Глава 33
«Чёрная лента»
Я проснулась разбитой— будто за ночь кто то вытащил из меня все силы и мысли, оставив лишь тяжесть под рёбрами.
Голова гудела, веки казались каменными.
На часах — 8:42. Опоздать на работу уже было делом техники.
На кухне пахло кофе и холодом. Я машинально нажала кнопку кофемашины , опёрлась о столешницу и уставилась в окно.
За стеклом лениво падал снег— редкий, почти прозрачный. Утро выглядело спокойным и обманчиво тихим.
Я включила телевизор, просто что бы заглушить тишину.
На экране — местные новости. За столом для пресс-конференций сидел мэр, рядом– Фаулер, с неизменным выражением спокойной уверенности.
«...... — Мы понимаем беспокойство граждан,- говорил мэр.— Но просим сохранять спокойствие . Все случаи , о которых сообщалось, находятся под контролем полиции......»
Фаулер чуть наклонился к микрофону:
«......— Следствие идёт. У нас есть зацепки, и мы работаем с лучшими экспертами. Горожанам ничего не угрожает.......»
Я фыркнула, отпивая кофе.
— Конечно, ничего не угрожает, если сидишь в окружении охраны и камер.
Телевизор бубнил на фоне, когда в тишине кухни зазвонил телефон. Имя на телефоне, заставило меня расправить плечи— Ада.
— Ну здравствуй, звезда рождественских выставок,–сказала я, стараясь придать голосу легкость.
Тишина.
Потом — её дыхание. Тихое. Неровное.
— Ева.
Голос был не её. Не Ады — не тот который смеётся громко и щёлкает пальцами и заполняет собой всё пространство. Этот был тихим. Приглушённым. Как будто она говорила осторожно, боясь спугнуть что-то.
— Не пугайся. Просто... у меня с утра какое-то странное чувство. Давит в груди. Как будто что-то должно случиться. Не понимаю что — просто не отпускает.
Я сразу перестала улыбаться и поставила чашку на стол.
— Ты хорошо спала? Может переутомилась?
—Нет,- Ада нервно выдохнула. — Всё вроде в порядке. Просто... тревожно. Как будто воздух стал тяжелее.
— Ада,- я мягко перебила. — Ты сейчас где?
— В аэропорту,- ответила она после короткой паузы. — Жду посадку, через пару часов лечу в Бельгию, там открывается ретроспектива Гойи. Помнишь я тебе говорила.
— Помню,— кивнула я, хотя она не могла этого видеть. — Тогда, может, это просто волнение перед полётом.
— Может быть,– неуверенно сказала она.
— Просто хотела услышать твой голос. Не знаю зачем, но мне спокойней.
На секунду в трубке стало совсем тихо, только где-то на фоне звучало объявление о посадке.
—Ева,- тихо сказала Ада.— пообещай, что будешь осторожна.
— Это ты у нас летишь через весь океан,- усмехнулась я, стараясь скрыть ком в горле.
— Вот ты и будь осторожна. А у меня все как обычно. Не вижу поводов для волнения.
— Ладно. Позвоню как приземлюсь, – голос сестры потеплел, но тревога в нем всё ещё жила, словно тень.
Связь прервалась.
Я осталась сидеть на кухне, глядя на темный экран телефона.
Что-то в ее голосе, не давало покоя — как будто, это была не просто тревога, а предчувствие, от которого невозможно отмахнуться.
Телевизор бубнил что-то о праздничных распродажах, но я уже не слушала. В ушах звенел голос Ады – тихий, взволнованный, будто она говорила из другого мира. Я выключила экран, в кухне повисла тишина. Пальцы дрожали, когда я допивала остывший кофе.
Надо ехать. Рабочий день не ждал, и тишина в квартире начала давить.
Натянув пальто, я вышла на улицу.
Воздух был свежим, колючим — по настоящему зимним. Снег медленно падал на тротуар, укутывая всё в мягкий свет.
