Глава 34
« Белый шум»
Сначала был звук.
Не слова — просто звук. Равномерный, механический, настойчивый. Писк через одинаковые промежутки. Раз. Пауза. Раз. Пауза. Как метроном который кто-то забыл выключить.
Потом — запах. Спирт. Железо. Что-то сладковато-горькое под ними — расплавленные лекарства, пластик, стерильность которая давит на язык.
Я знала этот запах.
Не сразу вспомнила откуда — просто знала. Тело знало раньше головы.
Потом пришёл свет. За закрытыми веками — сначала просто светло, как бывает когда лежишь лицом к окну. Потом светлее. Потом — резко, больно, слишком много сразу.
Я попыталась отвернуться.
Не смогла.
Тело было тяжёлым. Чужим. Как будто пока меня не было — кто-то поменял его на похожее, но не совсем моё. Пальцы — есть. Я чувствовала их. Но они не слушались сразу — секунда между командой и движением, слишком длинная секунда.
Где-то в груди — странная пустота. Не боль. Просто место где что-то должно было быть и было не так.
Голоса.
— Давление не стабильно!
— Капельницу не трогайте,держите уровень!
— Доктор, синусовый ритм восстановлен.
Они накатывали волнами — то громче, то тише, не складываясь в смысл. Я слышала слова по отдельности но между ними была вата
Я попыталась вдохнуть. Грудная клетка дернулась — и тут же сжалась, будто её стянули изнутри. Воздух не вошёл. Он застрял где-то на полпути, густой, вязкий, как сироп. Горло обожгло.
Я резко вдохнула ещё раз — жадно, почти судорожно. Воздух вошёл. Слишком резко.
Кашлянуть не получилось. Попробовала пошевелиться, но тянущее жжение в левой руке не дало— игла капельницы, лейкопластырь, мониторы.
Пахло спиртом, железом и чем то сладко- горьким, как расплавленные лекарства.
Жива... мысль пришла как облегчение. И тогда — медленно, как проявляется фотография — начало возвращаться остальное.
— Ева, не двигайся, – знакомый голос прорезал шум.
Я скосила глаза в сторону звука, палата закружилась. Мир плыл, и только голос отца звучал отчётливо, будто пробивался сквозь вату.
И между этим белым— его лицо. Сильное, осунувшееся, в морщинах усталости.
— Тихо... уже всё хорошо. Ты в больнице.
—В...- язык еле слушался.
— Больнице,- повторил отец. — Ты очнулась. Всё позади.
Позади?
Где-то за ширмой слышались быстрые шаги, писк монитора, голоса медсестёр.
Аппарат коротко « пикнул» у меня за спиной, и это звук будто пробил меня насквозь. Кто-то поправил подушку, другой проверил датчики на пальцах.
Суета вокруг шла своим чередом— отмеренный, холодный ритм медицины. Наводить фокус на медсестрах не получалось.
Я повернула голову — медленно, как будто всё тело состояло из свинца. Гарет сидел на стуле который явно не был предназначен для долгого сидения. Рубашка мятая — та самая, тёмно-синяя, в которой я видела его... когда? Два дня назад? Три? Волосы взъерошены. На подбородке щетина которой раньше не было. Глаза красные — не от слёз, от бессонницы, от того особого красного которое бывает когда не спишь очень долго и глаза перестают увлажняться нормально.
Он читал что-то — папка с бумагами на колене. Или делал вид что читал.
Я смотрела на него. Он не уходил отсюда. Это было не как предположение — как факт который я читала по всему: по мятой рубашке, по щетине, по тому как он сидел — не как человек который зашёл навестить, а как человек который обустроился. Стакан с холодным кофе на тумбочке рядом. Его пальто на спинке стула — не надетое, просто брошенное, как бросают когда не собираешься никуда.
Два дня. Он сидел здесь два дня.
