Глава 56
« Палата №6»
Мир возвращался медленно— как будто кто-то листал его обратно, страницу за страницей. Сначала– мягкий свет. Потом— запах лекарств. Потом, ощущение ткани под пальцами. Гул голосов в голове.
И только после этого— осознание: я не дома.
Потолок был белый, стерильный, без единой трещины.
Воздух пах снотворным и холодным металлом. Где-то в углу тикали часы, их ритм бился в такт моему пульсу.
Я попробовала пошевелиться — тело отозвалось ватной слабостью. От бессилия из меня вырвался то ли стон, то ли хрип. Рука тянулась к лицу, но натянутая капельница– остановила движение. Вспышка легкой боли заставила меня чуть подняться.
Именно тогда, я увидела — его.
Гарет сидел в кресле у стены — откинувшись на спинку, полулёжа, с закрытыми глазами. Он спал или почти спал — дыхание ровное, лицо расслабленное, то выражение которое я почти никогда не видела потому что обычно на его лице всегда было что-то — мысль, или усмешка, или та внимательность которая никуда не девалась даже в покое. Сейчас — просто усталость. Рубашка была распахнута до середины и на плече — кровавый след.
Я смотрела на него.
Тёмное пятно на светлой ткани — не большое, но отчётливое, с той формой которую я знала профессионально — след от укуса, характерный, с разрывом кожи по краям. Мой след и это сделала я.
—Гарет,— голос мой прозвучал хрипло, как будто не мой.
Он поднял голову. Несколько секунд просто смотрел — взгляд усталый, красный от недосыпа, очки чуть съехали — и потом уголки губ поднялись в ту лёгкую улыбку которую я знала, которая означала что всё в порядке, или что он делает вид что всё в порядке, что сейчас это одно и то же.
— Привет.
Я попыталась сесть, но он тут же поднялся и придержал меня за плечи.
— Тише, тише,— сказал он, почти шёпотом. — Ещё рано.
—Где я?
— В клинике твоего отца,— он выдохнул. — В палате наблюдения.
—Ты...
—Да Ева, я вызвал его,— перебил он меня, будто предугадывая вопрос. —У тебя была истерика. Должен признать ты довольно сильная. И зубы у тебя острые. Не делай так больше. Я очень за тебя волнуюсь.
Я усмехнулась сухо— без радости.
— Мог бы и заслужить.
Он не ответил, только вздохнул и провёл ладонью по лицу. Молчание между нами повисло густое, как морфий в венах. Я накрыла ладонью его руку.
—Прости меня. У меня не было выбора.
—Как и у меня, — он уткнулся лбом в наши руки. Я машинально запустила другую руку ему в волосы и погладила голову. Никогда не умела извиняться.
—Где отец?
—Внизу, оформляет документы. Он хочет чтобы ты пробыла здесь некоторое время.
—А ты что думаешь? – я повернула к нему голову.
—Я думаю,— он задержал взгляд на мне. — Ты не безумна. Но ты уже слишком близко подошла к краю, и я не хочу видеть, как ты с него падёшь. Остановись малышка.
Я не помнила когда он называл меня так в последний раз —уже очень давно, ещё в те времена когда он вёл у меня гистологию и я была студенткой которая задерживалась после лекций с вопросами. Может тогда или это было гораздо позже.
Сейчас оно прозвучало — тихо, почти случайно — и я почувствовала как нос щиплет.
Я отвернулась к окну.
Снаружи снег ложился мягко, будто нечего не произошло. Рука Гарета легла на мои волосы, аккуратно заправляя выбившуюся прядь за ухо.
—Ты была моей лучшей ученицей, звёздочка. Вернись прошу. Где твой трезвый рассудок и холодное спокойствие?
— Я права, Гарет.
— Я знаю, — сказал он.
— Тогда почему?
— Потому что быть правой и быть живой — это разные вещи. — Его рука легла мне на плечо— осторожно, привычно. — И второе сейчас важнее.
Дверь открылась без стука— резко, будто удар. Отец вошёл, не глядя на меня. Белый халат застёгнут на все пуговицы, шаги ровные, почти военные.
Он бросил короткий взгляд на Гарета и пожал ему руку.
— Спасибо тебе, подожди меня в кабинете.
Тот, замялся, будто хотел что-то сказать, но встретившись с отцовский взглядом, понял что вмешиваться бесполезно. Он кивнул мне— коротко, виновато— и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Отец подошёл к кровати, остановился у её изножья, руки в карманах халата.
Молчал. Просто смотрел.
И это молчание оказалось хуже крика.
—Папа...
—Не называй меня так сейчас, —оборвал он. —Я здесь не как отец.
—Хочешь сказать, я всё выдумала?— тихо произнесла я.
—Я хочу сказать,— его голос был спокоен, и от этого было страшнее. — Что я предупреждал. Ты должна была принимать лекарство, строго по назначению. И что я вижу?
