Глава 53
« Сеансы»
Я пошла следом за отцом. В клинике уже гасили свет, коридоры были полны мягких теней от солнца, заходящего сквозь открытые портьеры,шаги глухо отзывались под сводами.
Отец зашел в свой кабинет первым, здесь нечего не изменилось.
Запах хвои и апельсинов — его любимый чай, всегда мятный апельсиновый, всегда остывший потому что он забывал пить пока работал. Дубовый стол с творческим беспорядком который он никогда не признавал беспорядком. Книги на стеллажах в определённом порядке который знал только он. Сейф у стены прикрытый полкой — я знала его с детства, знала где он стоит и знала комбинацию потому что отец менял её раз в пять лет и последний раз менял три года назад и я была рядом.
Он сел за стол. Я села напротив.
—Зачем ты так рано приехала?– сказал он, создавая видимость что убирает исписанные листы в подобие порядка.
—Мне не спалось.... Таблетки кажется, перестали работать.
Он наконец-то посмотрел на меня, задумчивый, видимо в голове вёл подсчет.
— Ты принимаешь их не регулярно или превышаешь дозу, я знаю Ева. Это не игрушки. Понизь дозу и всё пройдет. Также вечером можешь добавить легкое снотворное.
Я пожала плечами.
—Возможно. Но мне нужно что-то другое... . И без побочных эффектов. Я в последнее время рассеяна и часто болит голова.
Отец хмыкнул.
—Ева, у нас не аптека желаний.
—Пап,– я сделала голос мягче, почти ласковый. — Ты ведь сам говорил: если состояние ухудшится, нужно корректировать дозу. Разве я не примерная пациентка?
Я почувствовала как что-то под рёбрами сжалось.
Не вина — что-то мягче вины. То что бывает когда обманываешь человека которого любишь и знаешь что он это заслуживает меньше всех. Он вздохнул, открыл нижний ящик и достал ключи.
— Не думай, что я не вижу твоих манипуляций. Подожди здесь. Я сейчас.
Как только за ним закрылась дверь, я сделала то, за чем пришла.
Секундная стрелка на часах, тикала как метроном. Я знала, у меня не больше семи минут. Нужно действовать быстро.
В кабинете стоял запах хвои и апельсинов.
Сейф стоял там же — у стены, прикрытый стеллажом с книгами. Книги стояли ровно. Я отодвинула крайнюю — «Клиническая психиатрия», третье издание, зелёный корешок — и за ней был сейф. Тот самый. Тёмно-серый, с цифровым замком, с той царапиной на правом углу которую я помнила с детства потому что однажды уронила на него ключи. Комбинация не изменилась. Шесть вправо, один влево, три вправо, четыре влево, щелчок.
Чёрт как много флешек, мне нужна определенная. Анализ фактов в моей голове летел с космической скоростью. Так код шизофрении F.20— но что за подпункт... Думай Ева.... Точно подпункт ноль.
Я чувствовала как время утекает сквозь пальцы . Так возможно это он «Дэнни Морено F20.0». Я быстро пробежала глазами по документу ища информацию, за которую можно зацепиться . В конце папки обнаружились рисунки. ДА,ОНО!. Быстро открыв ячейку я забрала маленький предмет.
Флешка холодная , тонкая.
Дверь хлопнула где-то в конце коридора– я едва успела закрыть сейф и вернуться на свое место. Сердце готово было вырваться из грудной клетки, я задержала дыхание, что бы немного успокоить подрагивающие от такого забега плечи.
Отец вошёл в кабинет, держа в руках оранжевый пузырек.
—Вот, попробуй вот это. Он снижает нервную активность мягче.
—Спасибо,- улыбнулась я.
Он присел на край стола, внимательно посмотрел.
— Ты странно спокойна. Задумала что-то нехорошее?
— Может, наконец поняла, что не всё нужно анализировать?
Отец посмотрел на меня внимательней.
