Глава 2
« Романтика секционных»
Патологоанатомы удивительные люди. Слово «морг» навевает на нас флёр романтики . Белые кафельные стены , блеск металических секционных столов , пониженная температура в помещении. А что уж говорить про излюбленный и стойкий аромат формалина и антисептика. Я стояла в раздевалке и переодевалась в рабочий костюм. За спиной тихо переговаривались ординаторы, тем самым разрушая столь желанную тишину. Сквозь приоткрытую дверь я увидела санитара с чашкой чая , видимо шагал на перекур.
— Элиот , скажи Марку , что б достал тело с холодильника и положил на стол , я сейчас подойду.
Парень молча кивнул мне и растворился в лабиринтах коридора. Я подошла к зеркалу и осмотрела свой уставший вид , белый брючный медицинский костюм подчеркивал бледность моей кожи, а черные волосы делали её ещё белей. . Чуть больше сна пошло бы мне на пользу. Завязав низкий пучек на своей голове и поправив рваную челку , я пошла в сторону секционных .
Секционный зал встречает меня тишиной.
Не той тишиной, которая бывает в пустых комнатах — другой. Здесь она плотная, почти осязаемая. Только ровное низкое гудение холодильного оборудования, и запах — формалин, антисептик, и что-то под ним, неуловимое, что не выветривается никогда. Я давно перестала его замечать. Гарет говорит, что это и есть профессиональная деформация — когда перестаёшь замечать запах смерти.
Я с ним не спорю.
На столе уже лежала девушка ожидая встречи с моим скальпелем. Я не смотрю сразу — сначала иду к колонке. Это ритуал, негласное правило которое я установила себе сама много лет назад. Сначала музыка. Потом работа.
Палец находит нужный трек на ощупь.
Соната Баха разливается по кафелю медленно, почти нехотя — и зал меняется. Не становится теплее, нет. Просто перестаёт быть просто залом. Мозг переключается — я это чувствую физически, как щелчок где-то за левым виском. Всё лишнее уходит. Остаётся только работа.
Стянув с крючка прорезиненный фартук и надев на себя, я подошла к секционному столу.
— Шестое ноября , одиннадцать часов дня . Вскрытие проводит Ева Баар, в качестве помощника сегодня Гарет Ленц. Что мы видим перед собой? Девушка , предположительный возраст двадцать, двадцать пять лет . Тело доставлено из парковой зоны у реки сегодня утром . Следов насильственной смерти на поверхности кожи не обнаружено.- нажав черную кнопку на диктофоне, я положила его рядом с собой на стол .
Взяв рабочий фотоаппарат и сделав несколько снимков я села за рабочий стол внося заметки в журнал.
Его шаги я слышу раньше, чем он входит — гулкие, неторопливые, уверенные. Гарет никогда никуда не спешит. Я думаю, он давно решил для себя, что мёртвые подождут.
Дверь открывается.
Он поправляет очки — указательным пальцем, привычным жестом — и окидывает взглядом зал. Халат летит на спинку стула, как всегда. Я не оборачиваюсь, но краем глаза вижу как он останавливается у стола и смотрит на неё.
— Ну здравствуй снова, наша спящая красавица, - пробормотал он ,- Знаешь, Ева, а ведь она похожа на Персефону. Такая же хрупкая и навечно застывшая между жизнью и смертью. Ее будто только что вырвали из солнечного мира и опустили в подземный.
Я улыбаюсь уголком губ — он этого не видит.
Это его способ работать. Гарет превращает каждое тело в историю, в миф, в персонажа. Сначала меня это раздражало. Потом я поняла — это не чёрный юмор и не цинизм. Это его собственный ритуал. Его Бах.
— Персефона хотя бы вернулась весной. Эта же — нет.
Гарет пожал плечами, включив без теневую хирургическую лампу над столом он протянул мне перчатки и нарукавники.
— Всё никак не могу отделаться от мысли, что наш эстет делает из них персонажей. Каждая новая - как миф. Вот скажи Ев, ты ведь тоже чувствуешь этот театр?
Я решила не отвечать на философские вопросы. Чувствую. Именно поэтому не хочу об этом говорить вслух — как будто назвать это театром значит принять правила игры убийцы. Встать в зрительный зал.
А я не собираюсь.
Молча натянув перчатки и проверив остроту скальпеля, нажала на запись диктофона.
— Итак, начинаем вскрытие. На кожных покровах следов насилия нет. Кровоподтёков, гематом и разрывов мягких тканей так же не обнаружено. При жизни была ухоженная следов уколов или самоповреждений также нет.
Гарет наклонился ближе к телу и убрав локон медно-рыжих волос с лица мрачно улыбнулся, его голос звучал вкрадчиво.
— Персефона с розой..... Только вот Аид у нас где-то рядом , а мы его все никак не поймаем.
Я беру скальпель.
И останавливаюсь.
Всегда есть этот момент — до. Длиной в секунду, иногда меньше. Скальпель уже над кожей, рука неподвижна, и в этой паузе тело на столе ещё остаётся человеком. Рыжие волосы. Изящные пальцы. Молодость не для этого места.
