Ошибка

Мне удалось дождаться утра.

Всю ночь я не сомкнула глаз — просто не могла. Всё время думала о том, правильно ли то, что я собираюсь сделать. Желание сбежать из города, даже из страны, въелось в меня после вчерашнего вечера, словно яд под кожу.

Я хочу убежать. Понимаю, что это не навсегда, что это всего лишь отсрочка. Но страх слишком силён, и у меня нет сил с ним бороться.

— Я ничего не понимаю… — растерянно шепчет Скарлетт, наблюдая за тем, как я ношусь по нашей комнате и собираю свои вещи в один небольшой чемодан. — Как так вышло?

«Как так вышло, что Алекс оказался другом Макса?» — перефразирую я её вопрос в голове.

Я не знала, о чём думать… Это действительно просто наитупейшее совпадение или Макс обо всём знал, просто тщательно играл роль хорошего мужчины?

— Я не знаю, — честно отвечаю, качая головой.

— Айви... — голос Скарлетт звучал жалобно, почти со слезами. Она чувствовала себя виноватой, хотя я точно знала: её вины здесь нет. Она бы не подставила меня. Я верила ей. — Зачем ты хочешь уехать?

Я тяжело вздохнула. Порыв воздуха приподнял выбившуюся из хвоста прядь. Бросила взгляд на почти собранный чемодан, а потом перевела его на Скарлетт, которая сидела на кровати, поджав под себя ноги.

— Потому что не знаю, что дальше делать. Ты бы знала, как сильно я во всём запуталась, как сильно хочу разобраться. Но я абсолютно ни в чём не уверена.

— Я до сих пор не верю, что он так сильно заморочился… и всё ради тебя.

Махнув рукой, молча попросив закрыть тему про него — мне хотелось перестать думать об Алексе, потому что все мои мысли слишком болезненные, слишком запутанные и сложные, — вернулась к своим сборам.

Через пару минут я взяла телефон в руки, чтобы посмотреть, не написала ли мама что-то новое.

Сегодня в начале четвёртого утра я написала маме сообщение со слезами на глазах. Впервые за всё это время. Наверное, от безысходности.

«Мам, привет. Я не знаю, как правильно написать и как тебя попросить об этом, но мне очень нужна твоя помощь. Как никогда, мам. Мне нужно на время уехать из страны (нет, ничего криминального я не натворила), чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. Могу я прилететь домой?»

Я постоянно караулила телефон — каждые десять минут включала его и проверяла, не появилось ли на экране блокировки сообщение от мамы. В шесть часов утра ответное сообщение всё же пришло:

«Очень рада твоему сообщению, дочка… Не знаю, что у тебя случилось, но приезжай, конечно. Ты не представляешь, как сильно я скучала и хотела тебя увидеть».

Мне стоило увидеть всего одно слово «приезжай», чтобы встать с кровати и начать планировать это дело.

И вот — к одиннадцати утра у меня уже собран чемодан, а на двенадцать часов куплен билет в Англию, в Лондон. И я пока ни о чём не жалею, наоборот, чувствую какой-то прилив сил, адреналина. Но вместе с этими чувствами присутствует и страх: ведь я впервые увижу маму спустя полгода игнорирования. А ещё мне придётся с ней разговаривать.

Мне хочется верить, что она будет в нормальном состоянии, когда я приеду, и продержится в нём всё то время, что я буду там. Думаю, больше чем на две недели я не задержусь — учёбу никто не отменял. У меня и так будут большие проблемы за пропуски в течение этих недель, которые я потом буду днями и ночами отрабатывать. И ладно, есть преподы, которые скажут «ничего страшного», но есть же и те, как, например, тот самый философ, которые выжмут из меня все соки и выпьют всю кровушку.

Скарлетт хотела проводить меня до самого аэропорта, но я сказала, что это лишнее. Мне не хотелось прощаться с ней прямо там, потому что, зная себя, буду реветь весь полёт, потому что буду скучать. Но подруга думала иначе — я знала, что она переживает из-за случившегося. Думает, что я злюсь на неё из-за того, что Макс всё знал и привёл ко мне Алекса.

Какие-то пару часов я и вправду так думала, но потом поняла, что это маловероятно. Просто совпадение. А даже если её парень — или уже нет? — обо всём и знал, то её вины в этом точно нет — она не должна отвечать за действия других людей.

Вызвав такси к воротам университета, я стала быстрее собираться. Стоя у дверей, внимательно осматривала свою половину комнаты, стараясь ничего не забыть. Рядом стояла Скарлетт, помогая мне:

— Зарядка, документы? — напомнила она.

— В сумке, — ответила я и, чтобы убедить её (и себя), нащупала рукой всё нужное внутри сумки, что висела у меня на плече. Второй рукой крепче сжала ручку чемодана, готовясь выходить.

