Глава 66
« У всякой шумихи —тихие дирижеры»
Снег падал медленно, как будто сам боялся нарушить молчание. Мы с Адой затаились рядом с манекенами — серые тела застывшие в разных позах отлично скрывали нас.
Безликие зрители, собравшиеся на спектакль, поддерживали тишину наших дыханий.
Холод кусал щеки, прерывистое дыхание обжигало горло.
Фигура. Высокая, темная, почти растворённая в белизне снега.
Мужчина снова поднял девушку на руки. Её голова безвольно склонилась на плече. Он нёс её к центру площадки, неторопливо, бережно, будто переносил фарфоровую куклу.
Я следила не мигая.
Он усадил её на стул, выпрямил спину, аккуратно поправил голубую повязку на голове девушки. И только тогда тусклый свет фонаря скользко по её лицу.
Кожа бледная, губы чуть приоткрыты. В ухе сережка. Одна.
Жемчужная капля.
Моё сердце ударило так сильно, что я почувствовала его в висках. Девушка едва шевельнула головой— крошечное движение, но я его заметила. Жива! Она ещё жива.
—Ева...— прошептала Ада, сжимая мою ладонь. —Пока ты тут ходила, я... я написал Гарету и все рассказала. Мы не справимся сами. Нам нужна помощь.
Я посмотрела на сестру. Глаза Ады дрожали от страха, но в них была решимость. Я сжала её руку сильне — до боли.
И беззвучно шепнула одними губами:
— Спасибо...
Мир вокруг будто застыл. Только ветер шуршал в голых ветках и хрустел под снегом. Но этого оказалось достаточно. Мой локоть соскользнул по рукаву куртки, задев ближайшего манекена.
Он качнулся, пошатнулся и рухнул лицом в снег с глухим стуком.
Тишина треснула пополам.
Мужчина поднял голову.
Резко. Как зверь, почуявший запах крови.
Он повернулся в нашу сторону. Я успела увидеть блеск метала в его руке и маску, закрывающую верхнюю часть лица. Он медленно пошёл в нашу сторону.
И мир вокруг стал дышать иначе — тише, злее, ближе к крови.
Он сделал первый шаг.
Медленно.
Снег под его ботинком издал тихий, почти интимный хруст — как будто само пространство затаило дыхание.
Из темноты он вышел окончательно.
Высокий. Широкоплечий.
Лицо скрыто под белой пластиковой маской, без выражения, без эмоций — та же бездушная гладь, что и у манекенов вокруг. Только нижняя часть лица — открыта. Видно, как двигается челюсть, будто он что-то беззвучно шепчет себе под нос. На нём черная куртка, обтянутая мокрым снегом, и черные перчатки.
В правой руке — нож, длинный, блестящий как скальпель.
Я прижалась к манекену, подняла руку с пистолетом.
—Стой,— голос мой дрогнул, но не сорвался. — Не подходи.
Мужчина замер.
Потом наклонил голову— будто с интересом рассматривая меня, как новую фигуру в своей коллекции. Пальцы на рукоятке ножа сжались сильнее.
Сделал шаг вперед.
—Я сказала стой!— я подняла пистолет выше, прямо на грудь.
Рука дрожала.
Он не останавливался.
Снег под его ногами хрустел, и в этот звук вплетался мой пульс — гулкий, неумолимый.
Он двигался так, будто время вокруг подчинялось только ему — растягивалось, густело, становилось вязким, как холодный воздух между нами. С каждым его шагом пространство словно сжималось, и мне казалось, что даже снег под ногами начинает звучать иначе — глуше, глубже.
Он проходил мимо манекенов почти вплотную, задевая их плечом, и в какой-то момент медленно поднял руку с ножом. Лезвие блеснуло в свете фонаря и лениво скользнуло по пластиковому телу ближайшей фигуры.
Звук получился тихим, но протяжным и неприятно живым — будто что-то царапали не по пластику, а по коже.
Я едва заметно вздрогнула.
Он не наносил ударов. Не пытался разрушить композицию. Он просто проводил лезвием по поверхности, как человек, который проверяет материал на прочность... или слушает его.
Он подошёл к следующему манекену и повторил движение — медленно, с тем же давлением, с той же странной сосредоточенностью. Лезвие оставляло тонкие царапины, почти невидимые, но звук... звук был слишком настоящим.
И с каждым таким прикосновением у меня внутри что-то натягивалось сильнее.
