Глава 3
«Психи тоже бывают философами»
Выехав за город в сторону клиники, я чувствовала себя словно маленькая девочка, которой хотелось запрятаться за папиной спиной .
Дорога всегда одинаковая.
Узкая, тёмная, обсаженная соснами с обеих сторон — высокими, плотными, равнодушными. Туман между стволами тянется прозрачной лентой, и каждый раз, сколько бы я ни ехала этой дорогой, возникает одно и то же ощущение: деревья знают что-то, чего не знаю я. Шепчутся. Ждут.
Я убавляю радио до почти полной тишины.
Усталость лежит на плечах физически — как пальто которое намокло и не высохло. Два часа сна, вскрытие, четыре фотографии которые я не могу выкинуть из головы. Роза. Сердце в ладони. Щёлк.
Я моргаю и смотрю на дорогу.
Преодолев еще пару километров, на повороте открывается здание.
Я всегда немного задерживаю здесь дыхание — непроизвольно, сама не замечаю пока не почувствую как выдыхаю. Старый тёмный кирпич, высокие окна, архитектурная лепнина вдоль крыши которую отец восстанавливал три года — методично, почти одержимо, как будто возвращал что-то важное. Здание старое но ухоженное. Живое. Не знаю почему, но мне здесь нравилось , очень спокойно, размеренно. Здесь пахло не только сосной и влажностью, но и прошлым. Подъезжая к зданию я еще раз осмотрела его быстрым взглядом . Лечебница будто дышала , тихо и медленно, как зверь.
Заглушив мотор и прихватив свою сумку , я покинула теплый салон своего авто. Ноги ступили на столетний гравий, а ноябрьский ветер подхватил мои волосы в свой плен. Поежившись и натянув лацканы пальто наверх, мои ноги понесли меня к родителю .
Отца я нахожу сразу — он стоит у регистратуры, спиной ко мне, и методично заполняет карты. Ручка движется ровно, без остановок. Артур Баар никогда не торопится и никогда не медлит — он просто всегда точно знает сколько времени занимает каждое действие.
Я останавливаюсь в паре шагов.
Смотрю на его спину — широкую, прямую, в белом халате поверх тёмного свитера. Сколько раз в детстве я вот так стояла и смотрела на него — в кабинете, на кухне, в саду — и чувствовала как что-то внутри становится тише. Просто от того что он рядом.
Некоторые вещи не меняются.
Я подхожу тихо и обвиваю руками его талию. Кладу голову ему на спину — между лопаток, туда где слышно как он дышит — и закрываю глаза.
Секунда.
Я не обнимаю людей. Это не секрет и не трагедия — просто факт моей жизни, такой же очевидный как то что я пью кофе без сахара и не люблю когда ко мне прикасаются незнакомые в метро. Но отец — это другое. Отец это единственное место где моё тело не напрягается. Не считает расстояние. Не ищет выход.
— А не найдется у вас палаты люкс для очень уставшего работника городского морга?
— Привет пап, а я к тебе.
Артур Баар чуть повернулся корпусом и приподняв свою правую руку посмотрел на меня.
—Детка, ты чего не позвонила что приедешь ко мне?,- мужчина повернулся обратно на ресепшен и положив ручку поверх бумаг кивнул медсестре ,— Миссис Фабер, занесите мне бумаги завтра перед утренним обходом, я все подпишу .
Я расцепила свои объятия и с усталой улыбкой посмотрела на отца.
Он окинул меня мрачным взглядом, спросил:— Ева ты снова пренебрегаешь сном?
— С чего такие выводы?- немного опешив поинтересовалась я.
— Твои глаза, краснее чем кровь под микроскопом. Пойдем в кабинет, напою тебя чаем, а ты пожалуешься мне на жизнь.
Заходя в кабинет я включила торшер возле дубового стола, помещение заволокло приятным желтым светом . Отец зашел следом за мной и закрыл за собой дверь.
— У тебя как всегда бардак на рабочем столе,- спокойно подметила я, и проходя вглубь кабинета стала готовить фирменный чай своего отца, доставая из стеклянных баночек сушеный апельсин и мяту.
— Главное порядок иметь в голове. Что тебя тревожит сокровище мое?
Папа прошел к диванчику возле стенки и устало опустился на него. Кабинет постепенно наполнялся запахом цитрусовых и трав. Поставив на хромированный поднос чашки с заварником, я направилась к отцу .
— Ты ведь знаешь чем я сейчас занимаюсь?Так вот , я никак не могу понять его .
