Глава 5
«Музыка и кости»
Вечер пятницы.
Я сижу за синтезатором уже минут сорок — или час, я перестала следить — и играю одно и то же. Простые аккорды, до боли простые, те которые пальцы находят сами без участия головы. Ре минор. Снова и снова.
Это не музыка. Это то что я делаю вместо того чтобы думать.
Квартира тихая — той тишиной которая бывает только в пятницу вечером когда весь город куда-то идёт, а ты остаёшься. За окном темно и сыро, осень давит на стекло снаружи. На подоконнике стынет кофе — второй за час, или третий, я не считала.
Аккорды тянутся — то вязкие, то резкие, сами по себе. Я иногда думаю что руки знают моё настроение лучше чем я сама. Сейчас они играют что-то между усталостью и тем чувством когда долго смотришь на одну точку и она начинает двоиться.
Четыре папки на работе. Четыре заключения которые ничего не объясняют. Сценография. Щёлк.
Я ударяю по клавишам чуть резче, тем самым заполняя гостиную фальшивыми нотами.
Минор — тональность печали, так говорил один мой преподаватель на первом курсе. Я тогда не поняла как у тональности может быть характер. Теперь понимаю.
Экран моего смартфона мигнул несколько раз, давая понять что мне звонят. Поднявшись на ноги я перекинула руку через синтезатор и взяла аппарат в руку. Звонила Ада. Экран вспыхивает — и первое что я вижу это красная помада и загорелые плечи в чём-то ярком.
В этом вся она.
За её спиной живёт целый город — огни, силуэты, смех который я слышу даже через динамик телефона, звон бокалов, чья-то музыка. Она сидит в центре всего этого как будто так и надо — откинулась на бархатный диванчик, светлые волосы в мягких кудрях, глаза блестят.
Я смотрю на неё и думаю — мы вышли из одной клетки. Одна ДНК, одно лицо с разницей в детали, одно детство. И при этом она там, а я здесь. Она в Риме в пятницу вечером, я в тишине с холодным кофе и кучей проблем.
Иногда я думаю что мы попали в разные вселенные случайно. Иногда думаю что не случайно.
— Привет из теплого Рима , моя мрачная сестрица ,- откинувшись на бархатный диванчик позади себя, она слегка приглядывалась ко мне,- Скажи мне честно. Ты опять на работе и бадяжишь свой формальдегид?
— Дома я,- поправила я, хмуро улыбнувшись,- но сути это не меняет , вот кофе пью.
Отсалютував ей чашкой , я сделала большой глоток.
— Господи,- отзеркалив мой жест сестра осушила бокал с вином,— Вот я смотрю на тебя и думаю: Ты ведь могла пойти работать просто врачом ну или на крайний случай хирургом. А вместо этого сидишь в своей преисподней, нюхаешь дезинфекцию, и под сонаты Баха и Вивальди копошишься в своих «клиентах». Брррр.... Ты как эмоциональный инвалид.
Я не обижаюсь. Это наш язык — мы говорим друг другу вещи которые от чужого человека прозвучали бы жестоко. От неё это звучит как забота. Просто забота Ады всегда немного громкая.
— Зато у кого-то слишком много эмоций,- буркнула я в камеру и помахала перед собой квадратными снимками,- у меня тут смертельно театральные фотки .
— Кто ты ? Ева никогда не показывала мне фотки своих жмуриков.
— Да ну тебя, у меня здесь какой-то эстет самородок прямиком из прошлого. Тут фотки как раз по твоей части,- мой голос звучал как то обиженно.
— Ой всё. Не куксись , я ведь шучу. Давай показывай .
Иногда её легкость к разным ситуациям приводила меня в ступор. Вот как сейчас. Я конечно не считаю себя зажатой, но моральные устои мне не чужды.
— А тебя не смущает что ты сидишь в людном месте и смотришь фотки с места преступлений?
Ада прищурила глаза, — Кто бы говорил, ты вообще ешь рядом с ними. Показывай.
— Это было один раз, я просто откусила кусочек торта , когда меня поздравили с днем рождения .
Я подвинула первый снимок ближе к камере , что б она могла лучше рассмотреть детали.
Она замолкает. Это редкость — Ада молчит секунды три, не меньше. Я жду.
Она наклоняет голову чуть вбок — этот жест я знаю с детства, так она делает когда смотрит на что-то по-настоящему.
— Хммм, — наконец тихо говорит она. Не мне — себе. — Чудно.
— Ну , внутри мы нечего не нашли . Причина не ясна.
— Смотри, у нее в руках живые цветы, обрати внимание на положение рук и головы. Это «оплакивание». Лилии – это символ чистоты и смерти. Тут все кричит о христианской иконографии . Он поставил ее как Богородицу, только заметь лицо не выражает материнскую любовь.
—Значит он это делает не ради смерти ?- в моем голосе звучало волнение, а пальцы медленно перебирали белые клавиши.
— Ев, тут сложно сказать. Я ведь посмотрела только один снимок , давай еще,- я видела этот блеск азарта в ее глазах . Главное что б в эту светлую голову не пришла дурная идея.
Поменяв снимок на следующий , я стала ждать выводы.
— Это образ «Офелии» из Шекспира. – сказала сестра. Милле писал ее среди цветов - это как символ утраченной невинности . Посмотри фиалки возле лица выложены не просто так , нам это говорит о чистоте , а вкрапления ромашек о хрупкости . Она была невинна?
— Да,- комок горечи не дал мне произнести больше ни слова. Я отвернулась от камеры и посмотрела в окно на багровеющий закат . В носу слегка щипало. К глазам подступили слезы . Я запрокидываю голову. Дышу. Раз, два, три — медленно, методично, как учила себя давно. Это просто реакция. Это нормально. Я возвращаю дыхание на место.