Я перестала нормально дышать. Пальцы, сжимающие пистолет, начали постепенно неметь, и я не сразу поняла, что дело не в холоде. Пульс бился прямо в подушечках пальцев — глухо, тяжело, с такой силой, что казалось, ещё немного, и рука сама сожмётся на курке.
Каждый удар отдавался выше — в запястье, в локоть, в плечо, поднимаясь к горлу и застревая там, мешая вдохнуть. Я чувствовала этот ритм даже в зубах, в висках, в напряжении собственной челюсти.
— Стой... — выдохнула я тише, чем раньше, и уже не была уверена, обращаюсь ли к нему или пытаюсь остановить себя.
Он никак не отреагировал.
Его голова чуть наклонилась, словно он прислушивался к чему-то, недоступному мне, и он провёл ножом по манекену, который стоял уже совсем близко. На этот раз с нажимом.
Пластик тихо, почти жалобно взвизгнул.
И в этот момент меня пронзило чёткое, холодное понимание: он не просто идёт к нам.
Он играет.
—Ева... – шепнула Ада. — Я попробую к ней.
—Нет,— шикнула я, не сводя прицела. — Он тебя увидит.
Но Ада уже скользнула вниз, на колени, и поползла — осторожно, между манекенами, как тень.
Я же не сдвинулась с места, ловя каждое движение убийцы.
Тот сделал ещё шаг.
И ещё.
Между нами уже было меньше пяти метров.
—Ещё шаг, и я выстрелю,— сказала я. Голос звучал твёрже, чем я чувствовала.
Он остановился.
Почти.
Голова чуть наклонилась. Из-за маски невозможно было понять — улыбается он или просто разглядывает меня.
Но когда он заговорил, в воздухе будто повеяло морозом:
— Не бойся, Ева. Это только музыка.
У меня сжались зубы. Я почти не дышала.
— Это ты убивал их? — прошипела я. — Это ты таскал их как кукол?
Он слегка развёл руки в стороны, будто дирижер перед оркестром.
— Они все хотели быть прекрасными. Я просто дал им сцену.
Мои пальцы напряглись на спусковом крючке. Сбоку послышался легкий шорох — Ада добралась до девушки, теперь осторожно проверяла пульс на шее. Мои глаза метнулись в сторону, но только на секунду.
Мужчина это заметил.
Он сделал резкий шаг — и в тот же миг я крикнула:
—Не двигайся!
Щёлкнул предохранитель.
Мир сузился до кончика пистолета и маски напротив. Между нами — только дыхание.
Сквозь снежную тьму мелькнули огни.
Фонарики.
Потом — быстрые, сбивчивые шаги, глухо утопающие в сугробах. Сначала— силуэты.
Один выше, с тяжелой походкой, поднятым фонарём и оружием в руке — Чад. Чуть позади —Гарет.
За ними —ещё шестеро , тени с чернеющими бронежилетами. А сзади величественный и холодный как лёд —Фаулер.
Голоса резали воздух:
—Полиция! Руки за голову! Немедленно!
— Опустить орудие и лечь на землю!
Я обернулась– и впервые за всё это время почувствовала, как к горлу подступает что-то вроде... облегчения.
Только на секунду.
Потому что убийца — исчез. Его не было там, где он стоял секунду назад.
Щёлк.
Снова послышался сдавленный звук, снег треснул под ботинком. Я повернула голову— слишком поздно. Манекен грохнулся прямо на меня, сбив с ног. Пластиковое лицо ударилось об моё плече, а за ним — целая лавина белых тел посыпалась вниз.
Запах пыли и старого пластика ударил в нос.
Я вскрикнула, откатываясь вбок, когда из-за манекенов мелькнула тень —резкая, быстрая, как лезвие ножа.
—Он уходит! —крикнула я, поднимаясь и рвя застежку куртки.
Голоса полицейских смешались с гулом ветра и скрипом снега. Фонарики метались между деревьями. Чад первым бросился вперед— тяжело , быстро, не ровно. Опергруппа начала заходить с разных сторон. Сзади двигался Гарет.
—Вон туда! — крикнул Фаулер , указывая рукой. — Не дайте ему уйти.
Я кинулась за ним, сердце стучало в висках, острое дыхание рвалось из груди. Снег цеплял ноги, ветки били по лицу. Где то сзади, звала Ада, но я даже не обернулась.
Перед глазами мелькали только деревья, огоньки фонарей и темная спина убийцы , ловко маневрирующая между деревьями.
Каждый шаг— как удар.
Каждый вдох— как нож в лёгкие.
