Глава 46
«Когда шепчет безумие»
Я проснулась удивительно легко. Без тяжести, без липкого сна, без того тумана , в котором последние дни всё тонуло. Голова была ясной, тело послушным.
На секунду даже показалось — всё позади.
За окном сыпал мелкий снег, стекло покрывали тонкие трещинки инея. Я потянулась, зевнула и впервые за долгое время ощутила, как приятно снова дышать.
Может действительно остаться, на ещё одну ночь. Отец был прав— мне нужен отдых. Гарет все равно не подпустит меня к работе , пока я не буду « в тонусе», как он любит говорить. Я переоделась, выпила свои таблетки и заправив кровать, вышла в общий зал.
Там пахло лекарствами, бумагой и чем то сладким, словно кто-то разлил сок на подоконник. Несколько пациентов бродили вдоль стены, двое играли в шахматы.
И у окна - тот парень.
Тот самый, которого я видела вчера. Худой, светловолосый, с чуть дрожащими пальцами. Он рисовал прямо по листу - пальцем, не кистью. На бумаге проступали тёмные разводы, как будто от грязи или пепла.
Я подошла ближе.
— Можно? - спросила, глядя на рисунок.
Он не ответил, только кивнул, не поднимая глаз. На листе — силуэт. Женщина в белом платье, рядом нечто похожее на крылья или когти.
Чернота сгущалась к центру.
—Красиво,- сказала я осторожно. — Ты часто рисуешь?
Он усмехнулся, чуть перекосив рот.
— Когда он разрешает. Если не нарисую — он прийдёт ночью.
— Кто он?
— Друг. Он любит наблюдать за женщинами, когда они не спят.
Он улыбнулся, почти по детски.
—Ты знаешь, они всегда дышат одинаково, перед те, как перестают.
Холод пошёл по спине.
— Ты его... слышишь сейчас?
Он усмехнулся, сжал голову руками.
— Не слышу... вижу. Он стоит у тебя за спиной,- он кивнул куда-то мне за спину.
— Но не бойся. Ему ты нравишься. У тебя правильные руки. Такими можно резать воздух.
—Прекрати,- выдохнула я. — Это всё у тебя в голове.
Он вдруг резко вскочил, стул упал.
— Всё в голове! даже ты - в моей! - закричал он и стал рвать лист, будто изгоняя кого-то из бумаги.
Медсестра бросилась к нему, но я подняла руку:
—Подожди.
Он стоял, тяжело дыша, с куском бумаги в руке.
— Безумие-это он, - сказал парень вдруг спокойно.
— Но без него- нечего. Ни красок, ни смысла. Только серый шум.
Он протянул мне бумагу.
—Хочешь узнать правду? Тогда рисуй. Пока не поздно.
Я смотрела на его пальцы — тонкие, дрожащие, живые. И вдруг как вспышка, поняла: Безумие — это не болезнь. Это глубина. Оттуда всё рождается: страх, искусство, любовь, тьма.
Медсестра увела его.
Я осталась стоять у окна, с пустым листом в руках, и не могла оторвать взгляд от белого клочка.
— Не приближайся к нему больше,- раздался за спиной знакомый голос.
Я обернулась.
Отец стоял рядом, в халате, с тем же строгим выражением лица.
— Он опасен,- сказал тихо но твёрдо. — Не только для себя, но и для окружающих.
— Что с ним?- спросила я.
— Шизофрения с маниакально-галлюцинаторным синдромом,- сухо ответил он. — Мы держим его под наблюдением уже четыре года. Он видит образы, разговаривает с ними. Иногда... слишком громко.
— Четыре года,- повторила я. — И он всё это время рисует?
—Да. Только больше никто не решается смотреть на его рисунки. Трактовать их не имеет смысла.
Я кивнула, но не отпустила лист.
Бумага была тёплой, будто впитала дыхание безумия. И где-то внутри меня что-то дрогнуло — не страх, нет...