Что-то сжалось в горле — не больно, просто сжалось. Я не умела принимать такие вещи. Не знала как реагировать на то что кто-то просто остался — без просьбы, без объяснений, просто остался и ждал.
Он поднял взгляд.
И увидел что я смотрю.
Одну секунду — просто смотрел на меня. Я видела как что-то проходит по его лицу — быстро, почти незаметно. Не облегчение — что-то глубже. То что бывает когда долго боишься и страх наконец отпускает и ты не знаешь что с собой делать без него.
Он встал.
— Ну наконец-то,- сказал он тихо, с выдохом, словно с груди спала тонна груза.
Я попыталась что-то спросить , но вместо слов— сиплый шёпот:
— Что...
— Ты мне звонила,- Гарет подошёл ближе, лихорадочно всматриваясь в моё лицо.
— Только одно слово успела сказать - « сердце».
Он усмехнулся, но глаза оставались тревожными.
— Я сразу понял, что что-то не так. Мы выехали с бригадой.
— Да..льше?– мой голос был хриплым, почти свистящим. Вдохи отдавались режущей болью, горло саднило, глотать было трудно. Интубационная трубка?
— Когда мы приехали, ты лежала возле машины. У тебя была сильная тахикардия. Потом , случилась первая фибрилляция желудочков. Я....
Он сглотнул.
— Сердце останавливалось дважды. Пока мы везли тебя сюда.
Я слышала эти слова.
Каждое отдельно. Чётко. Профессионально — я знала что они означают, знала механику, знала как это выглядит на мониторе, знала что делают руки когда это происходит.
Дважды.
Я лежала у машины в снегу и моё сердце останавливалось дважды.
Писк монитора рядом — ровный, методичный. Я посмотрела на линию на экране. Живую, кривую, настоящую.
Это моё сердце.
Оно остановилось. Дважды. И кто-то — Гарет, фельдшеры, аппарат — заставил его снова биться.
Я не чувствовала ничего особенного в этот момент. Просто — тихо. Внутри стало очень тихо. Как бывает когда понимаешь что-то большое и мозг не знает как на это реагировать и просто — останавливается. Ждёт.
— Отравление,- добавил Гарет.— след укола был на пальцах очень тонкий, почти под ногтём. Кто бы это не сделал, он знал куда бить.
Отец сжал мою ладонь. Его пальцы дрожали.
— Главное что ты жива. Я не смог бы потерять ещё и вас,- он наклонился и поцеловал холодные костяшки моих пальцев. И положил мою ладонь на свою колючую щеку. Тёплый ток прошёл по подушечкам.
Гарет говорил что-то ещё — про лабораторию, токсин, но всё тонуло в звуке монитора.
Писк...
Писк...
Писк...
Как отсчет времени, которое кто-то хотел у меня украсть.
— Где... Ада?– голос едва выдавил из себя шёпот, но отец услышал.
Он поднял голову.
— Что?
— Позвоните ей... пожалуйста,– слова давались с усилием, будто каждый звук, рвал грудь изнутри.— Я... должна её услышать.
Гарет уже достал телефон.
— Ладно, сейчас.
Он набрал номер, включил громкую связь и положил телефон на тумбу.
Долгие гудки. Один. Второй.
И вдруг — Щелчок.
— Алло?– голос Ады был тихим, хриплым, но живим.
Я зажмурилась.
Облегчение пришло физически — волной, от головы вниз. В носу защипало. По щекам — горячее.
Я не плакала. Я никогда не плакала.
— Ада,- всхлипнула я.
— Ева? Господи ты в порядке? Я видела новости...звонила, но телефон был недоступен. А папа....
— Всё будет хорошо,- соврала я.
Она нервно рассмеялась.
— Когда с тобой всё было хорошо? Я так рада что ты жива. Я чувствовала, у меня так болела душа.
Я улыбнулась, хоть губы дрожали.
— Теперь и я знаю, что ты тоже.
