
Его взгляд опускается на мои сумки раньше, чем я успеваю объясниться. Он сразу меняется в лице.
— Ты решила уехать? — произносит он раздосадованным голосом. — Так рано?
— Прости, пап, — говорю я, вовсе не сожалея о своём поступке.
Папа смотрит на меня, слышит, как его зовут друзья, оборачивается на них. Он вздыхает, смотрит на меня из-под чуть падающей на лоб кудрявой челки. И молча уходит, деланно радостный подходит к столу.
Я почему-то стою на крыльце, смотрю на праздник жизни. На доски, траву, дом, улицу, городок.
И вот тут прибегает мама. В длинной юбке, майке и белой распахнутой блузке. Босыми ногами ступает по холодной траве прочь от веселья к серьёзному и грустному разговору, исход которого ясен нам обеим.
— Май, — тихо говорит она, оглядывая меня с ног до головы, ни на секунды не задержав взгляд на сумках, — неужели ты уезжаешь?
— Я думаю, да, — таким же тоном отвечаю я, стараясь не глядеть маме в глаза. — Я решила, пора взяться за дела, ну ты знаешь, поменять там всё.
Я нерешительно поднимаю глаза. Она смотрит на меня. Долго, молча. Своими пронзительными странного цвета глазами. Не озлобленно, не грубо. Просто принимая данное. Будто мы обе знаем, что я не вернусь сюда.
— Я не могу просить остаться тебя на десерт? — с плохо скрываемой жалостью спросила мама. — Папа обещал что-то особенное. Ты уверена?
Уверена? Разве можно быть уверенной в том, что ты уезжаешь из дома, где тебя рады видеть? Разве можно быть уверенной в том, о чём тебя спрашивает этот самый тёплый и лучший человек на свете?
Я отодвигаю сумки к пышным цветам в углу, пряча их между свисающих из огромных горшков листьев. Разгибаюсь и вижу счастливую улыбку, озарившую мамино лицо. Она обнимает меня, ведет к братьям, отходит. Скрывается в доме.
— Ты говорила, уедешь сразу после его речи, — произносит Джеймс, обдав меня пока ещё слабо уловимым ароматом вина. — А прошло уже два часа. Где ты была?
Феликс смотрит куда-то вдаль, убаюкивая свой бокал с вином в тонких отцовских руках, запустив одну из них в карманы своих закатанных брюк.
— Гуляла, — отвечаю я, отходя от них к столу, в поисках своего бокала.
Его нет. Ни одного свободного. Я прохожу к двери, вхожу в тихий дом. Бесшумно шагаю к кухне. И вижу их.
Словно скульптуры, высеченные самими ангелами, они стоят вдвоем босые посреди кухни, пропитанной ароматами сыра и напитков. Опустив голову папе на грудь, мама мягко сжимает его плечо. Папины руки лежат на маминой талии, да, она все ещё очень стройная.
Они улыбаются, стоят с закрытыми глазами. Покачиваются, танцуют.
И создается ощущение, будто у них одни легкие на двоих, они дышат в унисон, мирно, словно вдыхают саму ласку и выдыхают любовь, наполняя наш дом тем самым особенным, чем пропитаны здешние стены, простыни и зубные щетки.
Столько лет бегать по комнатам и гадать, откуда идёт больше тепла: от камина или батарей, когда на самом деле вся теплота была не в помещении, а в людях, которые находились в нем. В этих двух пожилых людях, которые ещё подростками влюбились друг в друга и спустя столько лет в самом лучшем на свете браке не могут насладиться друг другом.
Я, забыв про бокал, выхожу из дома, сама того не понимая, почему в глазах все как-то плывет.