Скарлетт несколько секунд просто смотрела на меня, словно о чём-то раздумывая. А потом вдруг резко прижала меня к себе, обняв крепко и по-доброму, так по-сестрински. Одной рукой она хлопала меня по спине, а другой ласково трепала мои волосы.

— Напиши мне, как долетишь, как доберёшься! — требовательно сказала она.

— Обязательно, Скарлетт, — я улыбнулась уголками губ, а потом быстро поджала их и отвернулась.

— Пусть у тебя там всё будет хорошо, и ты отдохнёшь… — Скарлетт выпускает меня из нашей комнаты, и я оборачиваюсь на неё в последний раз, прежде чем она закрыла дверь.

Теперь на душе грустно… Без неё мне будет скучно.

Простояв в коридоре полминуты, я настроила себя на то, что всё сделала правильно. Мне действительно нужна эта разгрузка, действительно нужно от всех исчезнуть на некоторое время. Нужно разобраться в себе и не только в себе.

Таксист вежливо помог мне загрузить вещи в багажник и даже приоткрыл дверь, чтобы я села! Потом половину поездки он болтал со мной без умолку — расспрашивал о том, куда я еду и почему сама. И ещё куча банальных вопросов. Следующие пятнадцать минут мы ехали молча, зато в салоне продолжала играть музыка из какого-то популярного городского радио, что поднимало мне настроение.

И вот я снова улыбаюсь приключению.

Но это, конечно же, ненадолго.

Я лазила в инстаграме, просматривала уже выставленные Скарлетт истории о том, что комната пустует. Её фотография в истории была подписана так: «Моя девочка меня покинула, и я теперь одна», — и в конце добавила грустный смайлик. Зайдя в чат, я стала писать что-то типа «не грусти», но так и не отправила. Палец замер над кнопкой «Отправить», потому что внимание переключилось на всплывающее сообщение вверху экрана.

«Куда ты уехала?»

Что, подписан на инстаграм моей подруги, сталкер?

Я хотела ответить что-то грубое, в стиле «тебе какое дело?» или «перед тобой не отчитываюсь». Но в итоге вовсе ничего не ответила — только прочитала. Мне не хотелось контактировать с ним в эти недели спокойствия, ведь они, собственно, из-за него. Я уже понимала, что Алекс не отстанет, как бы мне не хотелось. Мне нужно его выслушать, понять, чего хочет от меня.

И также понимала, что игнорировать его — не выход. Но пока просто не было сил и желания. И нет, я не хотела играть с ним в молчаливую месть, заставлять мучиться в догадках или думать обо мне каждую секунду.

Выключив телефон, я положила его экраном вверх на колени. И всё равно, стоило экрану мигнуть от нового сообщения, мои глаза тут же метнулись к нему. В другой раз я бы, наверное, заблокировала номер без раздумий. Разозлилась бы. Но сейчас...

Я была удивлена своему же поведению и своей реакции на всё то, что произошло. Когда Алекс зашёл ко мне тогда в ресторанный туалет, я была сконфужена от путаницы мыслей в своей голове. Как так? Почему у Эйдена на руке точно такой же шрам, который я оставила Алексу? Как такое вообще возможно? Через несколько секунд мозг подкинул мне новую мысль: это один и тот же человек, Айви. Но я мотала головой, смотря на своё отражение, будто разговаривала сама с собой, закрывала рот ладонью и шептала: «Нет».

Когда Алекс распахнул дверь и стал идти на меня, я не почувствовала тех странных чувств, что всегда появлялись, когда его лицо было скрыто под чёрной тканью маски. Тогда часть меня верила, что это Эйден. Другая часть понимала, что это, чёрт возьми, Алекс, но он теперь не казался мне страшным. Ведь Алекс, пусть и притворялся другим, вёл себя нормально, когда был в образе Эйдена, не так ли? Я знала, что это была игра, понимала, что могу ошибаться. Но я отчего-то не боялась. Просто смотрела на него, а потом даже позволила ему коснуться меня. Меня поражало его спокойствие на протяжении всего вечера и нашего разговора — он не предпринимал никаких попыток меня остановить, даже тогда, когда я со всей силы дубасила его грудную клетку.

Может, в Алексе действительно есть немного хороших качеств?

В момент, когда эмоции улеглись и разум снова вернулся ко мне, я вспомнила все поступки Алекса: запугивания в записках, преследования, грубые прикосновения. И тот момент в коридоре общежития, когда он причинил мне настоящую физическую боль, я вряд ли смогу забыть — этот кошмар снится мне почти каждую ночь.

Именно поэтому я была вынуждена сбежать, чтобы не принимать никаких решений, пока не обдумаю всю ситуацию. Мне нужно понять, как теперь поступить с Алексом. Сердце странно пульсирует, веря в то, что в нём всё же есть что-то светлое. Я считала, что образ Эйдена — это та его светлая сторона, которую он скрывает от всех и о которой, может быть, даже не подозревает сам. Он пытался создать образ хорошего парня, чтобы заинтересовать меня. А голова болела, помня все его проколы.