Я шла к машине .
Снег падал медленно — крупными хлопьями, почти торжественно. Воздух был острым, зимним, хорошим. Я дышала им и думала о рабочем дне впереди, о бумагах которые надо дописать, о том что надо позвонить Чаду.
Обычные мысли. Утренние.
Потом увидела. Я остановилась за три шага.
На ручке водительской двери — роза. Алая. Свежая — лепестки плотные, живые, не тронутые морозом. Перевитая чёрной лентой. Лента завязана аккуратно, с намерением. Не случайно упавшая, не забытая — положенная. Выверенно.
Мир вокруг не изменился. Снег падал. Где-то за домами шумела улица. Всё было как было.
Только эта роза.
Я знала что это значит. Знала с первой секунды — профессионально, точно, без сомнений. Алая роза. Чёрная лента. Четыре жертвы которые держали цветок до конца. Кейтлин О'Хара с шипами под кожей.
Это не случайность.
Это послание.
Адресованное мне.
— Что за... – я прошептала, подходя ближе
Я должна была уйти. Позвонить Чаду, не трогать, отступить на десять шагов и набрать номер. Я знала протокол. Я сама участвовала в составлении инструкций про сохранение места преступления. Я сделала шаг вперёд.
Потом ещё.
Потому что внутри что-то тянуло — не любопытство, не безрассудство. Что-то другое. Как будто нужно было убедиться. Потрогать. Сделать реальным то что пока ещё можно было считать ошибкой, совпадением, чужой розой у чужой машины.
Пальцы потянулись к лепесткам.
Холодный металл двери под ладонью. Бархат лепестков — плотный, живой, реальный.
И острая боль.
—Вот дьявол.
Я вздрогнула.
Шип. Я смотрела на свой палец — маленькая капля крови, тёмная, почти чёрная на фоне снега. Металлический вкус когда поднесла ко рту.
И вдруг удар в грудь.
Сердце рвануло, будто кто-то сжал его изнутри. Воздух стал густым, тяжёлым. Я попыталась сделать вдох— не получилось.
Мир качнулся, снежинки расплывались в белое марево.
Телефон выскользнул из кармана. Я на ощуп схватила его , экран дрожал вместе с руками. Я набрала номер не задумываясь, единственный кто в этот момент существовал. Первые гудки и трубку сняли.
— Гарет....– губы еле слушались, язык ощущается инородным.— Мне... плохо... с сердцем.
Он что-то крикнул, но я уже не слышала . Пальцы разжались , телефон упал в снег. А вместе с ним и я.
Мир сжался до звука собственного пульса— громкого, сбивчивого, отчаянного. Я пыталась бороться, но тело не слушалось.
Потом— все вокруг растворилось в темном дыму.
Снег медленно оседал на теле , укрывая его тонким белым кружевом. На бледном лице таял снег.
А рядом, у двери машины всё ещё лежала роза, вплетенная в черную ленту.
Скорая влетела во двор так, будто опаздывала на собственную смерть.
Тормоза взвизгнули, снег разлетелся в стороны. Дверь распахнулась ещё до полной остановки.
— Где она?! — голос Гарета прозвучал раньше, чем он сам выскочил наружу.
— Там! — крикнул водитель, но Гарет уже бежал.
Он выскочил из машины скорой ещё до полной остановки.
Без куртки.
Потом кто-то скажет ему что было минус двенадцать и он бежал в одном медицинском костюме по льду. Он не помнил холода. Вообще не помнил — ни как выбежал, ни как добежал. Только голос — тихий, чужой, не её голос — «мне плохо с сердцем».
Он остановился.
Одну секунду — просто стоял и смотрел.
Девять лет.
Девять лет он знал это лицо. Знал как оно выглядит когда она смеётся — редко, по-настоящему, когда не следит. Знал как выглядит когда злится — поджатые губы, взгляд поверх — и когда думает что никто не видит. Знал как она держит скальпель и как пьёт кофе и как замолкает когда что-то важное.