Он положил руки на изголовье кровати и чуть наклонился ко мне:
— А вместо этого ты крадешь медицинские записи, устраиваешь истерики и чуть не покалечила человека, который тебя защищает.
—Я защищала себя!– вспыхнула я.— От вас, от него, от всех, кто решил, что я больна! Со мной всё в порядке!
—А ты посмотри на себя, Ева!— наконец сорвался он. Голос стал острым, хриплым.
— Ты посмотри как ты выглядишь. Синяки под глазами, руки дрожат, мысли скачут, ты не спишь, не ешь— и это всё ради чего? Ради твоих галлюцинаций?! Ты перешла черту Ева и больше не в состоянии объективно оценивать реальность.
—Это не галлюцинации! —крикнула я, подрываясь на кровати, капельница больно натянула руку. — Он реален! Этот парень, из твоей клиники, знает больше чем говорит! Пересмотри его старые записи, всё повторяется.
—Он болен! —отец ударил ладонью по подоконнику. —Его сознание – лабиринт. А ты решила идти туда без карты. Ты не спасешь его! Ты даже себя спасти не можешь.
Он отвернулся, будто боялся , что скажет сейчас что-то лишнее. Но слова уже вырвались, и я видела— в нём кипит злость.
Злость, под которой прячется страх.
—Я каждый день смотрю в глаза безумию,— тихо произнёс он. — Но знаешь что самое страшное? Когда безумие приходит в твой дом.
Он подошёл ближе, и присел на край кровати. Коснулся своей ладонью моей щеки— холодной, сухой, почти нежной. Но я чувствовала как дрожат его пальцы.
—Ты мой ребенок, Ева. Я не могу тебе позволить исчезнуть, даже если для этого прийдётся держать тебя здесь.
Он выпрямился.
—Ты останешься здесь, до конца недели. Никаких расследований, трупов, никаких совпадений. Ты будешь спать, есть и лечиться. Поняла?
Я не ответила.
Он развернулся и вышел, закрыв двери так тихо, что он этого стало больнее, чем если бы он ею хлопнул. Я лежала, не двигаясь, вслушиваясь в эту тишину, которая медленно заполняла палату, расползаясь по углам, как прозрачная вода. Где-то в коридоре прошли шаги, щёлкнула дверь, кто-то негромко заговорил — и снова всё стихло, будто мир решил, что меня больше не касается.
Я осторожно повернулась на бок, подтянула колени к груди, устраиваясь в этом узком пространстве, как в коконе. Простыня шуршала под пальцами, кожа всё ещё помнила холод металла, а в голове — странно — становилось всё яснее.
Забавно.
Меня заперли, лишили доступа, контроля, свободы передвижения...и впервые за последние дни шум внутри немного отступил.
Я медленно выдохнула, уткнувшись лбом в подушку, и позволила мыслям развернуться не рывком, не вспышкой, а плавно, как страницы, которые наконец начали ложиться в правильном порядке. Если отбросить эмоции, обиду, злость на Гарета, страх отцовского взгляда...ситуация выглядела иначе.
Меня поместили в центр системы. Я приоткрыла глаза, уставившись в пустую стену перед собой, и уголок губ едва заметно дрогнул.
Клиника.
Пациенты.
Наблюдение.
Персонал. Я больше не снаружи, где приходится догадываться, вылавливать обрывки и складывать их вслепую. Теперь я внутри. Там, где всё происходит на самом деле.
— Ну надо же... — прошептала я тихо, почти беззвучно.
Отец хотел меня изолировать. Оградить.
Закрыть. А по факту — дал доступ. Я перевернулась на спину, глядя в потолок, и провела языком по губам, словно пробуя эту мысль на вкус.
Дэнни. Его слова больше не звучали как бред. Они были... системой. И если он действительно «зеркало», как сам сказал, значит, рядом тот, кто в него смотрится.
А где лучше всего прятаться, если ты хочешь быть незаметным?
Там, где безумие — норма. Я медленно подняла руку, насколько позволяла капельница, и посмотрела на прозрачную трубку, по которой стекала жидкость, капля за каплей, как отсчёт.
Тик. Тик. Тик.
Наблюдение — это улица с двусторонним движением. Они думают, что смотрят на меня. Что контролируют. Что фиксируют каждый мой шаг, каждую реакцию, каждую мысль.
Я чуть прикрыла глаза, и в темноте под веками вспыхнули лица.
— Значит, посмотрим внимательнее... — прошептала я.
В груди больше не было паники. Ни страха. Только это знакомое, опасное чувство — как перед вскрытием, когда ты знаешь: сейчас найдёшь причину. Я удобнее устроилась, снова свернувшись, но уже не как человек, которого сломали, а как тот, кто собирается с силами.
Палата больше не казалась клеткой. Скорее... наблюдательным пунктом. И если он действительно здесь, если он ходит этими же коридорами, дышит этим же воздухом,
смотрит...
Я найду его. И на этот раз — он не успеет уйти первым.