Музыка, которую я слышала во сне, теперь будто звучала в голове — фальшивая, металическая, как скрежет железа.
Он уходил.
Но я не могла позволить этому закончится вот так. Я вырывалась из-под ветвей, которые хлестали меня по лицу, оставляя красные полосы, и впереди, в просвете леса, мелькнул свет фонаря. Гарет вылетел из темноты.
Я увидела его раньше чем поняла что вижу — просто силуэт, очки которые блеснули в свете фонаря, тяжёлый неровный бег человека который не умеет бегать по снегу, но бежит потому что другого выхода нет.
Он налетел на Виктора всем телом — они оба рухнули в снег, перекатились, и я уже бежала к ним, ноги проваливались в сугробы, обжигая открытые участки кожи, и всё что я видела это два тела в снегу и нож который был в руке Виктора секунду назад.
—Гарет, нет! — крикнула я, но звук растворился в воздухе.
Потом лезвие блеснуло. Резко. Коротко.
С той профессиональной точностью которую я знала — которую я видела в отчётах и в ранах и в том как входит острое в живое когда человек который держит знает куда бить.
Гарет дёрнулся.
Хрип. Короткий. Сдавленный. Тот звук который я слышала в морге — только там он уже был прошлым, а здесь был настоящим, живым, его.
Я остановилась.
На одну секунду. Одну.
И в эту секунду — пока Виктор поднимался, пока снег скрипел под его ботинками, пока Гарет оседал и его рука искала опору и не находил — в эту секунду я почувствовала абсолютную тишину внутри. Мой мир рухнул. Рука с пистолетом взметнула т в воздух быстрее чем я успела моргнуть.
Выстрел.
Оглушительный, сухой, с отдачей, будто удар по руке. Пуля рванула воздух и вошла в затылок санитару— прямо на поражение.
Он рухнул лицом в снег, как манекен, которому отрубили нити.
Я замерла, выронив пистолет в снег.
Тишина. Рука ещё подрагивала от выстрела. Холодный ветер вернул меня в реальность.
—Гарет!
Я упала на колени рядом с ним — не упала, рухнула, снег обжёг через джинсы но я не почувствовала этого, я вообще не чувствовала ничего кроме него — его веса, его дыхания которое было рваным и слишком частым и слишком коротким, его руки которая лежала в снегу и не двигалась.
Снег под ним был тёмным.
Я знала этот цвет.
Знала профессионально — температура крови, скорость свёртывания, как она выглядит на белом в зависимости от глубины раны. Знала всё это и сейчас не могла применить ни одного из этих знаний потому что это был Гарет и руки не слушались и мысли не складывались в диагноз.
—Слышишь меня? Слышишь?— я прижала ладонь к ране, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь. —Держись Гарет! Прошу тебя!
Он попытался улыбнуться. На губах —кровь.
—Тише... ты...справилась.
—Молчи! —крикнула я, слёзы смешивались с кровью, потом, дыханием. —Не смей закрывать глаза, смотри на меня!
Слёзы шли сами — я не решала плакать, просто шли, горячие, и смешивались с кровью на моих руках и со снегом который падал медленно как всегда, равнодушно как всегда, совершенно не интересуясь тем что происходило здесь внизу.
Я держала его голову в руках.
Его лицо — то самое, с круглыми очками которые съехали набок, с кудрявыми волосами мокрыми от снега, с теми морщинами которых стало больше за эти месяцы — смотрело на меня.
Я прижалась лбом к его лбу,чувствуя, как под моими руками уходит тепло.
—Я здесь, слышишь?Я рядом! — слова срывались, превращаясь в рыдания. — Ты не имеешь права умирать, Гарет! Не после всего этого...
Он попытался улыбнуться. На губах — кровь.
— Столько лет, — выдохнул он. — Ты... всегда была...
— Стоп. — Я сжала его лицо в ладонях — крепко, как держат что-то что уходит и нельзя отпустить. — Не прощайся. Не смей прощаться.
Он дышал рвано, с каждым вдохом всё слабее. С паузами.
Я считала эти паузы — как считала всё в своей жизни, как считала удары сердца на перекрёстке и вдохи на полу и годы рядом с ним — и с каждой паузой внутри что-то рвалось
—Ева...— прохрипел он. — Музыка... заиграла.
С этими словами он прикрыл глаза. Я вскрикнула, будто кто-то вырвал частичку меня из груди. Я трясла его за куртку — сильно, как трясут когда не знают что ещё делать, как трясут когда всё что умеешь это работать с теми кто уже не отвечает и сейчас нельзя, сейчас это не тело в морге это Гарет и он должен ответить.