Одно я знала точно: Алекс не отстанет, пока не услышит того, чего хочет. И, может быть, когда вернусь, я буду готова его выслушать. Но дать шанс… нет, вряд ли я смогу простить и понять его.

В семь часов вечера мой самолёт приземлился в Лондон, и я с каким-то детским восторгом и ликованием смотрела на вид из иллюминатора, думая об изменениях в самой себе.

Телефон я решила отключить на эти две недели совсем, но перед этим, конечно, предупредила Скарлетт, чтобы она не переживала. Написав маме, что я приехала, и получив сообщение о том, что она уже приготовила ужин и с нетерпением ждёт встречи со мной, я выключила телефон, пообещав себе, что не включу его, пока не приму важные решения.

Город я знала хорошо, поэтому не нуждалась ни в такси, ни в GPS-навигаторах. Я ходила по родным улицам, вертя головой на сто восемьдесят градусов и с улыбкой отмечала, что сейчас мне намного лучше. Дом — там, где хорошо душе. И моей душе сейчас было определённо классно.

К нашему дому я пришла через полтора часа. Хватило нескольких стуков в дверь, как она тут же открылась, и я увидела улыбающееся лицо мамы. В миг вся радость ушла. Стало так неловко, что я растерянно просто смотрела на неё, крепче сжимая ручку чемодана…

— Как же ты повзрослела! — закрыла рот ладонью мама, чтобы приглушить восторженный крик.

— Ма-а-ам, — недовольно протянула я.

Ещё несколько секунд мы смотрели друг на друга, не зная, что делать. Между нами была напряжённость, отстранённость. Мы никогда не были близки, никогда не были матерью и дочерью, но сейчас всё стало ещё хуже, как будто.

Мама сдалась первой — подошла ко мне и положила руки на мои плечи, чтобы притянуть к себе. Я неловко переместила свои ладони на её спину. Мы обнимались всего несколько секунд, которые для нас и то были огромным достижением.

Голубые — такие же, как мои — глаза были стеклянными, и я замечала, как часто она кусает губы. Нервничает. Сильно. Будто из последних сил сдерживается, чтобы не заплакать передо мной. Я видела, как отчаянно мама пыталась всё исправить. Но нельзя исправить то, чего даже не существовало. Разве я не права?

Мама помогла мне занести вещи в дом — хотя у меня был один чемодан, и я сама бы с ним справилась. Потом заботливо сняла с меня курточку и повесила её на сломанную вешалку. Занесла чемодан в мою старую комнату, пока я мыла руки с дороги. А потом с радостью пригласила меня за стол, хвастаясь тем, что впервые за долгое время приготовила ужин самостоятельно. Специально для меня.

Я пыталась быть вежливой, пыталась подыграть ей и не расстраивать тем, что мне всё равно на все её старания. Боль в детском сердце не заштопать, тем более спустя долгие годы.

Мы улыбались наигранно и пытались вести обычный диалог: мама спрашивала, как у меня учёба, как мне в другой стране и сколько у меня появилось новых друзей. А я отвечала, стараясь делать это с эмоциями. И у нас получалось делать вид семьи, счастливой мамы и дочки, до тех пор, пока я не попробовала еду, которую она приготовила.

На столе стояли салаты и запечённая картошка по-домашнему. Вся еда была с горой приправ и острым перцем, которые я терпеть не могла. Нет, не из прихоти, а потому что мой желудок не переносил острую пищу. И всё, что я засунула в рот, тут же выплюнула на салфетку.

Мама поджала губы и отвела взгляд.

— Перец… — монотонно произнесла она, вспомнив эту важную деталь.

И вот фальшивая семейная идиллия рухнула, так и не успев построиться. Я кивнула и облизнула губы, чувствуя невероятное жжение от этой острой пищи. Мама склонила голову, и через секунды её плечи задрожали.

Она заплакала.

А я не знала, как себя вести.

Мне было всё равно на её эмоции… Но и слышать плач не хотелось. Раздражало и расстраивало.

— Я пойду к себе в комнату… уже поздно, я устала.

И под таким тупым, очевидным предлогом я быстро убежала на второй этаж и резко закрыла дверь, абстрагируясь от всего в своём личном пространстве. Стены, рисунки на них, наклейки на мебели — всё это заставило меня улыбнуться. Мама ничего не убирала — оставила всё так, как было.

Постель пахла свежестью. В комнате было убрано.

Я неловко села на кровать, не чувствуя, что это моё. Я будто находилась у кого-то в гостях, а не в своём доме…

Маме я всё же не соврала — правда легла спать. И после перелёта заснула достаточно быстро, и меня это радовало. Сегодня впервые за долгое время меня не мучили никакие мысли, и я просто уснула без задних ног.