Глава 7
«Молчаливая сцена»
Ноябрьское утро встретило нас сыростью .
Небо висело низко, затянутое серыми тучами и обнимая верхушки деревьев, будило город. Ветер швырял поодинокие листья о капот машины, а асфальт блестел влажным налетом, будто сама земля промёрзла до костей.
В машине пахло кофе из термоса и табаком — Чад курил в окно, и хоть оно было открыто всего лишь на ладонь, холодный сквозняк пробирался под ворот моего пальто.
—Отличное утро,- пробормотал он , с силой щёлкнув поворотником.— Дубак, работа и кофе из автомата. Романтика.
Я сделала глоток из своего стаканчика и слегка улыбнулась,- Кажется у кого-то сбылась мечта.
Чад покосился на меня краем глаза,— Ты когда нибудь выключаешь эту свою драму?
— А ты когда-нибудь перестанешь жевать свои сигареты вместо завтрака?– парировала я , постукивая пальцами по колену в ритм играющей попсе из колонок.
Чад хмыкнул, вытряхивая пепел в пластиковую бутылку, что служила ему как пепельница.— Ты бы попробовала, добавляет изюминку любому утру.
— Спасибо конечно, но я предпочитаю кофе, а не рак легких,- фыркнув, я отвернулась и уткнувшись в окно прикрыла глаза.
За окном город тянулся бесконечными серыми коробками, редкие прохожие кутаясь в шарфы спешили по своим делам. Несколько минут мы ехали молча,слышно было , только как шуршат шины по мокрому асфальту.
Аэропорт встретил нас неоном и гулом голосов. Диспетчер монотонно объявляла рейсы. Люди с чемоданами — торопливые, озабоченные, живые. Запах выпечки из круглосуточного кафе, чей-то смех, ребёнок который тянет мать за рукав. Всё это было слишком живым для того ради чего мы сюда приехали.
Я остановилась у выхода из зоны прилёта и смотрела на поток людей.
Чад заметил её первым.
— Вон она.– указав папкой на выход из третего терминала.
Я проследила за его рукой и мой взгляд зацепился за женщину.
Невысокая. Серое пальто — слишком лёгкое для ноября, будто она схватила первое что было под рукой. Измятая сумка на коротком ремешке. Волосы когда-то рыжие — я это сразу увидела— завязаны сзади в строгий узел. Лицо осунувшееся, безжизненное.
Она шла среди людей — и была абсолютно одна.
Не потому что рядом никого не было. А потому что горе делает именно это — выстраивает вокруг человека стекло через которое всё видно но ничего не слышно.
Она увидела нас и остановилась.
Как будто упёрлась в невидимую стену.
Я сделала шаг навстречу — и слова комом встали в горле. Все правильные слова которым нас учили, все протокольные фразы про соболезнования и процедуры — всё это вдруг стало абсолютно бессмысленным перед этим лицом.
— Миссис О'Хара, мы отвезём вас.- он протянул свою руку к ней.
Женщина не взяла её, лишь просто кивнула , и я заметила , как подрагивают ее сухие пальцы на ремешке сумки .
—Соболезную вашей утрате ,- мой голос звучал тихо и чуть надломленно .
Она не ответила. Только пошла следом за нами, и звук ее шагов по плитке был тяжелее любого чемодана.
Дорога обратно тянулась молчанием . Чад аккуратно рулил машиной , а дворники лениво смахивали редкие и холодные капли дождя с лобового стекла. Я краем глаза смотрела на миссис О'Хара: руки вцепились в сумку, а глаза пустым взглядом смотрели прямо перед собой. Терять близкого человека всегда сложно.
В морге воздух казался тяжелее чем обычно.
Я шла впереди и слышала за спиной её шаги — неровные, с паузами. Она останавливалась у каждого поворота на долю секунды, как будто давала себе время передумать. Я не торопила.
У двери секционной она встала.
Я обернулась.
Она смотрела на дверь — не на меня, не на Чада — на дверь. Руки сжимали ремешок так что побелели костяшки. Она прекрасно знала что за ней. И именно поэтому не могла войти.
Есть такой порог — я видела его много раз. Момент до которого человек ещё может притворяться что ничего не случилось. Что это ошибка, недоразумение, что сейчас всё выяснится. За дверью этого больше не будет.
— Мы можем... — тихо начала я.
Но она уже пошла сама.Слишком быстро.
Будто боялась передумать. На каталке под белой простыню лежала ее дочь.
