Глава 65
«Безмолвный хор»
Мы оставили машину за километр от смотровой площадки— дальше дорогу заносило снегом, и колёса только буксовали. Я не хотела привлекать к нам внимание, поэтому приняла решение добираться пешком. Воздух был хрустящим, плотным, словно сам не хотел нас впускать туда, куда мы шли. Снег скрипел под ботинками. Каждый шаг наверх давался тяжело— и физически, и морально. Холодный воздух резал горло, дыхание вырывалось облаками.
Я шла и думала о Дэнни.
О том как он сидел на полу своей палаты, вёл карандашом по плитке и мурлыкал мелодию без слов. О том как он сказал — завтра когда свет коснётся неба. О том как он не выдал меня той ночью под кроватью — просто сидел и смотрел на дверь и ждал пока санитар уйдёт.
Он знал что я сюда приду. Может знал давно.
Я шла и думала что если всё закончится правильно — я вернусь к отцу. Попрошу его ещё раз посмотреть на Дэнни. Не как на параноидную шизофрению — как на человека который четыре года говорил правду и которого никто не слышал потому что его слова шли через трещины.
Я слышала.
—Ева...— голос Ады прозвучал глухо, будто застрял в шарфе. Она ускорила шаг, поравнявшись со мной.— Мы можем ещё остановиться. Пока не поздно.
Я не ответила, потому что — нет, не можем.
—Послушай меня,— она поймала меня за рукав, заставляя замедлиться.— Это не просто догадки. Это человек, который убивает. У тебя нет ни поддержки, ни плана, ни...— она сбилась, выдохнула.— Мы можем вызвать полицию. Или Гарета. Хоть кого-то. Давай позвоним Чаду.
Я аккуратно высвободила руку, не останавливаясь.
—Пока они приедут, всё закончится,— сказала я ровно.— Как всегда.
—А если нет?— в её голосе появилась резкость.— А если ты ошибаешься? Ева, это не морг, ты не контролируешь ситуацию.
Я усмехнулась, даже не поворачивая головы.
—Я её как раз начинаю контролировать.
—Это не контроль,— она шагнула вперёд, перегородив мне путь на секунду.— Это ты идёшь одна против того, кого даже не видела. Мне страшно.
Я посмотрела на неё. Коротко. Холодно.
—Я уже слишком близко, чтобы отступать.
Ада замерла. В её глазах мелькнуло что-то между страхом и пониманием.
—Тогда хотя бы давай не будем делать это... вслепую,— тихо сказала она.— Дай мне позвонить.
—Нет.
Ответ вышел быстрее, чем мысль.
—Если ты сейчас начнёшь звонить,— добавила я уже тише,— мы его спугнём. И он снова исчезнет. А в следующий раз...— я на секунду задержала взгляд на снегу.— Следующей будешь не ты и не я. Но кто-то будет. Я знаю....
Ада сжала губы, сдерживая слова.
Несколько секунд она просто смотрела на меня. Потом отвернулась и пошла рядом.
—Чёрт с тобой,— прошептала она.— Но если что-то пойдёт не так... я не буду стоять и смотреть.
Я кивнула едва заметно.
—И не нужно.
Ада молчала. Её лицо было полузакрыто шарфом, но глаза— настороженные, тревожные. Я шла первой, держа руку в кармане, где холодный метал пистолета был почти не ощутим, но всегда рядом— как обещание, приговор. Подъём становился круче — ноги скользили, я придерживалась за перила которые были ледяными даже через перчатки. Ада шла рядом молча — она уже сказала всё что хотела сказать внизу, и теперь просто шла, и это было больше чем слова. Я думала о серьге в конверте.
О «легендарной картине».
О голосе который я слышала из-под кровати — спокойном, ровном, почти ленивом.
И о том что через несколько минут этот голос будет не из-под кровати. Он будет здесь.
Живой. Реальный.
Последний шаг на площадку.
Я остановилась, город раскинулся под нашими ногами, как гигантское панно из мерцающих огней. Всё казалось нереальным — слишком красивым, что бы быть живым.
