33.
Застывая посреди комнаты, парень ощущает, как по его телу разливается леденящий озноб, сковывая каждую мышцу. Словно ледяной ветер, пробирающийся под одежду, он пронизывает его до самых костей, заставляя слегка дрожать. Пальцы, сжимающие включенный телефон, становятся неуверенными и неловкими, будто утратившими всякую чувствительность.
Опустошенный и растерянный, он медленно опускается на край дивана, не в силах совладать с нахлынувшими эмоциями. Сжав виски ладонями, он пытается унять пульсирующую боль, но каждый удар сердца отдается в голове болезненными спазмами. Медленно открывая анонимную переписку, он снова, казалось тысячный раз вчитывается в лаконичные строчки, будто пытаясь найти в них ответ на мучающий его вопрос. Но в словах нет ни объяснения, ни надежды - лишь холодное безразличие, заставляющее его сердце болезненно сжиматься.
Осознание того, что он, возможно, потеряет навсегда, накрывает его с головой, будто гигантская волна. Вглядывается в каждую деталь общего пространства, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, хоть малейший намек на то, что и где будет происходить, чтобы хоть как-то предотвратить будущее. Но везде лишь тишина, будто просто испарилась, оставив его одного наедине с разрывающей душу тревогой.
Парень пытается унять нарастающую панику, но она, подобно пожару, разгорается все сильнее, грозя полностью поглотить его. Мысли, словно стая испуганных птиц, мечутся в голове, порождая все новые и новые вопросы. Что, если он сделает что-то не так? Ужас от одной только мысли о том, что он может потерять ее, заставляет его сердце болезненно сжиматься.
— Ненавижу тебя... Ненавижу всем сердцем...
«Подробности будут скинуты позже. В здании планируется не более сорока человек. После прихода они все разбегутся и дорогие мишени останутся безоружными. Главное – напугать. Дальше делай все, что хочешь. Но помни – неприкосновенность присутствует ровно до того момента, как я вижу главную цель. Если увидишь, отведешь на улицу на свежий воздух. Патли свои куриные измени, костюм и принадлежности будут выданы совсем скоро. У тебя нет выбора, Дей. Иначе, тебя посадят очень надолго. И уже не я буду разбираться в этом. Удачи».
***
АСТРИС
Мы возвращаемся в отель, чтобы я могла преобразиться в честь своего последнего спокойного вечера. И всю дорогу Том пытался успокоить мои слезы осознания того, что я обречена.
— А что насчет Далилы? — будто невзначай спрашивает Том.
— Я пока не могу с ней разговаривать... Не мог бы ты позвонить ей?
— Без проблем, а что сказать?
— Скажи ей, что сегодня я приняла лекарства, но больше не буду. Но по секрету один раз приму! Мы собираемся провести еще одну ночь здесь и вернуться завтра.
— Что-нибудь еще?
— Нет. Пока нет.
Мне было что сказать моей сестре, но сегодня этот вечер наш – мой и Тома.
Я приняла душ и надела красивое белое платье, которое успела купить в торговом центре. Оно помялось на дне моего рюкзака, но я повесила его в ванной, чтобы пар от душа помог разгладить заломы.
— Что скажешь? — спрашиваю я.
Том сидит у подножия кровати с телефоном в руке. Его тяжелый взгляд скользит по мне.
— Ты прекрасна в любом виде, любимая.
— Я купила его для тебя. Я сказала Далиле, мол, хочу надеть сарафан, просто чтобы ты мог сорвать его с меня.
— Правда?
— Она тебе не сказала? Хорошо. Она блюдет Женский кодекс.
Улыбка Тома поблекла. Я встала между его колен и провела пальцами по волосам.
— У нас есть сегодняшний вечер, — напоминаю я, вскинув брови. — Давай проведем его по-настоящему, ладно?
Он кивает, и я нежно целую его, затем вернулась к зеркалу в ванной, чтобы закончить приготовления.
— Ты говорил с моей сестрой?
