Глава 44
«Как избежать смирительной рубашки»
Я сидела на кожаном диване, голова была закинута наверх, а глаза блуждали по потолку. Белая плитка, ровная, без единой трещины. От безысходности хотелось плакать. Гарет сидел рядом — руки сложены на коленях, взгляд куда-то в пол, и между нами было то особое молчание которое бывает когда оба уже всё сказали и оба знают что говорить больше нечего и незачем.
Я теребила край бинта на руке.
Не потому что зудело — просто нужно было что-то делать пальцами пока голова была пустой. Не приятно пустой, не тихо — именно пусто, как комната из которой вынесли всю мебель и остался только запах того что было. Жёлтые глаза.
Они всё ещё стояли где-то за этой пустотой — тускло-янтарные, прорисованные с той точностью которую парень не дал ни одной другой детали рисунка. Я понимала что это совпадение, что сумасшедший мальчик рисует что-то своё и это не имеет отношения ко мне и к моему зеркалу и к тому свету который был не моим. Я понимала это профессионально — чётко, методично, как объясняют студентам на первом курсе что мозг ищет паттерны там где их нет особенно когда истощён и напуган.
Я понимала.
И всё равно видела их.
—Артур скорей всего тебя положит,- не поднимая головы, констатировал Гарет.
—Мне не нужна помощь,- не поднимая головы, прикрыла глаза.— Я не псих.
Он не ответил мне.
Воздух между нами был густой, будто пропитан чем-то липким и тяжёлым — жалостью, которую он так отчаянно пытался скрыть.
За стеклянной перегородкой кто-то засмеялся — громко, резко, не так как смеются когда весело, а так как смеются когда связь между смехом и причиной немного нарушена. Я почувствовала как что-то под рёбрами сжалось. Сестра в белом халате провела мимо женщину в сером свитере — та что-то бормотала себе под нос, тихо и ровно, как будто читала молитву которую давно выучила наизусть и теперь повторяла не потому что верит а потому что слова стали частью дыхания. Глаза у неё были пустыми — не страшно пустыми, просто — не здесь. Где-то в другом месте давно.
Я отвернулась.
Я не буду одной из них.
— Ева,— тихо сказал Гарет . — Я понимаю, тебе страшно.
—Нет.– перебила я. — Мне не страшно. Мне противно.
Он посмотрел на меня, чуть прищурившись, будто хотел что-то сказать но передумал.
Щёлкнула дверь и в зал вошел он.
Мой отец. Доктор Артур Баар— белый халат идеально выглаженный, всегда, я не помнила ни одного раза когда на нём была хоть одна складка. Высокий, прямой, тёмные волосы с серебром на висках которого стало больше чем в прошлый раз когда я смотрела внимательно. Глаза — тёмные, глубокие, цвета ночи после дождя, те самые глаза которые я видела каждое утро в зеркале на своём лице и в которых у него всегда было то чего я так и не научилась до конца читать — спокойствие которое было настоящим или очень хорошо выученным, я никогда не знала точно. Он вошёл и зал стал тише.
Не потому что он что-то сделал — просто его присутствие меняло температуру пространства. Отец умел это делать с детства, это его особенность — входить и становиться центром тяжести, так что все вокруг начинали двигаться немного иначе, немного осторожнее. Я смотрела на него и чувствовала два чувства одновременно — облегчение что он пришёл и что-то острое под ним, похожее на стыд.
Не за себя.
За то что он меня видит вот так — с бинтом на руке, на кожаном диване в общем зале собственной клиники, среди людей которым он помогает и среди которых теперь, по всей видимости, оказалась его дочь.
Я всю жизнь старалась не быть для него проблемой.
— Ева, — произнёс он мягко, остановившись напротив, с той лёгкой улыбкой которую я знала — не радостной, именно мягкой, той которую он использовал когда хотел чтобы человек напротив почувствовал что всё под контролем. — Я рад что ты всё-таки приехала.
—Я не соглашалась,– ответила я сухо. —Меня привезли.