И именно на этом фоне стояли они.
Манекены.
Десятки— может, сотни.
Бледные, застывшие, как публика без лиц.
Они стояли хаотично, будто кто-то пытался создать из них сцену — или похоронное шествие. Я шагнула вперёд.
И начала смотреть — не так как смотрят когда видят что-то странное и хотят понять что именно странное. А так как смотрят в морге — методично, от детали к детали, давая каждой детали время сказать что она знает.
Некоторые были абсолютно голые, другие— обмотаны лоскутами ярких тканей, словно кто-то вырезал куски из чужих жизней. На паре—старые маски. На одном— пиджак, похожий на тот, что носят клоуны в цирке.
Все молчали. И даже ветер будто бы стих, что бы не нарушать их мёртвую гармонию.
—Господи,— прошептала Ада, схватив меня крепче за руку. —Это... что это?
—Его выставка,—ответила я хрипло. —Это его « легендарная картина».
Я шагнула вперед, вглядываясь в лица манекенов. Некоторые были помечены— красными мазками, как от кисти, но краска уже подсохла. Всё было похоже на кровавую бойню.
На снегу следы. Свежие. Человеческие.
—Он был здесь,— прошептала я, чувствуя как внутри сжимается желудок. — Совсем недавно.
Я остановилась у одного из них.
Он стоял чуть в стороне от остальных — как будто выбивался из общей композиции, как будто его поставили последним. На нём был накинут кусок тёмной ткани пропитанный чем-то жёстким засохшим.
Я медленно протянула руку. Пальцы коснулись пластика. Холод. Гладкая неестественная поверхность под которой не было ни пульса ни сопротивления — только пустота. Я провела пальцами выше — по шее, туда где у живого человека бьётся кровь.
И остановилась. Потому что поняла. Не сразу — медленно, как понимают когда деталь которую держали в руках наконец ложится правильно.
Это не декорации. Не просто расстановка которую он придумал для красоты или для ужаса. Я смотрела на них — на эти бледные фигуры без лиц, на брызги краски на снегу, на ту хаотичность которая на самом деле не была хаотичностью — и думала о Дэнни который рисовал то что ему говорили рисовать. О том что некоторые вещи существуют только когда на них смотришь. О том что он не мог смотреть на своё собственное.
Им нужны были зрители. Молчаливые.
Те которые не уйдут, которые не расскажут.
—Чёрт...— выдохнула я едва слышно. — Это свидетели.
Ада повернулась ко мне.
— Что?
— Он не мог показать это людям. — Я не отводила взгляда от фигур. — Живые уходят. Живые говорят. Живые помнят по-своему, не так как он хотел.
Я медленно обвела взглядом площадку.
— А эти — останутся. Будут стоять и смотреть. Именно так как он поставил. Именно в том порядке который он выбрал. Без интерпретации и искажения.
— Ева, давай уйдем,— Ада прижалась ближе ко мне, озираясь по сторонам. —Пожалуйста. Это не место...
Я не ответила. Я виляла между манекенов, чувствуя себя частью их немого хора. Вдруг что-то блеснуло у основания перил. Наклонившись я заметила — сережка. Маленькая. Капелька жемчуга на тонкой дужке — та которую я видела на фотографии из дела, та которую описывал протокол, та которую Чад держал в конверте когда приходил к Гарету.
Одна.
«Жаль что одна. Вторая упала в кровь.»
Голос Дэнни пришёл так отчётливо что я почти обернулась. Я не взяла её в руки — просто смотрела. Жемчуг слабо блестел в свете города. Маленький холодный предмет на снегу у перил смотровой площадки — и в нём была чья-то жизнь, чья-то серьга, чьё-то ухо, чьи-то руки которые её надевали утром того дня когда всё изменилось.
Не от страха — от понимания что масштаб этого больше чем я думала. Что он был здесь. Что он принёс её сюда — как обещание, как подпись, как первую ноту.
Сердце ухнуло вниз.