— Она хочет, чтобы ты вернулась. Даже предложила оплатить перелет.
— Что ты ей сказал?
— Спасибо, но нет. Она достаточно скоро тебя увидит. — рассмеялся Том.
— Хороший ответ.
Я слегка подкрасила глаза, нанесла духи и расчесывала волосы, пока они не упали мне на плечи мягкой волной. Том был мрачно красив в черном.
— Я в белом, а ты в черном. Как инь и ян.
— Самый яркий свет… — пробормотал Том почти про себя. Он обхватил мое лицо ладонями и глубоко поцеловал. Я чувствовала горечь в этом поцелуе. Прощание.
«Еще нет».
— Идем, — говорю я, заставляя себя улыбнуться. — У нас еще есть дела в Канаде.
Мы взяли такси до итальянского бистро на Верхнем Ист-Сайде, где было темно и на каждом столе стояли маленькие свечи. Хозяйка усадила нас, и мы молча открыли меню.
«Что заказывают на последний прием пищи?»
— Эй, — зову я, беря его за руку. — Останься со мной.
Его брови нахмурились.
— Как ты сейчас держишься?
— Честно говоря, не знаю. Утром я взбесилась. И, наверное, взбешусь еще не раз, но сейчас это то, что у нас есть. У меня есть ты, и я счастлива.
— Ты заслуживаешь большего, чем несколько дней, — утверждает он, стиснув зубы. — Это чертовски… жестоко.
— Эти последние несколько дней были лучшими в моей жизни. Я узнала бы о побочных эффектах лекарства, останься я в больнице или нет. И если бы осталась, то вернулась бы в тюрьму с нулевой памятью о внешнем мире. Но я ушла. И теперь у меня есть это время, в Канаде, с тобой. У меня есть за что держаться.
Он кивает и делает все возможное, чтобы продолжить ужин, как будто огромная гора не собиралась упасть мне на голову. Я чувствовала ее тень над собой – она нависала и грозила причинить мне боль. Но сегодня я не позволю страху меня сломать.
После ужина мы прогулялись по Второй авеню и подошли к бару с живой музыкой, льющейся из его открытых окон. Вывеска на окне гласила, что это была ночь открытого микрофона.
— Давай выпьем здесь и послушаем музыку, — предлагаю я. — И нет, я вовсе не намекаю, что ты должен петь перед всеми этими людьми, клянусь.
— Ты сделала меня лучшей, более сильной версией себя. — Он кивает подбородком на толпу, а выражение его лица остаётся нечитаемым. — Они должны это знать. Ты заслуживаешь, чтобы они это знали.
— Ты серьезно? Ты будешь петь перед всеми этими людьми?
— Пока не плачь, — предупреждает он. — Подожди, пока я облажаюсь по полной.
Я смеюсь, смаргивая с ресниц влагу.
— Этого не произойдет.
— Посмотрим. — подмигивает он.
Том внес свое имя в список и спросил парня, не одолжит ли он гитару; ведь инструмент самого Тома лежал в отеле. Парень согласился, и мы заняли стол рядом с небольшой сценой. Том пил пиво, а у меня был стакан красного вина. Мужчины и женщины вставали и пели под аккомпанемент звуковой системы бара или использовали свои собственные инструменты.
— Том Каулитц, — наконец объявляет диджей. — Поднимайтесь.
Том выпивает остатки своего пива для храбости и встает на ноги.
— Я нервничаю больше, чем ты, — признаюсь я.
— Должно быть, так как я совсем не нервничаю, — отзывается он. — Это то, что должно произойти. Не так ли?
— Да. Все это.
Он кивает и целует меня, а затем выходит на сцену под легкие аплодисменты. Парень вручает ему поцарапанную акустическую гитару. Том перекидывает ремень через плечо и поправляет микрофон, как если бы делал это сто раз.
— Привет, — здоровается он. — Я Том. Эта песня для Астрис Стефенсон – она сидит вон там. Она причина, по которой я здесь. Она причина всего хорошего в моей жизни.
