Глава 51
«Пульс»
Я проснулась раньше будильника.
Это само по себе было странным — последние недели я просыпалась тяжело, с той ватностью которая оседала на веках и не отпускала первые полчаса. Сейчас — ничего. Глаза открылись и сразу было светло, сразу было ясно, сразу было сейчас.
Я лежала и прислушивалась к себе.
Сердце билось быстрее чем обычно. Не тревожно — именно быстро, как бьётся когда впереди что-то важное, когда тело уже знает что день будет другим. Пальцы слегка дрожали — я подняла руку и посмотрела на неё, на это мелкое почти незаметное дрожание, и подумала что это странно.
Потом подумала что это хорошо.
Потому что я чувствовала их — пальцы, руки, себя — отчётливо, каждую клетку отдельно, как чувствуешь тело после пробежки или после холодного душа, когда кожа звенит и ты внутри неё и это хорошо.
Я встала.
Мир был слишком чётким.
Не пугающе — именно слишком, как бывает когда долго жил в полумраке и вдруг кто-то подкрутил яркость. Каждая пылинка в воздухе. Каждый шорох. Линия между стеной и потолком — я видела её отчётливо, и думала что раньше она была размытой и не замечала этого. На кухне я заварила кофе.
Пальцы дрожали когда насыпала зёрна — не от слабости, именно от избытка, как дрожат когда внутри слишком много и оно ищет выход. Я смотрела на эту дрожь и думала — вот как бывает когда наконец в порядке. Вот как бывает когда мозг работает правильно.
Потом взяла блистер.
Одна таблетка — как сказал отец. Я держала её на ладони секунду. И взяла вторую.
Не потому что хотела больше хорошего — просто логика была простой и понятной: если одна даёт вот это, если одна даёт ясность и скорость и то ощущение что наконец внутри всё правильно — то две дадут больше правильного. Это была простая математика. Это казалось разумным.
Я не думала о том что это была математика человека у которого уже немного съехала точка отсчёта.
Я почти летела на работу.
На перекрестке застряла на красном и вдруг поймала себя на том, что считаю удары сердца— один, два, три, четыре... ровно восемьдесят восемь в минуту. Быстрее чем обычно. Я улыбнулась. Значит жива.
На работе всё было идеальным.
Не просто хорошим — именно идеальным, с той точностью которая бывает когда всё внутри работает на одной частоте и руки знают что делать раньше чем голова формулирует задачу. Я переоделась — быстро, привычно — и вошла в секционную и сразу почувствовала что сегодня другой день.
Классическая музыка из стереосистемы.
Я включила её чуть громче чем обычно — нет, громче чем положено, громче чем правила позволяли — и это было правильно, это было единственный возможный уровень для сегодняшнего дня, потому что тихая музыка не совпадала с тем темпом который был внутри.
Скальпель лёг в руку как продолжение пальцев. Я сделала первый разрез — чисто, точно, с тем углом который я всегда искала и иногда не находила с первого раза, а сегодня нашла сразу — и почувствовала что-то похожее на удовольствие. Не профессиональное удовлетворение — именно удовольствие, тёплое, почти художественное.
Я работала и думала что вот так должно быть всегда.
Я не врач сегодня. Я — творец.
Гарет вошёл — и я не услышала. Не заметила. Он стоял у двери и наблюдал — как я портативным душем смываю остатки крови со стола, напевая что-то в такт музыке, и движения мои были слишком быстрыми, слишком лёгкими, с той особой энергией которая не похожа на рабочую энергию а на что-то другое — и я не знала что он видел, я не знала что моё лицо было слишком живым для секционной, слишком открытым, с той улыбкой которая не совсем подходила к этому месту и этому времени суток.
—Ты сегодня как на адреналине,— сказал он, подходя ближе.— Всё в порядке?
— Как никогда лучше,— ответила я, улыбнувшись.
— Просто мозг наконец включился в полную силу.
Он нахмурился.
— Ева, ты точно принимаешь только назначенную дозу?
— Гарет, пожалуйста,— закатила я глаза. — Не начинай. Мне хорошо, понимаешь? Не тревожно, не страшно, не пусто. Просто.... спокойно и ясно.
Он вздохнул и опёрся на край стола.
— Иногда "слишком ясно"— тоже симптом.
— Иногда это признак прозрения.
Наши взгляды встретились — его тёплый и тревожный, мой острый и быстрый, и я чувствовала как скорость внутри не совпадала с его скоростью, как между нами было что-то вроде разницы частот, и это казалось нормальным, казалось что просто он медленнее а я наконец в правильном темпе. Он хотел сказать что-то ещё, но я опередила.
—Не смотри на меня так, я не схожу сума. Просто.. вижу больше, чем обычно.
— Что именно ты видишь? – он настороженно нахмурился и посмотрел на меня поверх очков.
Я улыбнулась, чуть склонив голову.
— Связи. Совпадения. Там, где вы их не замечаете.
Гарет нахмурился чуть сильнее.
— Это о чём сейчас?
— О работе,— коротко ответила я, убирая лейку. — Вот что ты видишь сейчас на столе? обрати внимание на угол разреза, об остроте инструмента. Всё идеально чисто. Слишком. Правда здорово?
— Ева...
— Не начинай,— перебила я мягко. — Просто проверь отчёт. Там всё ясно.
Он вздохнул, будто хотел что-то сказать, но передумал.
— Хорошо. Только, пожалуйста, не забывай отдыхать. Ты выглядишь... слишком напряжённо.
Я улыбнулась.
— Гарет, я впервые за долгое время чувствую, что жива. Спасибо тебе, я очень ценю твою заботу.