Он хмыкнул, перевел взгляд на Гарета и пожал его руку:
— Спасибо что довёз. Как она?
Гарет отвел глаза, на мгновение сжав губы:
— Потрясена. И... устала. Но, думаю ты это и сам видишь.
Они говорили обо мне в третьем лице пока я сидела в полуметре от них, и я знала что это не со зла — просто врачи иногда так делают, это профессиональная привычка, я сама так делала — но всё равно почувствовала как что-то сжалось. Он обошёл диван и остановился напротив. Смотрел на меня — долго, внимательно, тем взглядом которым смотрят когда хотят увидеть больше чем показывают. Я знала этот взгляд. Он смотрел на меня так когда мне было восемь и я упала с велосипеда и сказала что не больно, и когда мне было шестнадцать и я сказала что всё нормально хотя ничего не было нормально, и сейчас — то же самое
—Я осмотрю тебя чуть позже,— сказал он, обращаясь ко мне, будто к пациентке, не к дочери. — Пока просто поговорим. Без давления.
—Пап,- выдохнула я. — Я не больна.
— Никто не говорит, что ты больна.– он слегка наклонил голову. — Но у тебя порезы, бессонница, галлюцинации и провалы в памяти.
—Это не галлюцинации,- голос дрогнул. —Я видела.
Он смотрел на меня спокойно, даже слишком спокойно.
— Слышать и слышаться, это разные вещи,– сказал он тихо . — Иногда тень– просто отражение, но мозг ищет в ней смысл.
—Прекрати,– прошептала я. — Не начинай этот психиатрический бред.
—Хорошо,- кивнул он, будто соглашаясь. — Но ты всё равно останешься здесь на ночь.
—НЕТ.
— Ева,- вмешался Гарет, тихо, виновато. — Пожалуйста... хотя бы до завтра.
Я посмотрела на него– и впервые мне захотелось его ударить. Не за то что он меня сюда привез, за то что сдал.
Отец слегка поднял руку— мягкий, почти привычный жест.
— Палата готова. Медсестра покажет.
Я обернулась к нему.
— А ты хоть раз был на моем месте, папа? Когда за тебя решают, без тебя?
Он не ответил.
Только произнес спокойно, будто диагноз:
— Иногда, что бы избежать смирительной рубашки, нужно просто перестать сопротивляться.
— Или надеть ее добровольно, да?
— Ты всегда умела находить метафоры там, где больнее всего.
— НЕТ! –вырвалось у меня прежде, чем я успела сдержаться. Слова вырвались как вода из трещины: холодно, едко.
Я повернулась к Гарету.
Он стоял чуть в стороне — руки опущены, плечи напряжены, взгляд в пол, и в этой позе было что-то такое виноватое и такое знакомое что я узнала её раньше чем поняла что именно вижу. Это была поза человека который принял решение которое считает правильным и всё равно чувствует себя предателем.
— Ты привёз меня сюда, — сказала я.
Он поднял взгляд и вот тогда я увидела.
В его глазах не было облегчения что наконец довёз, не было правоты человека который сделал верное, не было даже той усталой уверенности которую он иногда носил как щит. Там было только одно — страх. Тихий, глубокий, тот самый который я видела в нём два дня назад на полу моей квартиры когда он держал мою руку с бинтом и шептал «я здесь» и его плечи дрожали впервые за всё время что я его знала.
Он боялся меня потерять. Вот почему он привёз меня сюда. Не потому что сдал. Не потому что не верил. Потому что испугался.
— Ты предал меня, - прошептала я, и голос начал ломаться.
— Ты предал меня, — прошептала я, и голос сломался на последнем слове, потому что я уже пока говорила знала что это неправда, что это не предательство, что это страх человека который два дня не уходил из больницы и держал ледяную руку и считал удары сердца — и всё равно не смогла остановить слова, они вышли сами, потому что внутри было слишком много и оно должно было куда-то деться.
Гарет не ответил. Просто смотрел на меня и в этом взгляде было всё.
