Глава 40. Кровавый закат
«Она пахла лавандой и катастрофой. Я сразу поняла — будет весело.» — Изабелла в разговоре с Морриган.
Солнце в Минратосе умирает медленно. Оно не падает за горизонт — оно тонет, расползаясь по крышам, цепляясь за шпили, вытекая по стенам янтарными бликами, прежде чем исчезнуть. И всё это время город будто сам задержал дыхание — в ожидании, в памяти, в затаённой молитве.
Я шла по мощёным улицам, где от камней поднималось тепло, сохранённое за день, и вечер ещё не охладил его. Воздух пах пряностями, солью, чьим-то ужином и чьими-то обещанием. Поодаль пели — не громко, но с отчаянной тоской, как будто каждая нота могла стать последней. Ни за одним поворотом, ни за одним углом не было и намёка на то, что совсем недавно здесь произошла трагедия: Эльгарнан, его дракон и венатори, казнившие Драконов Тени и простых горожан. Хотя, возможно, я просто шла не по тем улицам.
«Мощёный Лебедь» маячил впереди, среди стен, покрытых выцветшей штукатуркой и магическими вывесками. Ещё несколько шагов — и я исчезну в его тенях. Там, где свечи горят медленно, разговоры плывут, как вино, а встречи случаются не случайно.
Миновав фонтан, в чьей воде таял приближающийся закат, я краем глаза уловила своё отражение — призрачное, словно принадлежащее не мне. Шаг сам замедлился, не нарочно, просто взгляд зацепился за силуэт в воде, чужой и знакомый одновременно.
Лёгкое платье скользило по ногам, как тень, вынырнувшая из того, кем я была прежде. Его принесла мне Нэв, ворвавшись перед самым уходом, с радостным лицом и настойчивостью, которой невозможно было сопротивляться. Сказала, что цвет подойдёт, и что я должна идти не в броне. Цвет, разумеется, был чёрный — мог ли быть иной? На ногах — босоножки с тонкими ремешками, оплетающими лодыжки, почти как браслеты. Она отыскала их в моём гардеробе и гордо заявила, что «это то самое». Заплетённые волосы спадали прядями по щеке так небрежно, как будто сама Завеса провела пальцами, не разрушив форму. Это тоже была Нэв: терпеливая, сосредоточенная, тихая. На запястье — браслет с эльфийскими словами, найденный когда-то утром на тумбе. Я не знала, кто оставил его, но сейчас он лёг на руку, словно вернулся домой. А чёрный чокер на шее — подарок от Дориана, сделанный ещё в Тревизо. Он шутливо назвал его «удавкой с характером», а теперь это казалось мне границей между свободой и подчинением. Под тканью был спрятан кинжал, прижатый к бедру, скрытый от чужих глаз. Но я знала, что он в моей руке окажется быстрее, чем улыбка на лице.
И в том отражении, дрожащем от лёгкого ветра, я вдруг увидела: шла я как танцовщица... но в каждом шаге пряталась готовность к бою. Я не знала, что скажу Элеку. Не знала даже, чего жду от этой встречи. Но знала точно: с тем взглядом, брошенным в фонтан, она уже началась. Закат ещё не угас, а в груди уже пылало.
«Мощёный Лебедь» не изменился — всё тот же полумрак, всё та же гудящая тишина между звуками музыки, и всё те же тени, в которых можно потеряться. Заведение жило своей ленивой и беззаботной жизнью. Люди смеялись, пили, обсуждали слухи, и не догадывались, что кое-кто пришёл сюда не за вином. А может, это только мне так казалось.
Он сидел в углу, у окна, за столом на двоих. Спокойный, расслабленный, с бокалом, который даже не поднял к губам. Его локоть лежал на спинке второго стула, как приглашение. Или вызов. Плащ сброшен, волосы растрёпаны, на губах — лёгкая тень насмешки, и этот взгляд... пронизывающий, знакомый, слишком живой. Элек. Он знал, что я приду. Не надеялся, а именно знал.
