Глава 52
«Художник»
Я сказала Гарету что останусь дома.
И осталась — ровно до следующего утра.
Проснулась рано, лежала и смотрела в потолок, и думала что сегодня должна отдыхать, что Гарет прав, что после всего что было одного дня покоя это не много а мало, что таблетки закончились и голова была чуть тяжелее чем вчера — не плохо, просто другой темп, как будто кто-то убавил скорость обратно к обычной.
Я лежала и думала об отдыхе и думала о художнике.
О том как он сказал «ты знаешь, видела, тогда, рано» — и о том что я до сих пор не знала что именно видела. О его рисунке с жёлтыми глазами. О мелодии которую я знала пальцами хотя не должна была знать. О том что он сказал «кто-то приходит к нему ночью» — и это не было бредом, в этом было что-то конкретное, что-то с деталями которых не придумывают, которые случаются.
О том что в клинике работают люди которых я не помнила в лицо. Я встала.
Холодный душ — резкий, хороший, возвращающий в тело. Десять минут на одежду. Блеск на губы. Кофе который я допила стоя у раковины потому что садиться не хотелось — хотелось двигаться.
Клинику отца, я знала до мелочей. Этот запах— смесь антисептиков, старых стен и чего-то неуловимо сладкого , будто растворённая в воздухе боль— это всегда действовало на меня по особенному. Я всегда старалась обходить места с пациентами, это давило на меня.
—Ева? Ты что здесь делаешь в такую рань?— кивнула мне медсестра, увидев меня.
—Отец у себя?
—Да, но он сейчас на конференции по видеосвязи,—сказала она, обернувшись и посмотрев на лестницу.
Вдали коридоров сновал медицинский персонал. Медсёстры тянули тележку с лекарствами, где-то в глубине сливалось как кто-то кричал. Мимо меня пробежало два санитара. Я резко вынырнула с прострации и обернулась на женщину в медицинском костюме .
—Нечего, я подожду его в общем зале,- улыбнувшись , я пошла вдоль стен, стараясь не смотреть на проходящих мимо людей.
Он снова сидел у окна.
Тот парень— «художник», как его между собой называли сотрудники.
Солнечный свет падал на его лицо — кожа почти прозрачная, светлые волосы, пальцы которые двигались по запотевшему стеклу, оставляя линии которые я не могла разобрать с расстояния.
—Привет,— сказала я, приближаясь.
—Привет, доктор смерть,— ответил он без улыбки.
—Почему смерть?
—Ты ведь тоже говоришь с мёртвыми. Они тебя слушают.
Я села напротив. На столе — листы. Рисунки. Грубые, небрежные, но в них было движение. Живое. На одном— тень с крыльями, на другом— лицо, наполовину закрытое рукой.
На третьем — женщина. Голая, но не в смысле тела— в смысле души. Здесь есть закономерность, я чётко улавливаю это. Тело автоматически потянулось в этом направлении.
— Можно?–я взяла один рисунок. Он кивнул.
—Это ты нарисовал? Очень необычно и красиво.– спросила я, глядя на портрет женщины.
Он усмехнулся.
— Нет. Это ты. Просто раньше.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Откуда ты знаешь, какая я «раньше»?
— Он мне рассказывал. — обернувшись от окна, он резко провел ладонью по стеклу, смазывая те непонятные каракули на запотевшей поверхности.
Не «мне снилось» — не «я придумал» — не «я представил». Именно «он мне рассказывал» — с тем спокойствием с которым говорят про реального человека, про того кто приходит и говорит, про того чьи слова можно запомнить и потом передать.
— Кто «он»?
Парень откинул голову, глаза расширились.
— Он всегда приходит ночью. Когда тихо. Когда стены дышат. Он садиться сюда — показал пальцем на соседний стул. — И говорит мне, что нужно рисовать.
Я смотрела на соседний стул.
Пустой. Пластиковый. Обычный стул у окна в общем зале психиатрической клиники.