Поворачиваюсь обратно к камере.
Ада смотрит на меня. Молча. Она не говорит ничего — не утешает, не спрашивает. Просто смотрит. Иногда она умеет вот так — чувствовать когда слова лишние.
Это я в ней люблю больше всего.
— А что ты скажешь об этом снимке ,- положив снимок юной Офелии на белые клавиши , я взяла третий снимок и развернула к камере.
— Вермеер часто изображал женщин с письмами ,- Ада как то скучающе мазнула взглядом по снимку.
— Подожди , подожди. Конверт был пуст , мы нечего не нашли.
Сестра хмыкнула,— Дразнится.... Пустой конверт это издёвка . Он вам так и говорит, что ответа не будет.
— Может он сам ждет ответ ?
Я прошлась по квартире туда сюда . Всё ведь очевидно, да ? Взяв ручку и бумажку, я быстро записала комментарии Ады по поводу снимков. Это казалось очень ценной информацией. Мы предполагали что-то такое .
— Ей , земля вызывает Еву , прием ,- с камеры на меня смотрела моя копия .
— Прости , что то в себя ушла . Вот это последняя . Мы ее нашли на этой неделе .
— Ой какая хорошенькая,- воскликнула Ада и пригладила свои золотистые локоны,- Мне чем то на Персефону похожа . Роза здесь это личное . Это любовь. Обрати внимание , это не часть галереи, здесь про признание.
— Значит , это жертва для него особенная ?
Ада лукаво улыбнулась мне и отпила очередной глоток вина.— Как знать. Просто ты смотришь на девушек как на оболочку , а он как на зеркала,- мечтательно протянула сестрица.
— Ты звучишь так , будто это бокал пятый вина,-пробормотала я, ударив по клавишам в резком аккорде.
— А ты всё такая же скучная, ну нечего через недельку я вернусь, и тогда ты от меня не отвертишься. Может сменим тебе цвет волос или стрижку ?
— Оставь мои волосы в покое , свои спалила, теперь решила и за мои взяться ? - я чувствовала как от легкого гнева у меня раздуваются ноздри.
Ада звонко рассмеялась и с теплотой посмотрела мне в глаза.
— Ты безнадежна, но ничего. Я – твоё лучшее лекарство.
Я невольно улыбнулась.
— Кстати... — я чуть наклонилась ближе к экрану, если честно то я надеялась что ее болтовня меня немного успокоит, — как прошла выставка?
Это работает безотказно — Ада оживает мгновенно, будто кто-то повернул регулятор яркости.
— О, это было что-то! — она подалась вперёд, и камера на секунду задрожала. — Представь: старый зал, кирпичные стены, приглушённый свет... и работы известных скульпторов и художников в центре. Люди стояли и... оценивали. Прямо вбирали в себя эти капли прекрасного, понимаешь?
— Надеюсь, не так, как мои «клиенты», — усмехнулась я.
— Фу, ты невозможна, — фыркнула она, но улыбка не сходила с её лица. — И знаешь, что самое интересное?
Я улыбаюсь. Пальцы сами находят клавиши — тихо, почти беззвучно. Что-то светлее чем минор.
— Ммм?
— Я познакомилась с одним фотографом, — она сделала паузу, явно наслаждаясь моментом. — Очень горячим, кстати.
Я закатила глаза.
— Конечно.
— Нет, правда, — она рассмеялась. — У него потрясающее чувство кадра. Он работает с телом... как с композицией. Видит линии, свет, форму...
Она на секунду задумалась.
— Даже странно, как он это чувствует? Вот я когда леплю скульптуры все в моих руках, а тут по другому...
Что-то в её голосе заставило меня чуть напрячься. Мысли опять забегали в голове.
— И что, — осторожно спросила я, — он тебя уже на выставке «разобрал» по линиям?
— Почти, — хмыкнула она. — Предложил сделать мне фотосессию. Бесплатно, между прочим.
— Ну конечно, — я усмехнулась. — А ты как всегда?
— А я как всегда, — она подмигнула. — Если предлагают — надо брать.
Я покачала головой, но всё равно улыбнулась.
— Ты неисправима.
— Зато не скучная, — отрезала она.
Я на секунду замолчала, глядя на неё. Яркий свет, люди за спиной, смех, жизнь.
И вдруг в голове всплыли слова:
«Он работает с телом... как с композицией.»
Я отвела взгляд.
— Только аккуратнее, ладно? — тихо добавила я.
Ада прищурилась.
— Ой, да ладно тебе. Я умею выбирать людей.
Я кивнула. У нее был уникальный талант, пять минут разговора с незнакомцем и она уже знает о нём почти всё. Удивительная легкость.
Но почему-то внутри стало... не по себе.
— Созвонимся завтра?
— Созвонимся.
Экран гаснет.
Квартира сразу становится тише. Я сижу неподвижно секунду — две — держу в руках холодный телефон и смотрю на тёмный экран.
Потом опускаю взгляд на перевёрнутые снимки на клавишах.
Он работает с телом как с композицией.
Я переворачиваю кадры обратно. Смотрю на все четыре сразу.
Ада сказала — он смотрит на них как на зеркала. Что он в них видит?
Я сижу в тишине пятничного вечера, и ре минор сам собой возвращается под пальцы — медленно, почти беззвучно. И где-то на самом дне, там где хранится всё что я не думаю вслух, что-то тихо и неприятно сжимается.
Как будто я только что поняла что-то.
И лучше бы не понимала.