Я не спеша подошла к нему, позволяя шагам звучать в такт ритму музыки, и села напротив. Только тогда он медленно, с каким-то почти театральным удовольствием, провёл глазами по моему силуэту. Не грубо, не навязчиво, но так, что кожа ощутила этот взгляд, как жар от свечи, поставленной слишком близко к шее.
Мне так захотелось воздуха, что голова сама склонилась чуть вбок, не от стыда и не в жесте флирта, а просто потому, что внутри всё медленно перетекало в жар. От него. От взгляда, в котором было слишком много — не слов, не обещаний, а внимательности. Элек не просто смотрел — он изучал. Словно вспоминал наизусть. И это... не пугало. Это тянуло.
Я не отвела взгляда, только слегка приподняла бровь.
— Минратос не так уж плох, когда знает, кого встречает. — проговорил он, голосом тягучим, как вино. — Особенно, когда речь идёт о тех, кто умеет красиво исчезать... и куда красивее появляться вновь.
Он придвинул кувшин ближе, налил в два бокала — сперва в свой, потом в мой. Не торопясь, словно наливал не вино, а паузу.
— Вино?
— Только если ты не отравил его. — отозвалась я, касаясь бокала пальцами.
— Отравить тебя — всё равно что влюбиться в бурю, а потом пожаловаться, что промок. — он чуть усмехнулся, поднимая свой бокал. — Нет, Рук. Если бы я хотел тебя убить, то, вероятно, сделал бы это на пляже. Или... — его взгляд скользнул по моим ногам и снова вернулся к глазам. — ...запутался бы в ремешках.
Я не сразу ответила, только склонила голову чуть вбок, позволяя нескольким прядям соскользнуть по щеке, словно случайно, но на самом деле точно в нужный момент.
— В ремешках? — медленно произнесла я, с тенью улыбки. — Ты уж слишком уверенно говоришь такие вещи, Элек. Надо же, и когда ты смотришь, и когда путаешься — ты одинаково опасен.
Он усмехнулся, но не резко — губы едва дрогнули, взгляд стал чуть мягче и чуть ближе.
— Опасность — это просто форма привязанности, если знать, с какой стороны держать кинжал. А я, кажется, знаю, где у тебя клинок. — он сделал паузу, отхлебнув вино. — Почти уверен, что он ближе к сердцу, чем кажется.
Я наклонилась вперёд, опираясь локтем о край стола.
— А ты всё так же любишь играть с тем, чего не понимаешь? И ты правда думаешь, что именно там у меня сердце?
— А если и правда... там? — он приподнял бровь, не отрывая взгляда. — Позволишь мне проверить?
Пальцы невольно сжались на ножке бокала.
— В другой раз, может быть, — сказала я, переведя взгляд на вино. — Сегодня ты хотел показать мне кое-что.
Элек потянулся к поясной сумке, всё ещё не отрывая от меня взгляда, но теперь в его движениях не было игры, лишь странная, почти церемониальная осторожность.
— Раз уж ты не в броне, Рук, надеюсь, ты готова к правде, — произнёс он, и на этот раз в его голосе скользнуло напряжение. — Но не обо мне, а о себе.
Он достал из сумки небольшой флакон. Стекло было тусклым и мутноватым, словно испачканное изнутри, а горлышко — плотно закупорено воском. Внутри колыхалась вязкая, густая, тёмно-красная жидкость, словно не кровь, а что-то старше.
Я не шелохнулась, только смотрела — сначала на флакон, потом на Элека. Взгляд был внимательным и недоверчивым.
— Что это?
— Твоя кровь. Вернее, кровь той, кем ты была, как мне подсказала Нэв. Или... кем, возможно, ещё остаёшься. — он положил флакон между нами, прямо на стол. — Храмовники пытались спрятать его, а потом... потеряли. Я подобрал. Так часто бывает в Минратосе.
