Глава 45
« После грозы»
Очнулась я будто из-под воды. Шум в голове —как гул далёких поездов, а тело казалось чужим, тяжелым, словно на меня надели мокрое пальто.
Потолок– тот же, белый, в сетке трещин. Свет из окна был теплым, вечерним, и я не сразу поняла, что день почти прошёл.
Рядом, в кресле напротив, сидел Гарет. Он склонился над книгой— толстый том с заломанными страницами, на обложке серые буквы: «Клиническая психология и травма восприятия». Он выглядел усталым, но спокойным.
Я пошевелилась, и он поднял взгляд.
— Очнулась,- сказал просто, закрывая книгу.
— Как себя чувствуешь?
— Как после шторма,- попыталась улыбнуться, но губы не слушались. —Долго я спала?
—Часов пять,- ответил он, посматривая на часы. — Артур сказал, тебе нужно восстановиться.
Я кивнула, опустив взгляд на бинты. Под ними зудело, кожа стянулась, и на секунду мне стало стыдно. Тишина зависла между нами— не давящая но тяжелая.
—Гарет...- выдохнула я, не поднимая глаз. — Прости за утро, за крик. За всё.
Он чуть нахмурился, потом мягко сказал.
— Не извиняйся, ты не виновата.
Он говорил спокойно. Без фальши.
—Всем бывает страшно. Просто у кого-то страх громче.
Дверь скрипнула и в палату вошёл отец.
Артур Баар— всё такой же: собраный, с тем самым взглядом, который когда-то умел успокаивать, а теперь лишь заставлял держаться прямее. Белый халат, папка под мышкой, лицо без тени эмоций.
Он подошел ко мне и присел на край кровати. Проверив бинты и посветив мне в зрачки, устало сказал:
— Ева, Ева... сейчас тебе принесут еду и мы поговорим. Хорошо?
Я кивнула. Смысл с ним спорить?
Еда казалась картонной.
Тарелка с тушеными овощами стояла передо мной, но каждый кусок застревал в горле. Я ела машинально — под взглядом отца, сидевшего напротив в кресле. Гарет нас оставил, дабы мы смогли поговорить. Аппетита совсем не было, но и оставаться здесь дольше я не хотела. Это всё очень сильно отличается от душевных разговоров в его кабинете, там была добровольность.
Тишина была вязкой, будто между нами тянулась невидимая нить– тонкая но режущая.
—Ты похудела,-наконец-то сказал он, оставляя чашку с чаем.
— Опять не ешь нормально?
—Пап, не начинай,- я устало отодвинула от себя тарелку.
Он всегда так: без лишних эмоций, с этим вечным оттенком контроля. Даже забота у него звучала как диагноз.
—Хорошо,- кивнул он. — Тогда давай начнем с другого. Что происходит, Ева?
Я молчала.
Не потому что не знала, а потому что боялась—сказать это вслух означало признать, что всё происходящее реально.
— У тебя начались галлюцинации?– Тон сухой, врачебный.
— Нет.
—Тогда что?
— Это не... галлюцинации,-глухо произнесла я. — Это ощущение. Вернее не так.
Я провела пальцем по краю стола.
—Мне кажется, что за мной кто-то наблюдает. Даже когда рядом никого нет. Когда я дома – слышу шаги, запахи, вижу тени... Они не исчезают когда я моргаю. Появляются вещи. Ко мне кто-то проник в дом.
Несколько секунд мы молчали. Где-то за дверью проехала тележка с инструментами, этот звук будто разрезал пространство между нами.
—Гарет рассказал,- тихо он начал. — О том, в каком состоянии тебя нашел. Ты была в состоянии психоза и твоя нервная система дала трещину.
—Конечно,- я хрипло рассмеялась. — Пусть весь мир узнает, что я неудавшаяся дочь психиатра.
—Хватит,- голос стал жёстким, но без злости.
—Ева, он поступил правильно.
—Правильно?– я вскинула взгляд . — Он сдал меня тебе, как пациента, а не как человека. Вы все приняли решение за меня. Люди не сходят с ума за один день.
Папа выдохнул, устало провёл ладонью по лицу.
—Ева... я понимаю, как это звучит. Но то, что я увидел– не просто усталость. Ты не спала, ты напугана и сама себе не веришь.
—Мне и не нужно, что бы мне верили. Я просто хочу уйти отсюда.
Он молчал, и это молчание было хуже упрёков. Потом тихо сказал:
— Я потерял твою мать, потому что слишком поздно понял , что с ней происходит. Я не хочу тебя потерять так же.
Я замерла, дыхание сбилось, на глаза навернулись слёзы:
—Не смей,- прошептала. — Не смей её сюда приплетать.
— Я должен,- сказал он спокойно. —Потому что всё повторяется. Те же слова, те же страхи. Тени.
Я не любила думать о маме в этом контексте. Я вообще не любила думать о маме в контексте болезни — предпочитала помнить её руки, запах её духов, то как она смеялась, нейрохирург который объяснял нам с Адой устройство мозга на апельсинах и говорил что это самый сложный орган во вселенной. Я предпочитала эту маму.
Не ту которая слышала вещи.
Не ту которую потеряли. Я резко встала на ноги.
— Хватит! Я не она.
— Я очень на это надеюсь,- тихо ответил отец.
Мы смотрели друг на друга и в его глазах я видела то что не хотела видеть — не осуждение, не диагноз, именно страх. Тихий, старый, тот который живёт в человеке давно и с которым он давно научился существовать но который никуда не девается.
Я открыла рот.