Он знал это лицо живым. Сейчас оно было другим.
— Нет... — выдохнул он.
И в этом «нет» уже было всё. Он перевернул её резко, слишком резко, как будто боялся, что если делать аккуратно — это будет похоже на принятие.
— Смотри на меня... слышишь?.. — голос ломался. — Открой глаза.
Он рухнул рядом, колени ударились о лёд, но он даже не поморщился. Руки сразу к ней — к лицу, к шее, к запястью.
Холод.
— Ева... — уже тише. Почти ломаясь. — Ева, слышишь меня?..
Пальцы на шее.
Пауза.
Пусто. Его дыхание сбилось.
— Нет.
Он резко перевернул её на спину, стряхивая снег, будто тот мешал ей дышать.
— Давай... давай, чёрт возьми...
Ладонь — на грудь.
Удар. Глухой.
— ДЫШИ!
Второй.
Третий.
Компрессии пошли резко, жёстко, почти грубо — не как врач, а как человек, который отказывается принять реальность.
— Гарет! — подбежал фельдшер. — Дай.
— НЕ ЛЕЗЬ! — рявкнул он, даже не посмотрев.
Он считал вслух, сбиваясь.
— ...восемь... девять... десять...
Руки уже дрожали.
— Давай... ты же сильная... давай...
— Гарет, отойди! — другой схватил его за плечо. — Мы работаем!
Он скинул руку так резко, что тот отшатнулся. Его била паника.
— Я каждый день вскрываю таких, как она! — рявкнул он, наконец подняв взгляд. Глаза — дикие. — И я знаю, как это выглядит, когда всё кончено!
— Я и есть работа! — сквозь зубы.
Аппарат уже включили.
— Разряд!
— Отойти!
— Нет! — он не двинулся.
— ГАРЕТ!
Его буквально оттащили. Он вырывался, как будто его отрывают не от тела — от последнего шанса.
— Пусти! Пусти меня!
Разряд. Тело Евы дёрнулось.
И снова — тишина. Все внутри него обрывалось.
— Ещё!
— Заряд!
— Давай же... — уже хрипло, почти без голоса.
Второй разряд.
Пауза.
Секунда, которая длилась вечность.
— Есть... — тихо, неуверенно.
— Есть ритм!
Гарет замер. Как будто его выключили.
Он смотрел на монитор. На эти слабые, кривые линии.
И только тогда дыхание сорвалось. Это был вздох облегчения. Спасли...
Её подхватили, переложили на носилки. Маска, кислород, провода — всё одновременно.
— Быстро, в машину!
Гарет пошёл за ними, но один из фельдшеров встал перед ним.
— Сядь.
— Уйди.
— Ты сейчас не в состоянии.
— Я. Сказал. УЙДИ.
Тот не двинулся. И тогда Гарет толкнул его.
Не сильно. Но достаточно, чтобы стало ясно — сейчас не остановится.
На секунду повисла тишина.
— Чёрт с тобой, — процедил фельдшер. — Только не мешай.
Внутри машины всё сжалось до предела. Свет, писк приборов, чужие команды. Но Гарет слышал только одно.
Тишину в ней. Он сел рядом, схватил её руку.
Холодную. Пальцы не ответили.
Он сжал сильнее. Плечи дрогнули.
Впервые за всё это время — дрогнули.
Он не плакал — просто сидел с опущенной головой и сжимал её руку. Как сжимают когда боятся что если отпустить — потеряешь.
За окнами мелькал город.
А он шептал что-то — почти беззвучно, только губы двигались — и никто не слышал что именно. Только она могла бы услышать.
Если бы слышала.
— Ева... — почти беззвучно.
Голова опустилась к её руке, лоб коснулся пальцев.
— Только попробуй... — голос сорвался. — Только попробуй уйти, слышишь?..
Сирена снова завыла.
А за окнами мелькал город, который даже не знал, что сейчас решается чья-то жизнь.