И думала — кто приходит сюда ночью. Кто имеет доступ в общий зал ночью? Не пациент — пациенты заперты. Не посетитель — посетители не ходят ночью. Кто ходит по этим коридорам когда тихо и стены дышат и художник сидит у окна и рисует то что ему говорят.
Персонал. Слово пришло тихо.
— И что ты рисуешь?
— То, что он не может тронуть.
— Почему не может?
Он чуть склонил голову.
— Потому что некоторые вещи существуют только когда на них смотришь. — Пауза. — А он не может смотреть. Он только делает.
Я сидела и слушала.
И думала что это был не бред человека который видит галлюцинации — в этом была логика, странная, сломанная, но логика. Человек который приходит ночью. Который говорит что рисовать. Который что-то делает но не может смотреть на это со стороны — потому что если смотришь на собственное отражение оно становится другим.
Художник был его зеркалом.
— Он?
— Мой друг,- сказал он спокойно. — Он делится со мной, доктор смерть. Ему нужно, что бы кто-то видел его музыку.
— Музыку?
— Кровь– это тоже ноты. Просто ты их не слышишь.
Я сглотнула.
Мир вокруг, будто стал плотнее. Воздух гуще. Я ведь правильно понимаю о чем мы говорим?
— Почему ты думаешь что он реален? Может, это просто часть твоей болезни?
Он резко поднял глаза и широко улыбнулся:
— А ты уверена, что моя болезнь – не просто другой способ видеть правду?
Я замерла.
Он продолжал:
— Я знаю, где он был. Я знаю, как пахнет его дом. Я знаю, как он дышит, когда стоит над музыкой.
— Откуда?
— Потому что я – его зеркало.
Он снова повернулся к окну и провёл пальцем по стеклу– тонкая линия, как порез.
— Он сказал, что ты тоже услышишь.
—Что я должна услышать?
Он посмотрел прямо на меня, скривил губы в чуть чудаковатой улыбке.
— Себя.
Я отшатнулась от его слов как от пощечины. Резкий холод прошил мой позвоночник, завязывая тугой узел где-то в центре.
В этот момент дверь в общий зал открылась.
— Ева?– голос отца.
Я обернулась — он стоял в дверях зала, серьёзный, хмурый, с тем выражением которое означало что он уже видел что я разговариваю с художником и уже знал что скажет. Я встала.
Но прежде чем выйти — обернулась к парню.
Он подмигнул.
— Осторожнее, доктор смерть. Художники видят слишком много.
В коридоре отец говорил слишком тихо, но холодно.
— Я же просил не приближаться к нему. Он опасен. Причем не только для себя.
— Пап, он просто говорит и рисует. И если бы он был опасен, то не сидел вместе со всеми.— я обижено сложила руки под грудью.
— Он говорит всегда одинаково, прежде чем пытается вскрыть себе вены , чтобы «выпустить музыку». А прошлым летом всадил заточенный карандаш в ногу медсестры, что бы узнать ее любимую мелодию.
Я молчала.
— Ева,— он сжал переносицу, устало. — Он здесь уже четыре года. И, пожалуйста, не ищи смысла в его бреду. Эти люди видят мир через трещины.
— А если в их трещинах правда?
Папа посмотрел на меня строго, почти с болью:
— Это не курорт, Ева. Здесь люди больны. Пожалуйста не ищи приключений. С ними проводиться ежедневная робота. Не тревожь его разум. Он пол года не пытался с собой ничего сделать.
— Кто его навещает? — спросила я.
Отец замолчал.
— Это конфиденциально.
— Пап, это очень важно.
— Ева, — он посмотрел на меня долго. — Я не буду отвечать на этот вопрос. И ты знаешь почему.
Я знала. Врачебная тайна. Протокол. Всё что стояло между мной и ответом который я искала.
Я кивнула.
— Хорошо.
Его слова отбивались во мне тяжестью.
Но в голове всё ещё звучало:
« Он сказал, что скоро ты тоже услышишь»
Я посмотрела на отца, чувствуя как мир наклоняется.
И впервые подумала: А если безумие— это не болезнь? А форма искусства?
Нужно побольше узнать об этом парне. Кто он и кто его навещает?
План образовался сам собой.