Закрыла, потому что в голове вдруг мелькнуло — быстро, как вспышка, почти смешно — а что если он прав? Не в том смысле что я схожу с ума, а в том что я не знаю где заканчивается усталость и начинается что-то другое. Что если граница уже пройдена и я просто не заметила. Что если тёплая чашка и жёлтые глаза и шаг за дверью это не он — а я. Моя голова. Мой страх который стал таким большим что начал строить себе декорации.
Мысль была быстрой и очень страшной.
— Ладно,- наконец-то сказала я. — Останусь. Но только из любви к тебе. Но утром уеду.
—Хорошо, — сказал он и достал с кармана халата пузырёк с таблетками. — Это успокоительное и дневной транквилизатор, что бы немного снять твоё напряжение. Принимать два раза в день, по одной таблетке. И за рулем лучше пока не ездить.
Я отвернулась, не ответив.
А когда он вышел, потянулась к таблеткам и выпила сразу две. Сон сморил меня быстро... без сновидений.
Проснулась я резко, не от кошмара — кошмаров не было, лекарство убрало всё, даже сны, оставило только чёрную гладкую темноту без образов и без голосов. Я проснулась от чего-то другого — от того ощущения которое бывает когда что-то изменилось пока ты спала и тело это почувствовало раньше чем голова успела включиться.
Я лежала и не двигалась.
Потолок. Темнота. Слабый свет из-под двери — ровный, больничный, жёлтый. Тело было тяжёлым — две таблетки давали о себе знать, ватность ещё не совсем ушла — но под этой ватностью что-то работало. Что-то прислушивалось. Та часть которая научилась за эти месяцы не спать до конца, держать один слой внимания включённым даже в темноте, даже когда всё остальное отдыхало.
Сердце билось чуть быстрее чем должно было. Воздух в палате был другим — не плохим, просто другим, как будто температура упала на градус или изменилось давление, та маленькая разница которую тело регистрирует раньше чем она становится мыслью. Я медленно повернула голову.
Кресло где сидел Гарет — пустое. Он ушёл. Правильно, не должен был сидеть всю ночь, я не маленькая, я не умираю.
Я не умираю.
Я повторила это про себя — спокойно, методично, как повторяют вещи которые должны оставаться правдой пока их повторяешь. Я ещё не знала почему. Несколько секунд было тихо, и я уже почти закрыла глаза обратно, как звук проявился.
Где-то за дверью, в глубине коридора, тихо играли клавиши.
Мелодия была едва слышной, но настойчивой. Она тянулась сквозь тишину, цепляясь за сознание. Грустная, вязкая, почти классическая — я машинально отметила, что это похоже на ре минор. Простая последовательность, но в ней было что-то, что не давало расслабиться.
Я нахмурилась. Сначала казалось, что это просто кто-то не спит. Но через несколько секунд стало ясно — в мелодии есть изъян.
Она повторялась, снова и снова.
И каждый раз — с одной и той же ошибкой.
Нота не доживала до конца, словно палец соскальзывал с клавиши или инструмент заедал. Мелодия обрывалась в одном и том же месте и начиналась заново, будто застряв в петле. Как в старой музыкальной шкатулке с повреждённым механизмом. По коже медленно прошёл холод.
Я села в кровати, не отрывая взгляда от темноты, хотя звук шёл совсем не оттуда. Ноги нашли пол — холодная плитка обожгла ступни и это было хорошо, это было настоящим, это была точка опоры.
— Просто кто-то не спит... — тихо сказала я, но собственный голос прозвучал чужим и неубедительным.
Музыка не прекращалась. С каждым шагом звук становился яснее, как будто расстояние между мной и источником сокращалось не в пространстве, а внутри головы.
Подойдя вплотную к двери, я на секунду замерла, а затем осторожно наклонилась и прижалась ухом к холодной поверхности. Теперь сомнений не осталось.
Клавиши.
И эта мелодия. Она действительно заедала.
Я резко дёрнула ручку. Она не поддалась.
Я дёрнула сильнее.
Замок остался глухим и неподвижным.
Закрыто. Грудь сжалась так резко, что на мгновение стало трудно вдохнуть.
— Конечно... — выдохнула я почти беззвучно.
Музыка продолжала звучать за дверью, будто не замечая меня, или, наоборот, игнорируя намеренно.
Я ещё несколько секунд стояла, сжимая ручку, словно могла силой заставить дверь поддаться, но пальцы постепенно ослабли.
Сила ушла.
Медленно, почти без сопротивления, я сползла вниз по двери и опустилась на пол. Холод от плитки начал пробираться сквозь ткань, растекаясь по телу, и в этом холоде было странное ощущение реальности, за которое хотелось уцепиться.
Музыка не прекращалась. Я закрыла глаза.
И не поняла как это началось — просто в какой-то момент обнаружила что губы двигаются. Тихо, почти беззвучно, я повторяла услышанное — пыталась поймать мелодию, удержать её, сделать своей, потому что что-то внутри говорило что если поймаю — пойму и что-то ещё, что-то важное которое в ней зашито.
Но каждый раз сбивалась в том же месте.
Там где нота не доживала до конца — я тоже не доживала, голос срывался, и я начинала сначала, и сбивалась снова, и начинала, и сбивалась — и это повторение само по себе было похоже на мелодию, на ту же петлю, и я вдруг поняла что застряла в том же месте что и звук за дверью.
Мы оба застряли. Я и эта музыка.
Но теперь я уже не была уверена... кто из нас начал первым.
Я попыталась вдохнуть, но воздух застрял где-то в груди, не доходя до конца.
— Нет... — прошептала я едва слышно.
И в этой темноте, у закрытой двери, под монотонный, сломанный ритм чужой мелодии, я вдруг поняла: меня не просто заперли.
Меня оставили здесь не случайно. Меня оставили слушать.