Сочувствие. И — странное, запретное вдохновение. Я долго стояла у окна, чувствуя как пальцы все ещё дрожат. Лист бумаги будто жил — хотелось развернуть, посмотреть, но я не могла. В зале становилось шумнее: кто-то смеялся, кто-то спорил с пустотой. Я вздрогнула, ища глазами отца — он уже направлялся к двери.
—Подожди! — окликнула я.
Он обернулся, раздражённо, словно я отвлекала его от чего-то важного.
— Что ещё,Ева?
Я догнала его почти бегом.
— Этот парень... — выдохнула, стараясь не смотреть на пациентов вокруг. — Его ведь выпускают гулять?
— Иногда, под присмотром,- коротко ответил отец.
— А кто-то к нему приходит? Родные, друзья?
— Нет.
— Странно...- пробормотала я. — Он говорит, что к нему приходит "он".
— Ева,- голос отца стал твёрдым. — Не начинай.
Он дошёл до двери своего кабинета, открыл её, но я не отступала.
—Просто скажи: кто он? Что с ним делают? Почему он здесь так свободно ходит?
Отец остановился, обернулся ко мне — взгляд холодный, профессиональный, как у врача, который устал объяснять очевидное.
— Это не курорт, Ева. Это лечебница. Здесь душевно больные люди, и то, что ты видишь — это часть их терапии.
— Но он ведь знает... что-то. — я чувствовала, как внутри всё сжимается. — Он говорил про убийцу, про... дыхание перед смертью. Это не просто бред!
— Достаточно! — резко сказал отец, шагнув ко мне ближе. — Ты здесь как пациент, не как ищейка.
Он помолчал, понизив голос:
— Я не имею права разглашать конфиденциальную информацию. Ни тебе, ни кому-либо. Даже если ты моя дочь.
Я растерялась.
— То есть я просто должна... не видеть?
— Ты должна лечиться, — устало ответил он. — А не искать тьму там, где и так вечно темно.
Он вошёл в кабинет и тихо закрыл дверь передо мной. Щелчок замка прозвучал слишком громко — как приговор. Я осталась в коридоре, одна, с тёплым листком бумаги в руках. Сердце билось быстро, будто подсказывая: Что-то здесь не так.Но одно мне стало ясно — слушаться я не собиралась.
Я вернулась в общий зал, стараясь идти спокойно, хотя внутри всё оставалось натянутым, как струна.
Взгляд сам скользил по людям вокруг. Кто-то сидел, уставившись в одну точку. Кто-то говорил вполголоса — то ли с собой, то ли с кем-то невидимым. Кто-то смеялся слишком громко, и этот смех резал слух.
Мне было некомфортно. Не потому что они были «другими».
А потому что я вдруг перестала быть уверена, что отличаюсь от них.
Я отвела взгляд и прошлась вдоль стены. В углу, у окна, стояло пианино.
Старое. Тёмное. Почти незаметное среди мебели, словно его специально поставили туда, где на него никто не обращает внимания.
Я остановилась. Внутри что-то отозвалось. Тихо, но отчётливо.
Я подошла ближе.
Провела пальцем по крышке — тонкий слой пыли, ровный, давний. Но не везде. У левого края пыль была стёрта — полукруг, след от ладони, отчётливый, свежий. Кто-то открывал крышку недавно. Не вчера — но и не месяц назад.
Я подняла крышку. Клавиши.
Чистые — неожиданно чистые для такого места, для такого инструмента. Как будто за ними ухаживали. Или как будто их часто трогали. Я села на скрипнувший табурет.
И поняла что сяду ещё до того как села — тело решило раньше головы, как бывает когда делаешь что-то привычное. Я играла с детства — не профессионально, просто играла, это было моим, личным, тем что я делала когда нужно было думать руками а не головой.
Несколько секунд я просто смотрела на клавиши. И тогда оно пришло. Не воспоминание — ощущение. То самое — ре минор, простая последовательность, та которую я слышала ночью через дверь, которую повторяла губами сидя на полу, которая совпала с моим последним выдохом до доли секунды.
Я знала эту мелодию. Не «узнала» — именно знала, как знают что-то выученное давно, что-то что осело в мышцах и в пальцах и не требует усилий чтобы воспроизвести.