Он кивнул, но в его взгляде промелькнула тревога. А я отвернулась— что бы он не видел, как сильно мне нравилось это ощущение. Когда в крови звенит ток, когда каждая мысль летит со скоростью света, когда кажется что истина уже где-то рядом, стоит лишь дотянуться.
Позже, когда я осталась одна, я достала блокнот. Пальцы дрожали— не от усталости, от темпа. Я записала:
"Мир стал слишком громким. Но, может, это не шум. Это просто пульс."
Вечер упал на город как тонкая серая вуаль. Домой я вернулась поздно — но не почувствовала этого.
Усталость должна была быть — восемь часов в секционной, два вскрытия, три отчёта — но вместо усталости было то же самое что с утра, только чуть более тягучее, как музыка которая замедлилась но не остановилась. Я переоделась, налила белого вина, сделала большой глоток и подошла к пианино.
Пальцы сами нашли клавиши.
Барток — Соната для фортепиано, та которую я любила с университета, та которая требовала точности и скорости одновременно. Сегодня она давалась легко — слишком легко, как будто пальцы знали её наизусть лучше чем обычно, как будто что-то в том темпе который звенел внутри совпадало с темпом этой музыки.
Телефон вибрировал, дрожа по деревянной поверхности тумбы. Кому и что нужно?
Гарет.
— Ты дома? — голос спокойный, но в нём слышалась та нотка, которую я уже знала: тревога, замаскированная под заботу.
— Да. В порядке, — ответила я, и пройдя обратно к инструменту забрала пустой бокал. — Живая, как никогда.
— Ты... не выглядела сегодня как в порядке. Дома все хорошо?
— Гарет, ты слишком много думаешь.
— Профессия обязывает.
— А меня профессия учит, что мёртвое не думает вовсе. Так что я, пожалуй, выиграла.
Он тихо выдохнул.
— Можно я заеду? Просто... хочу убедиться, что ты не работаешь снова до ночи.
— Ты как отец, честное слово.
— Твой отец бы не звонил. Он бы уже стоял под дверью с анализами.
Я усмехнулась.
— Хорошо, приезжай. Только без нотаций.
Когда Гарет пришёл, я стояла на кухне. Музыка — медленная, вязкая, с тем низким басом, что пробирает до костей. На столе — листы, карандаши, обрывки записей. На одной из страниц — глаза.
Десятки глаз. Разных. Живых, мёртвых, без век, со слезами. Он медленно прошелся вдоль столешницы осматривая весь этот хаос.
— Ты... рисуешь? — осторожно спросил он.
— Не я. Они сами.
— Они?
Я повернулась.
— Мысли. Или руки. Я не знаю, Гарет. Просто... иногда кажется, что я вспоминаю то, чего не было. Не бери в голову. Ищу разные способы расслабиться.
Он шагнул ближе.
— Ты снова не спала?
— Спала. Даже ела. Даже улыбалась. Разве плохо? Не будь занудой. У меня правда все хорошо. Не вижу повода для беспокойства.
Он смотрел на меня, и я видела в его взгляде страх. Не за себя — за меня. Этот страх был липкий, человеческий.
— Ева, ты на грани. Это заметно.
— На грани чего? — улыбнулась я. — Понимания? Озарения?
— Переутомления, — твёрдо сказал он.
— Я вижу это слишком часто, чтобы ошибиться.
— А я впервые чувствую, что вижу правильно. Понимаешь? Все эти смерти, все эти детали — они складываются. Они не хаос. Это чья-то музыка, Гарет. Только я наконец слышу её.
Он молчал. Потом тихо сказал:
— Ты пугаешь меня.
Я подошла ближе. Почти касаясь его лица, прошептала:
— А вдруг это и есть смысл? Пугать тех, кто спит.
Он отступил на шаг. И тогда — спокойно, без лишних слов — протянул руку:
— Таблетки. Давай их сюда, быстро.
— Ты не мой психиатр.
— К счастью. Я жду.
Я вздохнула — с тем раздражением которое было почти театральным, я это чувствовала но не могла остановить — и пошла в коридор за сумкой. Достала пузырёк. Вложила в его ладонь, он посмотрел на него.
Потом на меня.
В его взгляде было что-то — не злость, не осуждение — что-то тяжёлое и тихое, то что бывает когда понимаешь что человек которого ты любишь сделал что-то опасное и даже не знает об этом.
— Ева. Здесь практически пусто.
— Если я скажу вариант который устроит нас обоих ты мне не поверишь?
— По сколько ты их пила.
Не вопрос.
— Критическую норму не превышала, — ответила я.
— Тебе нельзя их пить сверх нормы. — Его голос стал стальным — не злым, именно стальным, тем который означал что это не обсуждается.
— Ещё и месяца не прошло как тебя с того света достали. Отдохни от них пока не дошло до крайностей.
Он убрал пузырёк во внутренний карман.
Я смотрела как он это делает — и внутри что-то дрогнуло. Не вина. Что-то мягче вины — нежность, тёплая и немного болезненная, та которая бывает когда понимаешь что человек рядом делает что-то важное и делает это из страха тебя потерять.
И под нежностью — что-то ещё.
Он отступил на шаг.
— Завтра ты не идёшь на работу. Это не просьба.
— Пф... Ты теперь моя нянька?
— Тот, кто не хочет найти тебя в таком же состоянии, как тогда, у двери.
— Хорошо, Гарет. Один день отдыха.
Когда дверь за ним закрылась, я снова повернулась к рисункам.
Глаза на бумаге смотрели прямо на меня. И вдруг мне показалось, что один из них — живой. Моргает. Медленно. Настойчиво.
Я не испугалась. Просто улыбнулась. И прошептала:
— Значит, ты всё-таки видишь меня.