Мои пальцы дрогнули , когда я приподняла край ткани. Свет упал на бледное лицо девушки. Миссис О'Хара сжала ладонь у губ, словно потеряв дыхание сделала шаг назад.
—Нет.... нет, Боже мой!– её крик ударил в стены и отозвался по холодным коридорам.
Она рухнула на каталку — не упала, именно рухнула, всем телом, как будто ноги перестали держать — и прижала ладони к плечам дочери. Пальцы цеплялись за белую ткань, за плечи, за волосы. Она сжимала — сильнее, сильнее — будто если не отпускать, можно вернуть тепло.
Я знала что нельзя.
Но стояла и смотрела на её руки. Эти руки держали Кейтлин когда та была маленькой. Завязывали шнурки, гладили по голове, отпускали в школу. Провожали в аэропорт — в этот самый аэропорт, наверное — когда та летела сюда. И теперь они цеплялись за неё последний раз и не находили ничего живого.
Рыдания рвали воздух.
Я не могла пошевелиться. Что-то в груди сжималось и не отпускало — болезненно, остро, совсем не профессионально. Я знала как называется то что я вижу. Острое горе, первичная реакция, нормальная психологическая фаза. У меня было слово для каждого симптома.
Слова не помогали.
Чад отступил, опустив голову. Он привык к трупам, но не к матерям.
Гарет подошёл молча. Он не говорил ничего пока она рыдала. Просто встал рядом — большой, тихий, надёжный — и удерживал её за плечи чтобы не упала. Ждал.
Потом, когда рыдания стали тише, наклонился и сказал — почти шёпотом, очень медленно:
— Хватит, ей уже не больно. Теперь больно только вам. Она бы не хотела, что бы вы страдали.
Она всхлипывала как ребенок , вжимаясь в грудь Гарета. Я смотрела на него с благодарностью . Ведь он тоже знает что такое утрата .
Я накрыла лицо девушки обратно. На секунду мне показалось что ткань стала тяжелее.
Уже вечером , выходя с работы я вдохнула морозный воздух улицы. Прижав к себе стаканчик с остывшим кофе. Горечь на языке была такая же, как и сегодняшний день.
На улице стелился туман , фонари расплывались мягкими кругами света, будто кто-то нарисовал их акварелью. Машины проезжали мимо, но звук казался глухим. Я сделала глоток– холодный кофе обжег мое горло хуже горячего. Сзади меня послышались тяжелые шаги, Чад остановился у моего плеча не сказав ни слова. Они здесь не нужны. Наше молчание говорит куда больше. Он зажег сигарету и выпустив струю ядовитого дыма посмотрел себе под ноги.
— Поехали, отвезу тебя домой.
Я чуть качнула головой.
— Нет... я останусь.
Чад посмотрел на меня внимательнее.
— С Гаретом.
Он ничего не сказал. Только кивнул и затушил сигарету о край урны.
— Тогда не задерживайся.
Я проводила его взглядом и развернулась обратно к зданию. Внутри было тепло и слишком тихо.
Ординаторская была молчаливой.
Мягкий свет, запах крепкого кофе, гудение старого холодильника в углу. Гарет сидел на диване — халат расстёгнут, очки на столике рядом, голова чуть откинута назад. Усталый. Просто усталый человек в конце тяжёлого дня. Он поднял на меня слегка покрасневшие глаза.
Ничего не спросил. Я подошла и села рядом. Ближе чем обычно. Моё тело это почувствовало сразу — маленькое внутреннее волнение, тихий сигнал который всегда срабатывает когда кто-то слишком близко. Я его услышала.
И осталась. Секунда. Две.
Я положила голову ему на плечо. Ткань халата была тёплой — мягкой, домашней, пахла кофе и чем-то чуть горьковатым, его. Гарет не сказал ничего. Чуть сдвинулся — устраиваясь удобнее — и обнял меня за плечи. Тяжёлая рука легла спокойно, без лишних движений.
— Не вешай нос, — тихо сказал он. — Мы выбрали не самую лёгкую профессию.
Я усмехнулась, но как-то криво.
— Я не из-за трупов.
Он чуть повернул голову.
— Знаю.
Я закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояло лицо женщины. Её руки. Её голос.
— Я ненавижу этот момент, — тихо сказала я. — Когда они смотрят... и ещё надеются.
Гарет ничего не ответил. Только сильнее сжал плечо. И этого оказалось достаточно.
Я сидела и слушала как он дышит. Ровно, медленно. И постепенно моё дыхание подстраивалось под его — само, без усилий. Просто находило ритм. За окном ветер давил на стекло.
Внутри было тепло.