— Я заеду к тебе на выходных. Проверю как ты. И пожалуйста, не думай больше о том парне.
Я кивнула, не глядя в его глаза. И не посмотрела ему в глаза когда уходила.
Потому что если посмотреть — он увидит.
Он всегда видел.
Если бы он знал, что сейчас лежит у меня в кармане, то незамедлительно определил меня в палату.
Я вышла из клиники с чувством, будто украла не флешку — кусок правды.Воздух снаружи казался тяжелым, липким, как туман.Каждый шаг отдавался в висках: тук... тук... тук... — как метроном, отмеряющий время до того, как всё вскроется.
Дома я первым делом достала свой улов. Флешка холодила ладонь, будто в ней хранилась чужая жизнь. Меня потряхивало от нетерпения. На кончиках пальцев гулял ток азарта. На экране ноутбука вспыхнула папка:F20.0 Дэнни Морено.
Очень много папок внутри и куча видеофайлов. Я выбрала — самый новый.
Серое изображение, слабое освещение, звук с потрескиванием.Отец сидит за столом, руки сложены.Напротив — парень, Дэнни.Тот самый, из холла. Его волосы спутаны, под глазами — фиолетовые круги, а взгляд... он будто глотает пространство.
— Доброе утро, Дэнни, — говорит отец.
— Уже вечер, доктор. У вас в часах живёт ошибка, — отвечает он, улыбаясь, но губы дрожат.
— Хорошо, — спокойно отвечает отец. — Расскажи, он снова приходил к тебе?
Пауза.Дэнни наклоняет голову, будто прислушивается к чему-то за кадром.Потом кивает.— Приходил. Сказал, что устал ждать. Что её руки уже пахнут железом.
Я машинально сжала ладони.
Металл. Кровь всегда пахнет одинаково. Я придвинула ноутбук ближе к себе.
— Её? — уточняет отец.
— Да. Девушку. Он всегда говорит о ней. Говорит, что она видит больше, чем нужно. Что она уже близко. (он смеётся)
— А я ему сказал: "Ты же не убьёшь свою тень, верно?"А он ответил: "Если она заговорит — придётся."
Я сжала ладони.Сердце било больно и часто.— Дэнни, — голос отца мягкий, почти отеческий. — Ты понимаешь, что он не настоящий?
Парень вскинул голову.На миг его глаза — как два чёрных провала.— А вы, доктор, уверены, что вы — настоящий?Он часто приходит к вам тоже. Просто вы не слушаете.Он шепчет сквозь швы на чужих телах.
Камера дрогнула.Дэнни резко подался вперёд, почти касаясь объектива.— Он сказал, что она уже чувствует его. Только пока не знает имя.
Я провела языком по пересохшим губам.
На экране Дэнни продолжал — что-то про тень и про зеркало и про то что она уже чувствует его только пока не знает имя — и я слушала это и думала что вот оно. Вот почему записки. Вот почему роза. Вот почему мелодия через дверь.
Он не хотел меня убивать. Пока.
Пока я не заговорю.
Из динамиков раздался сухой треск.Отец спокойно нажал что-то на панели, изображение потемнело.Конец записи.Я откинулась в кресле, не в силах дышать. Для отца это просто воображение, часть болезни. Он просто не хочет сложить в е факты.
Я не выключила ноутбук.Пальцы сами потянулись к следующему файлу — Сессия–2.
Запись старая, зернистая. Камера стоит чуть дальше, и Дэнни другой — бледнее, но с каким-то детским восторгом на лице.Он что-то рисует прямо на столе ручкой, увлечённо, будто на чистом полотне.
— Расскажи, что это, — говорит отец за кадром.
— Искусство, доктор, — отвечает он, не поднимая головы.— Только не ваше. Не то, где всё ровно и симметрично.Он резко вскидывает взгляд — в нём блеск.— Настоящее искусство должно быть живым. Оно должно дышать, дрожать. Оно не боится быть уродливым.