Мои слезы снова подступают, и я быстро сморгнула их, не желая пропустить ни одной секунды моего Тома на сцене перед толпой людей. Он завладел их вниманием, держал его на ладони вместе со своим достоинством и искренностью.
— Мы провели в городе последние пять дней, — говорит Том, — потому что именно здесь Астрис всегда хотела побывать. И для меня большая честь находиться рядом с ней. Честь, что она выбрала меня… — Он останавливается, кашляет и смотрит прямо мне в глаза. — Спасибо, что делаешь меня живым. Я люблю тебя, Астрис. Я надеюсь, что ты провела лучшее время в своей жизни.
Он заиграл на гитаре и начал петь песню Эда Ширана «Bloodstream». Сердце бьется в моей груди, заполненное до предела любовью к Тому. Каждая строка была написана для нас. Эта поездка и что будет после. Надо сделать все возможное и не спрашивать почему, потому что не было никаких «почему». Только «сейчас».
В зале стало абсолютно тихо. Никто не чокался и не кашлял, а низкий, хриплый голос Тома сопровождал его умелую игру. Он наполнил каждое слово глубиной нашего опыта, пел так, словно написал песню сам. Я почувствовала взгляд в спину и на минуту отвлеклась, но все были заворожены прекрасной игрой Тома.
Когда последняя нота затихла, толпа, казалось, затаила дыхание. Я задержала свое. Затем последовали аплодисменты, сначала медленные, потом все громче. Несколько свистков пронзили воздух, и Джим улыбнулся.
— Спасибо, — говорит он в микрофон и поворачивается ко мне, беззвучно посылая слова благодарностт.
Он возвращается к столу, я обхватываю его лицо руками и целую. Мы цепляемся друг за друга, и публика снова нас приветствовала. Без сомнения, мы выглядели для них как счастливая пара, у которой вся жизнь впереди.
— Том... — шепчу я, пока он обнимает меня.
— Я знаю. — Том тяжело вздыхает. — Но, эй, ты сказала, что если я спою для тебя, то ко второму куплету ты будешь голой. — Он качает головой. — Ты даже близко не голая.
Слезы льются из меня.
— Я вижу, куда ты клонишь.
— Я просто пытаюсь вытащить нас отсюда до того, как я, блин, развалюсь на части, — признается он. Берет мою руку и прижимает к губам. — Пошли.
Мы поймали такси и поехали обратно в отель. В нашей комнате Том повесил куртку на спинку стула, а потом я оказалась в его объятиях. Город сверкал за окном, тысячи огней, разбросанных в темноте.
— Сегодняшний вечер был идеальным.
— Я пел только для тебя.
— Ты сказал, что любишь меня.
Он отстраняется и смотрит на меня своими чудесными темными глазами.
— Правильно. Я люблю тебя, Астрис, и уже давно... Я просто не знал, что это было. — Он гладит мою щеку. –—Тебе не нужно отвечать. Я не ожидаю…
— Я знаю, — перебиваю я. — Томас Каулитц, ты ничего не ждешь для себя. Ты просто даешь и даешь… Я люблю тебя за это. Я люблю тебя за все. Тебя всего. Я так люблю тебя, Том.
Я слышу будущее в его голосе – неизбежное время, когда я снова уйду. Стану сидеть прямо перед ним и все же не там.
— Оставайся со мной, — просит он и целует меня сильнее. — Ты моя. Ты всегда будешь моей. Я позабочусь о тебе. Защищу тебя. А пока мы не начали воплощать любовь в жизнь, у меня вопрос к тебе, Астрис.
— Какой? — удивляюсь я.
— Ты выйдешь за меня?
Я замираю, пытаясь представить, насколько серьезен Том в своих словах, но по глазам вижу – спрашивает всерьез. Улыбаюсь, пытаясь скрыть пелену слез в глазах и шепчу:
— Да...