Он на мгновение замолчал.
— Мне показалось, что она может попасть не в те руки. — Элек внимательно посмотрел на бокал и продолжил: — Хотя может ли быть хуже? Охота храмовников за одержимой отступницей. Рук, ты, оказывается, куда занятнее, чем я предполагал. Даже не думал, что за тобой тянется такая... насыщенная история.
Сквозняк от распахнутого окна тронул мои пряди, и одна из них упала на щеку.
— И ты мне решил отдать её потому что? Почему Элек? Ты ведь не делаешь ничего просто так.
Он не сразу ответил, только взял свой бокал, чуть повертел его в пальцах, и, наконец, произнёс, не глядя на флакон:
— Потому что мне не нравится, когда кто-то держит тебя на поводке. Особенно если этот кто-то — храмовники, а не я.
Элек откинулся назад, чуть глубже, словно хотел уйти в полумрак, но взгляд, прямой, хищный, внимательный, остался на мне.
— А ещё потому что я реалист, Рук. Если кто-то и сможет победить эванурис, пусть даже не всех, но хотя бы одного — так это ты. И мне не хочется, чтобы твой единственный шанс оказался в чужих руках. Или был использован против тебя.
Его взгляд скользнул на мою шею, там где был чокер.
— А может, я просто хочу, чтобы ты осталась свободной. Хотя бы настолько, насколько вообще возможно быть свободной в Тедасе.
Он опустил бокал, склонив голову чуть вбок, и на губах его появилась тень прежней усмешки:
— Считай это... инвестицией. Или капризом. Или тем и другим.
Он взял флакон и поднёс ближе к лицу. Свет заката прошёл сквозь стекло, заиграв в каплях вязкой крови, и на мгновение мне показалось, что в этом отражении бьётся моё сердце.
— Выбирай, Рук. Можешь уничтожить её. Можешь спрятать. Или... отдать мне, чтобы я получил над тобой контроль.
Я медленно вскинула бровь, позволяя взгляду скользнуть по его лицу — от губ к глазам. Ни злость, ни страх не окрасили моё лицо, только усталость и насмешка.
— Шучу, — поспешно бросил он, едва уловив мою паузу. — Чтобы найти тебя, если ты окажешься в беде.
Я хмыкнула, едва ли не с теплом.
— И чтобы в беде потом оказался ты? Возле меня иначе нельзя, ведь так?
На его губах дрогнула та самая полуулыбка, в которой всегда было слишком много настоящего. Я перевела взгляд на пузырёк, как на тень собственной клетки. Не на стекло, не на кровь, а на то, что она значила. Серин, охота храмовников, яд на мече, роща, её смерть и моё возрождение. И её смерть не значила моё освобождение. Это был плен, в который я вошла добровольно... потому что у меня не было выбора.
— Ты считаешь, это моя кровь? — спросила я почти шёпотом, не отрывая взгляда.
— Считал, — поправил он. — До этой встречи.
Я чуть улыбнулась:
— Так ты не уверен?
— А ты? — его голос стал тише. — Ты уверена в том, кем была и кем стала?
Пальцы легли на стекло. Оно было тёплым, как будто носило в себе остаточное дыхание Серин.
— Нет, — сказала я. — Но в одном я уверена.
Подняв флакон, я чуть приподняла его на просвет, и увидела, как кровь внутри переливается в золоте заката.
— Никто больше не посадит меня в клетку. Ни бог. Ни человек.
Элек слегка кивнул, и в его взгляде промелькнул интерес — новый, тихий, застывший где-то между восхищением и ожиданием.
— Предлагаю сделать это красиво, — выдохнул он. — На пляже. Пока солнце не ушло совсем.
Я опёрлась локтем на стол, чуть наклонившись вперёд, и склонила голову:
— Забавно. Разве не пляж ты сам назвал лучшим местом, чтобы убить меня?