— Кого его детка?
— Серийника. Все эти цветы , композиции тел. Он будто играет , водит за нос.
Отец устало потирает переносицу указательным и большим пальцем и поднимает на меня глаза . Лицо серьезное и напряженное.
—Ева, ты ведь знаешь как я отношусь к этому? Да я даже учавствовать в этом не хочу ,- отец поднялся с дивана и медленно прошагал к окну, при этом засунув руки в карманы брюк. Он всегда так делал, когда я начинала говорить о своей работе. Был ли он в восторге от моего выбора профессии? Нет. Но тем не менее , смирился с моим выбором скрепя зубами или делал вид.
— А я не прошу участвовать!- чуть вскрикнув и нахмурив брови я посмотрела в его сторону ,- мне нужно взгляд профессионала, ты ведь всю свою жизнь разбираешь людей. А я ведь только с физической оболочкой работаю. Лезть в голову я могу лишь с одной целью.
— Только с оболочкой, — повторяет он тихо, и в его голосе что-то такое что я предпочитаю не расслышать.
— Ладно показывай, что там у тебя.- он устало подошел ко мне и сел рядом .
Я быстро достала из сумки фотографии четырех жертв и разложила перед отцом на кофейном столике . — Вот, если с первыми тремя мы видели закономерность , была задумка, сюжет. То последняя жертва ввела меня в ступор .
Родитель почесал подбородок и внимательно посмотрел на снимки . Долго.
Я наблюдаю за его лицом — привычка, от которой не могу избавиться. Отец умеет не показывать ничего когда не хочет. Но я знаю его достаточно долго чтобы видеть маленькие вещи — как чуть напрягается челюсть, как указательный палец один раз проходит по краю четвёртой фотографии и останавливается.
— Что ж театрально. Только последняя композиция выбивается из алгоритма . Это как... что то личное. Он подписал ее.
— Не понимаю.
— Тут всё просто. Первые три тела , это тщательно спланированное поведение , а вот четвертное фото. Это как игра на контрастах .
— Пааа, он ведь что то хотел этим сказать ?- я запустила ладонь в свои волосы и слегка потянула . Нужно собраться .
— Конечно , вот смотри. Цыфра четыре , это про стабильность, порядок и практичность. Так же можно посмотреть и философски . В Китае цыфра четыре звучит как «си», что созвучно со словом смерть . Так же визуализация красной розы, классический символ страсти и любови . Иногда ревности .- откинувшись на спинку дивана он взял чашку в руку и немного отпив продолжил,- а оставленное тело у воды это как знак очищения . Он хочет , что б его видели как контролирующего , играющего с жертвой. Он фанатик власти.
— Я перестаю что либо понимать в этом деле.-потерев лицо ладонями ,опустила голову на сильное плече.
Отец ещё раз смотрит на снимки. Потом собирает их аккуратно в стопку и кладёт передо мной — как будто возвращает что-то что не хочет держать в руках дольше необходимого.
— Позвони Аде.
Я поднимаю взгляд.
— Здесь её профиль, — он говорит спокойно, но в голосе что-то осторожное. — Высокое искусство, символы, язык образов. Ей это будет понятно быстрее чем нам с тобой. И — он чуть медлит — ей понравится. Как бы прискорбно это ни звучало.
— Да он сумасшедший на всю голову.
—Родная, психи тоже философы,- я почувствовала мягкое прикосновение родных губ к своему затылку .
Пряча тревогу за маской иронии я тихо хмыкнула ,- Психи философы ? Серьезно?
— Иногда лучшие,- спокойно кивнул отец,- они просто выбирают слишком страшные способы говорить .
Я молчу.
За окном темнота и сосны. Где-то в глубине коридора — тихие шаги, звяканье ключей, приглушённый голос. Обычный вечер в клинике. Люди которые выбрали слишком страшные способы говорить — или которым не дали выбрать другие — лежат за закрытыми дверями и смотрят в потолок.
Отец обнимает меня за плечи.
— У тебя тут таких философов в каждой палате, — говорю я.
— Видишь, нам двоим не скучно, — он улыбается.
Я тоже улыбаюсь.
Но что-то внутри — тихо, на самом дне — сжимается и не разжимается. Я смотрю на стопку фотографий на столе и думаю о том что он сказал.
Появился кто-то конкретный для кого это послание.
Я убираю эту мысль. Быстро, привычно — туда, где хранится всё остальное.
Но она не уходит до конца.