— Очнись, очнись, ОЧНИСЬ!
Снег падал. Его веки дрогнули.
— Я здесь, — прошептала я, опуская лоб на его лоб, чувствуя его дыхание на своём лице — слабое, короткое, но есть, есть, есть. — Я здесь. Я никуда не ухожу. Ты слышишь меня? Я рядом.
Где-то вдалеке — сирены. Сквозь шум ветра послышались шаги и голоса— Чад и двое оперативников. Они вылетели из темноты, направляя фонари.
— Боже, что произошло? Кто стрелял? — увидев кровь и два тела.
Он бросился ко мне, пытаясь оттянуть меня от Гарета.
—НЕТ, ПУСТИ! Нужно вызвать скорую!
Чад сильнее схватил меня за плечи.
—Он не должен умирать!— я вырывалась, тело дрожало, губы еле двигались от холода.
—Он просто хотел помочь!
—Тише Ева, все будет хорошо верь мне,— Чад повернулся к ребятам и что-то показал им. А потом схватил меня за голову и отвернул от Гарета.
Один из оперативников поднял фонарь, направив луч на тело убийцы. Белая пластиковая маска была треснута, половина сползла в снег.
Чад медленно наклонился, сорвал её— и отпрянул. Я смотрела.
И не сразу поняла.
Не потому что не узнала — именно не сразу поняла, потому что мозг делал то что делает когда видит что-то невозможное — пытался найти другое объяснение, пытался сказать что это не то что кажется, что сейчас всё встанет на место иначе.
Не встало.
Виктор. Я никогда не знала его фамилии.
Просто — санитар. Тот который работал у отца лет десять или около того. Тот который приносил лекарства и вежливо улыбался, всегда помогал и был именно таким каким должен быть человек которого не замечают.
Тот который приходил к Дэнни ночью.
Тот который знал нашу мелодию.
Тот который знал меня — давно, задолго до галереи, задолго до первого тела — просто потому что я приходила к отцу и он видел меня и запоминал пока я не замечала.
Я смотрела на его лицо.
Обычное. Небритое.
Без маски — просто лицо человека который лежал в снегу и больше не двигался.
«Он носит голубое.»
«Он любит чистоту.»
«Он вытирает кровь.»
Голос Дэнни звучал так отчётливо что я почти почувствовала его рядом.
—Черт возьми...– выдохнул Чад. — вот это ты его приложила.
Я смотрела на тело, не веря, не чувствуя больше нечего. Только гул крови в ушах и слова, от которых хотелось выть:
« Все закончится, когда заиграет музыка»
Я подняла глаза на Чада:
— Чад, — сказала я тихо. — Что теперь со мной будет?
Пауза.
— Я убила человека.
Он смотрел на меня. Долго.
Потом переключился — на тело Виктора которое лежало в снегу, на нож рядом с его рукой, на девушку которую Ада уже держала в объятиях и которая начинала приходить в себя, на манекенов которые стояли молчаливыми свидетелями.
Он подошёл ближе ко мне, положил руку на плече и сжал.
— Сопротивление при задержании. А там как договоришься со своей головой.
Я усмехнулась, едва заметно.
— С головой у меня всегда были отношения.
Он кивнул и отошёл.
Я осталась стоять.
Снег падал — медленно, равнодушно, тот же что падал всю эту зиму, с первого тела, с первой лилии в руках мёртвой девушки, с первой ночи когда я нашла след укола под языком и поняла что что-то не так.
Тот же снег.
Другая я. Я посмотрела на свои руки.
Кровь — его кровь, Гарета — на пальцах, между пальцами, на манжете куртки. Я смотрела на неё и думала что умею читать кровь, умею по ней определять время и температуру, угол и намерение — сейчас она читалась только одним способом.
Он должен жить.
Я подняла взгляд.
Носилки. Медики. Чад который говорил по телефону. Ада которая сидела на снегу рядом с девушкой и держала её за руку и что-то тихо говорила.
Манекены вокруг. Всё ещё стоят.
Безликие зрители которые видели всё и никому не расскажут.
Я медленно выдохнула. Пар поднялся в холодный воздух и растворился.
Где-то за деревьями начинало светать — едва заметно, той первой серостью которая приходит раньше рассвета. Небо над городом становилось чуть светлее чем было.
Свет касался неба.
Дэнни был прав.
— Музыка заиграла, — тихо сказала я темнеющему небу.