Отец посмотрел на нас обоих— на телефон, на меня – и тихо сказал, будто самому себе:
— Правду говорят, близнецы чувствуют друг друга. Даже боль, даже страх. Это не миф. Просто связь, которую не объяснить медициной.
Гарет поднял глаза от медицинских записей.
—Видимо, сегодня наука получила очередной повод задуматься.
Я тихо всхлипнула.
— Папа прав.
— Главное, что всё обошлось,- сказала Ада.— Отдыхай, ладно? Я прилечу через пару дней.
Связь оборвалась.
В палате снова остался только белый свет, шёпот приборов и еле слышное биение моего сердца— доказательство того, что жизнь всё таки упрямая штука.
— Гарет?– тихо позвала я.
— Да.
— А розу? Розу нашли?
Он отвёл взгляд.
— Не было нечего, только кровавый след на дверце автомобиля. Всё.
Сердце сделало что-то неровное — монитор это зафиксировал, тихий сбой в ровном писке.
— Значит он был рядом, — сказала я. — Пока я лежала.
Никто не ответил.
Отец смотрел в окно. Гарет на свои бумаги.
— Мы нашли микро следы токсина на твоих пальцах и губах.
Я подняла глаза, чувствуя, как по спине пробирает холод.
— Токсин определили?
Гарет помолчал секунду.
— Экстракт аконита.
Я знала это слово.
Аконит — борец, волчий яд, одно из старейших растительных ядов которые знает история. Я читала про него на первом курсе — в разделе про исторические отравления, про то как его использовали в средневековье, про то что симптомы имитируют сердечную недостаточность и именно поэтому его так сложно обнаружить при стандартной токсикологии.
Редкий и очень дорогой.
Требующий знания — не просто купить, нужно знать как приготовить, в какой концентрации, каким путём ввести.
— Алкалоид, — продолжал Гарет ровно. — Действует быстро. Тахикардия, фибрилляция, остановка. Но доза была микроскопической. Расчётной.
Он поднял на меня взгляд.
— Кто-то знал точно сколько нужно чтобы остановить сердце. И знал точно сколько нужно чтобы его можно было снова запустить.
Я смотрела на него.
— То есть, — медленно сказала я, — это не была попытка убийства.
— Нет. Я думаю это было предупреждение.
— Преду...– ком застрял в горле и я закашлялась.
Отец сжал мою руку.
— Тише... главное что ты жива. Остальное потом.
Я лежала и думала.
Он знал про гаптофобию — Роберт сказал это вслух у галереи. Он наблюдал за мной — «не только сейчас». Он был у кабинета Фаулера. Он появлялся в правильных местах в правильное время. И теперь это.
Аконит на шипе розы. Доза выверенная до миллиграмма. Расчётная. Не убить — напугать. Не уничтожить — показать что может.
Показать что близко. Показать что знает.
Я почувствовала как по спине — медленно, позвонок за позвонком — проходит холод. Не тревога. Что-то точнее. Понимание.
Он не хотел меня убивать, но он хотел чтобы я знала что он мог.
Разница между этими двумя вещами была огромной. И именно эта разница была страшнее всего.
— Кто-то, — тихо сказала я, — только что сделал первый ход.
Отец поднял голову.
— Ева...
— Не в расследовании, — перебила я. Голос был хриплым но ровным. — Лично. Это послание лично мне. Он показывает что может добраться. Что знает где я живу, где моя машина, что знает про розы. Что знает про меня.
Гарет молчал.
Отец сжал мою руку — крепко, до боли почти.
— Ева, — сказал он тихо. — Сейчас не время.
— Папа.
— Сейчас не время, — повторил он тверже.
Я посмотрела на него.
На его лицо — осунувшееся, с морщинами которых я раньше не замечала. На руки которые держали мою два дня пока я не слышала.
— Хорошо, — сказала я.
И закрыла глаза. Но внутри — тихо, на самом дне — уже горело адским пламенем.
Он сделал ход. Теперь моя очередь.
Только сначала — выжить.