— Гарет, — выдохнула я, и это прозвучало иначе чем обвинение, мягче, почти как извинение.
Он шагнул вперёд, но я оттолкнула его руку.
Не потому что злилась на него — потому что если бы не оттолкнула то, наверное, расплакалась бы прямо здесь, в общем зале, среди белых стен и чужих людей, и этого я не могла себе позволить, это было уже слишком.
— Ева, — тихо сказал отец. — Успокойся. Дыши со мной.
Я попыталась, но слёзы сами подступили к глазам, и я не могла остановить их. Мир сжался до точки. В ней — только звук моего дыхания и чужой голос вдалеке.
— Я не больна,- шептала я мимо губ. — Я не сумасшедшая.
—Ты не одна,- ответил он ровно. — Но сейчас, тебе нужна помощь. Тебе никто не хочет делать плохо.
Гарет стоял в стороне, напряженный, руки у него дрожали. Я видела как он борется с собой: выдать правду или сохранить мою гордость. Я бросилась к двери, нужно бежать.
Истерика пошла в атаку: паника, всхлипы.
Папа подхватил меня под живот и легко опрокинул меня назад в кресло. Шумно выдохнул и сказал несколько команд: «сядь», «дыши», «посмотри на меня». Его голос был одновременно холоден и мягок. Он был врачом, который делал это тысячу раз и знал, что нужно, когда разум уходит в штопор.
Когда я снова не подчинилась, он отвлёкся на секунду, достал из кармана шприц.
— Нет, — я вырвалась. — Нет, я ухожу,отпусти.
— Ева.
— ОТПУСТИ.
Я увидела иглу и заверещала, но уже слабее– паника держала железной хваткой, но тут же появилась другая сила: доверие к тому, кто когда то читал мне сказки на ночь. Отец подошёл тихо, без суеты , и вколол мне препарат в верхнюю часть плеча. Как ты мог?
Холод кризиса пронзил на секунду– и потом всё начало ломаться по другому : не страхом, а тяжёлой ватой в голове. Я пыталась сопротивляться, но голос стал тоньше , а слова медленнее. Гарет опустился на колени рядом, схватил меня за руку , но уже не сцеплял пальцы сильно —он поглаживал, как успокаивают рану.
—Всё будет хорошо,– шептал он. — Я здесь. Папа здесь.
Я смотрела в потолок. Белая плитка плыла — медленно, почти красиво. Звук слов растянулся и потонул.
— Отнесите её в палату, пусть поспит пару часов, я потом её осмотрю,— слова отца звучали как в тумане.
Перед тем как уйти в коридор, он повернулся к Гарету:
— Побудь с ней. Если что, звони.
Сон пришёл не сразу.
Сначала была просто тяжесть — в руках, в веках, в мыслях которые замедлились до того состояния когда уже не мысли а просто образы, плывущие без порядка и без логики. Я лежала и смотрела как белая плитка потолка становится всё дальше и дальше, как будто палата увеличивалась изнутри.
Гарет сидел рядом.
Я чувствовала это — не видела, именно чувствовала — его присутствие как тепло с одной стороны, ровное, неподвижное. Он не уходил. Потом — обрывки.
Смех из коридора — тот самый, резкий, немного не такой — и женщина в сером свитере которая перебирала невидимые нити, и её руки двигались так методично, так привычно, как будто это движение было единственным что оставалось настоящим в её мире.
Голос парня у окна.
«Ты здесь часто бываешь. Просто не помнишь.»
Жёлтые глаза на рисунке — тускло-янтарные, прорисованные с той точностью которой он не дал больше ничему — и я смотрела на них и они смотрели обратно и между нами было стекло зеркала и свет который был не моим.
Потом — коридор. Не этот. Другой — более тёмный, с высокими потолками, где лампы горели чуть желтее чем нужно. Я шла по нему и знала что шла по нему раньше, давно, с Адой, с отцом — знала это телом, ногами которые помнили этот пол.
И в конце коридора — фигура.