—«Когда заиграет музыка»— прошептала я, всматриваясь в огни города.
И словно в ответ— где-то вдалеке, за спиной, тихо, почти не слышно, включился динамик.
Первые аккорды старой мелодии поплыли по холодному воздуху.
Ада всхлипнула и обернулась— но никого. Только звук, запущенный кем-то заранее. Музыка становилась громче, заполняя пустоту. Манекены будто оживали в ритм — в каждом отблеске света на их пластиковых телах, мерещилось движение.
Я стояла неподвижно, вслушиваясь. И вдруг меня осенило— эта мелодия уже звучала у меня в голове раньше. В детстве. Когда отец ставил пластинку в гостиной.
Тот же ритм, тот же мотив.
Я медленно повернулась к Аде — и впервые за всё время, мне стало по настоящему страшно. Потому что теперь я понимала: всё это — не просто игра убийцы.
Это спектакль.
И сценарий, похоже, писали гораздо раньше, чем я думала.
Ада схватила меня за руку.
— Ева...
— Тихо, — прошептала я.
Я остановилась по центру площадки, когда музыка вдруг изменилась — в мелодию вплелось что-то механическое, чужое, словно скрежет по струнам.
Ада судорожно обернулась и замерла.
— Ада, — прошептала я. — Это наша мелодия. Отцовская пластинка. Помнишь?
Она посмотрела на меня поджав под себя губы. В её глазах мелькнул страх.
— Как он...
— Не знаю, — перебила я тихо.
И где-то между деревьями — там где темнота была гуще — что-то двинулось. Я лишь услышала тихий всхлип сестры.
—Ева...— прошептала она. — Там, кажется кто-то есть.
—Где?
—Вон, между деревьями.
Я всмотрелась — среди тёмных стволов действительно мелькнуло движение. Сначала— просто тень. Потом— очертание фигуры.
Высокий. Широкоплечий. Шёл медленно — не потому что устал, именно медленно, с той уверенной неторопливостью которую я слышала в его голосе той ночью под кроватью Дэнни. На руках он нёс девушку.
Светловолосую. Её голова была откинута назад — волосы золотистые почти светились на фоне тёмного неба, руки безвольно свисали, ноги не касались земли. Она дышала — я видела это по едва заметному движению груди, по тому как мышцы не были полностью расслаблены — живая, просто без сознания.
Седативное.
Я знала этот вид.
—Боже...— выдохнула Ада. — Она...
Я схватила её за руку, резким движением потянув на себя.
—Тихо! Нас не должны увидеть.
Мы юркнули за ряды манекенов, присев между пластиковых тел. Снег под коленями обжигал, дыхание застревало в горле.
Музыка всё ещё играла, приглушая шорохи, но фигура всё приближалась— шаги становились всё отчетливее.
Через щель межу манекенами я видела, как мужчина остановился у самого края площадки.
Выпрямился. Поставил на снег — осторожно, с той аккуратностью с которой ставят что-то ценное, придержал пока она не нашла равновесие, пока её ноги не приняли вес тела. Она пошатнулась, но сталась стоять.
Он отступил на шаг.
Выпрямился.
И провёл рукой по её волосам — медленно, сверху вниз, с той нежностью которая была страшнее всего остального потому что в ней не было жестокости, была именно нежность, то что бывает когда человек делает что-то что считает красивым.
Музыка играла , а я смотрела на него.
На его спину. На плечи. На то как он стоял — прямо, спокойно, с тем ощущением завершённости которое бывает у людей когда они сделали что хотели и теперь просто — смотрят на результат.
Потом он повернул голову.
Медленно.
И я увидела его лицо. Обычное.
Именно это было самым страшным — что оно было обычным. Не то которое запоминают. Не то на которое оглядываются на улице. Небритое. Тридцать с чем-то. Усталое почти — или то что выглядело как усталость но было чем-то другим, тем особым спокойствием которое бывает у людей которые давно приняли решение и давно с ним живут.
Виктор.
Имя пришло тихо.