Потом что-то переключается.
Бах берёт верхние аккорды — чисто, почти жестоко — я сжимаю зубы и делаю первый надрез.
Y-образный. Вдоль грудной клетки. Движение отточенное, привычное, почти красивое — если смотреть со стороны и не знать что это такое.
Гарет автоматически закрепляет крючки. Мы работаем молча — не потому что не о чем говорить, а потому что здесь слова не нужны. Девять лет рядом, и тело давно знает что делать без команд.
Запах меняется — формалин смешивается с металлической ноткой крови, тёплой и острой. Я вдыхаю и не морщусь.
Вот здесь многие останавливаются. Вот здесь я — нет.
Я не буду притворяться что не замечаю этого в себе — странное, почти неловкое чувство которое я долго не могла назвать. Эстетическое наслаждение. Не от смерти — от точности. От того как скальпель идёт ровно, как каждый орган лежит на своём месте, как тело внутри оказывается удивительно логичным и честным. Никакой лжи. Никакого притворства.
Только то, что есть.
Я думаю иногда — это издержки профессии, или это было во мне всегда, и работа просто дала этому имя?
Ответа у меня нет. Я давно перестала искать.
Возобновив запись , я продолжила, — Грудная клетка без деформаций , трупные пятна равномерны. Легкие розовые и без отёка. Следов аспирации или удушья нет.
Гарет, закинув руки за спину, с интересом наблюдал как я вскрываю брюшную полость , после чего посмотрел на меня поверх очков.
— Словно она заснула и больше не проснулась. Никакого драматизма. Это пугает сильнее чем нож в сердце, правда?
— Желудок пуст. Ни алкоголя, ни пищи. Слизистая без повреждений, явного запаха ядов или лекарств нет,— отойдя к письменному столу, я сделала пометку в журнал,—цвет печени и ее структура в пределах нормы. Следов токсического воздействия не вижу.
Я взяла термощуп и аккуратно ввела его под рёберную дугу, в ткань печени. На дисплее медленно замигали цифры.
— Тридцать... один и четыре, — тихо произношу я.
Гарет чуть наклоняется ближе, всматриваясь в цифры.
— С учётом температуры окружающей среды... — я на секунду задумываюсь, — около десяти часов назад.
Я вынимаю щуп и протираю его от остатков крови.
— Плюс-минус.
— Значит, умерла ещё ночью, — бурчит он.
— Да.
Я бросаю взгляд на тело.
— И кто-то очень аккуратно дождался утра.
Гарет усмехается, но глаза его серьезны.
— Вот скажи мне Ева, где тут твой убийца? Это даже не смерть, это вершина искусства остановки жизни.
Выдохнув весь воздух с легких я перчаткой заправила девушке волосы за ухо, чуть оставляя кровавый след на виске. Зафиксировав грудную клетку зажимами и смыв лишнюю кровь в слив, я занялась эксгумацией внутренних органов согласно протоколу.
— Так сердце.- я изымаю орган в лодони, аккуратно разрезаю стенку,— Миокард без повреждений. Нет ни признаков инфаркта, ни тромбов, ни спазмов. Просто..... остановилось.
—Будто кто-то просто выключил рубильник,- тихо подытожил Гарет,— Щёлк! И Персефона навсегда ушла в загробный мир.
Я закрываю глаза на секунду.
Щёлк.
Меня злит это слово. Злит своей точностью — потому что именно так это и выглядит. Четыре тела. Четыре абсолютно здоровых человека. Четыре сердца которые просто решили остановиться. Или которым помогли — так аккуратно, так чисто, что мы до сих пор не можем найти следа.
Это не убийство. Это демонстрация.
—Это уже четвертый случай. Четверное тело без видимых причин смерти,- я выпрямляюсь и чувствую как тяжесть опускается на грудную клетку. Я смотрю в глаза мужчине,— но роза.... Она ведь держала ее сама. Значит он заставляет принимать участие в этой .....постанове.
— Спектакль , а мы в нем всего лишь зрители,- подитожил Гарет и сняв очки, протёр их уголком халата,- я возьму анализы на гистологию и зашью . Давай закругляться. Уже вечер.
Я сижу в машине уже минут десять.
Двигатель выключен. За окном город живёт своей вечерней жизнью — огни, силуэты, чей-то смех где-то далеко. Я смотрю на руль и не двигаюсь. Домой надо. Надо поесть, надо лечь, надо поспать хотя бы часов шесть.
Надо.
Я кладу голову на руль.
В висках пульсирует тупая боль. Во рту привкус холодного кофе из термоса который я не допила ещё утром.
Я думаю о розе. О том как шипы вошли под кожу — глубоко, аккуратно, будто она сжимала цветок сама. До конца. Я думаю о том что он где-то рядом — ходит по этому городу, смотрит на людей, выбирает следующую. И мы не знаем кто. И не знаем как.
Только результат. Только театр.
— Как ты их убиваешь? — шёпотом спрашиваю я темноту за стеклом.
Темнота не отвечает. Я закрываю глаза.