— Уродливым? — уточняет отец.
— Конечно! Вы разве не видите?(он встаёт, начинает ходить по комнате, руки в движении, будто дирижирует тьмой)
— Красота — это тело, доктор! Всё красивое — мёртвое.Но если ты разрежешь кожу, снимешь слой за слоем — там цвета!Розовые, лиловые, пурпурные!Они живые!(смеётся)— Он так и говорит мне: "Разрежь, покажи, что внутри — покажи правду."
Я замерла.Разрежь. Покажи, что внутри.Те же слова были в деле первой жертвы — надпись на стене.Я помню отчёт.Почерк резкий, как лезвие. Тогда я решила что это послание жертве. Или нам — следователям, судмедэкспертам, тем кто придёт после.
Сейчас я понимала что это не послание.
Это была инструкция, та которую ему давали.
Дэнни тем временем продолжал:— Они все были одинаковыми, доктор. Пустыми.
Он показал мне, как отличать тех, в ком ещё есть звук. Манекены. Пустые.А я помог им стать вечными.Он показал мне, как делать мазки — вот здесь.
Парень провел по своим рукам затянутым бинтами. Я смотрела не моргая. Это как дневник сумасшедшего, коим и являлись эти записи. Я скосила глаза в правый нижний угол. Этому сеансу три года.
— По венам? — переспросил отец.
— Да! Это ведь кисти, не правда ли?(он показывает ладони, исписанные чернилами)— Я не убийца, доктор, я художник. Просто холст не всегда выбирают.
Я ощутила, как под ложечкой неприятно засосало.Он говорил о смерти — тем же тоном, каким я описываю разрез тканей в отчёте.Спокойно. Влюблённо.И каждая его фраза — как мазок по телу.
— Дэнни, кто он, тот, кто "показывает тебе"? — спросил отец.
— Он не любит, когда его называют.(улыбка, слишком мягкая)— Но он говорит, что в его руках даже смерть смеётся.Что я — его зритель.А ты, доктор... ты его декорация.
Картинка дрогнула.Запись оборвалась.Я долго сидела, глядя в чёрный экран.В груди стучало — не сердце, а ужас, медленно превращающийся в любопытство."Разрежь. Покажи, что внутри."Эти слова теперь звенели в голове, как приговор.Безумие — но с логикой.Шизофрения — но с композицией.А вдруг он просто видит то, что другим не дано?
Я посмотрела ещё с десяток старых сеансов. Всё сходится.... Он так ярко описывает то, что происходит сейчас. Но как такое может быть? Отец сказал, что он уже четыре года лежит в клинике и не покидает её периметры. Значит... кто-то выходит вместо него.
Отложив ноутбук на диван, я закрыла глаза ладонями.
Где-то должна быть связь....
—Думай Ева.
Я смотрела на потухший экран ноутбука и думала о руках которые держали тела жертв — которые выставляли их, которые выбирали позу, которые знали про аконит и про шип розы и про то как вводить нейропаралитик в основание черепа или под язык — точно, без следов, с тем знанием которое приходит от практики или от образования или от обоих сразу.
Медицинское образование.
Я всегда знала это — с самого начала, с первого тела, с первого следа укола который я нашла там где никто не искал.
Санитар.
Слово пришло тихо и встало на место — не как озарение, как констатация, как бывает когда долго держишь в руках все части пазла и вдруг понимаешь что они уже сложены, просто ты смотрела не с той стороны.
Санитар.
Не врач — санитар. Человек с медицинскими знаниями которого не замечают. Который ходит по коридорам ночью и это нормально — это его работа. Который знает пациентов — четыре года рядом с Дэнни, четыре года разговоров через стену или через дверь или через ту особую близость которая возникает когда один человек зависит от другого полностью.
Который знал про меня, потому что я приходила сюда.
К отцу.
И он видел меня.