Но откуда? Я никогда не учила её сознательно. Я слышала её ночью через закрытую дверь в полусне под двумя таблетками — слышала как что-то далёкое, как что-то на краю восприятия. Этого не должно было хватить чтобы запомнить.
И всё равно пальцы уже лежали на клавишах.
Я нажала первую клавишу, звук поднялся в тишину зала — тихий, почти вопросительный. Второй. Третий.
Мелодия потянулась сама — я не вспоминала её, я просто играла, и она шла, и я знала где будет пауза, где будет изгиб, где — тот самый сбой где нота не доживает до конца. Я дошла до этого места и не остановилась.
Сыграла дальше — туда куда ночная мелодия никогда не доходила, туда где она всегда обрывалась и начиналась сначала. Пальцы нашли правильную ноту без поиска, без сомнения. Мелодия поднялась выше.
Стала чище.
Высокий аккорд прорезал воздух. И в этот момент я почувствовала тепло в ладони.
Я замерла. Музыка оборвалась.
Тепло усилилось и я опустила взгляд.Белый бинт медленно окрашивался в красный. Кровь проступала сквозь ткань, тёплая, живая, слишком яркая на фоне клавиш.
Сердце ударило тяжело. Потом ещё раз.
Боли не было. Только это странное тепло.
— Запах крови пробуждает тёмную сторону.
Голос прозвучал прямо за спиной. Я вздрогнула и резко обернулась.
Он стоял там. Тот самый парень, а его взгляд был прикован к моей руке.
— Видишь? — сказал он тихо, делая шаг ближе. — Он не ошибся.
Я сжала ладонь, пряча бинт, но он уже всё видел.
— У тебя правильные руки, — продолжил он почти шёпотом, делая маленький шаг ближе. — Они не останавливаются на ошибке.
— Это просто рана, — резко сказала я, вставая. — Ничего больше.
Он улыбнулся, спокойно и мягко.
— Конечно. Сначала всегда так говорят, но чистота нарушена.
Я отступила на шаг. За спиной тихо звякнула клавиша. Я резко обернулась.
Никого. Клавиши были неподвижны.
Но звук был. Я снова посмотрела на него. Он больше не улыбался, просто наблюдал.
— Ты уже начала, — сказал он тихо. — Теперь он услышит тебя.
— Кто он? — выдохнула я.
Парень склонил голову. Не ответил сразу — смотрел на меня несколько секунд с тем странным выражением которое я уже видела на его лице. Не безумие — что-то другое. Что-то похожее на осторожность. Как будто он знал что-то и не был уверен сколько можно мне говорить. Потом улыбнулся — искренне, почти по-мальчишески, той улыбкой которая совершенно не вязалась с тем что он только что говорил.
— Что?
— Кто он, — повторила я. Медленно. Чётко.
Он чуть нахмурился — не испуганно, задумчиво, как будто подбирал слова в языке которым не очень хорошо владел.
— Ты знаешь, — сказал он наконец.
— Нет, не знаю.
— Знаешь, — повторил он спокойно.
— Видела. Тогда.
Он замолчал, а мне нечего не оставалось делать как ждать.
— Рано, — добавил он тихо, почти про себя, как добавляют последнее слово которое объясняет всё предыдущее.
Я смотрела на него.
— Когда тогда? — спросила я. — Что я видела?
Но он уже потерял интерес — или сделал вид что потерял. Опустил взгляд на свои пальцы, начал что-то рассматривать на ногтях, как дети рассматривают что-то маленькое и важное которое только они видят.
— Рано, — повторил он ещё раз, не поднимая глаз.
Медсестра уже шла к нам — быстро, с тем профессиональным выражением которое означало что разговор окончен. Я невольно отступила от парня.
Он не бредил.
Я была в этом уверена — не умом, тем местом под рёбрами которое знало раньше всего остального. Он говорил про что-то конкретное. Про кого-то конкретного. Про момент который уже был — который я пережила и не поняла. Я видела.
Я просто не знала что именно.
Пока.