Он усмехнулся, не отводя взгляда. В его голосе скользнула лень, за которой легко пряталась осторожность:
— Боишься меня, Рук?
— А разве не в этом весь смысл — бояться и всё равно оставаться?
Он замолчал на миг, и в этой тишине было что-то настораживающее, а потом хрипло, почти беззвучно, рассмеялся. Это был смех, в котором скользило уважение, напряжение... и странное облегчение.
— Чёрт, Рук... — прошептал он. — Именно поэтому ты опаснее, чем все мои враги. Потому что ты знаешь — и всё равно идёшь.
— А ты, Элек, идёшь рядом со мной, зная, что я опаснее всех твоих врагов? — я склонила голову, позволяя усмешке проскользнуть уголком губ. — Напомни, кто из нас двоих сумасшедший?
— Скорее всего — оба. — хрипло выдохнул он. — Идём?
Я сомкнула ладонь на флаконе. Стекло было тяжёлым, как решение, к которому я подошла слишком поздно. Или слишком вовремя. Кивок вышел резким, почти нетерпеливым.
— Идём.
*******
Закат ложился на Минратос, как последний мазок художника, знающего, что завтра холст будет другим. Мы вышли на каменный пляж, туда, где море встречалось с городом не шумом прибоя, а глухим дыханием вечности. Камни под ногами были ещё тёплыми и хранили в себе жар ушедшего дня, а над водой дрожала дымка — тонкая, как след от поцелуя.
Я сняла сандалии, чувствуя, как кожа касается камня. Волосы рассыпались с плеч, как тени заката, и платье, слегка тронутое ветром, колыхалось, будто пламя на ветру. Элек шёл рядом, не касаясь, но словно ощущая каждый мой шаг. Мы не говорили — ни тогда, когда дошли до выступа скалы, ни тогда, когда я достала флакон. Закат окрасил стекло в алый, и кровь внутри вспыхнула, как рубин, пойманный в ловушку света.
— Ты уверена? — его голос прозвучал почти шёпотом.
— Нет, — прошептала я в ответ. — Но я больше не буду сидеть в темнице и ожидать смерть.
Подняв флакон на уровень глаз, я чуть сжала стекло пальцами, и швырнула его вниз, на камни. Он разбился с коротким звуком, как хруст костей. Кровь растеклась в трещинах, как венозная сеть, но пламя, что я выдохнула вслед за ним, коснулось её почти ласково. Огонь вспыхнул мгновенно, и в нём не было боли, только освобождение. Красное, как лента заката. Тёплое, как забвение.
— Вот и всё. — сказала я тихо, посмотрев на Элека. — Спасибо...
Элек молчал, но в его взгляде уже было нечто иное. Не только желание и не только интерес. Там горело то самое пламя, которое рождается не от власти, а от признания. От того, что рядом с тобой тот, кто сломал свою цепь сам.
Пламя утихло, оставив после себя лишь чёрную линию на камне — тонкую, как порез, как разделение между «до» и «после». Ветер с моря донёс до нас солёный запах прибоя и чуть тронул край моего платья. Оно прильнуло к коже, и впервые за долгое время я почувствовала не ткань, а себя. Своё тело. Не как оружие, не как сосуд, а просто... как тело.
Элек до сих пор не произнёс ни слова, только стоял рядом, немного сбоку, словно давая мне выбор — приблизиться или уйти. Я ощущала его взгляд, не навязчивый, а внимательный, живой, как прикосновение, случившееся до того, как рука коснулась кожи. В нём не было вопросов, только смиренное ожидание.
Я медленно повернулась к нему, будто разворачивалась не телом, а сердцем. Он сделал шаг и оказался так близко, что я слышала, как он дышит. Ветер перебирал его волосы, и в полутьме его глаза были темнее, чем я запомнила при первой встрече. В них не было осторожности, не было боли, только жар, скрытый за маской.
— Скажи, — спросила я тихо, почти с вызовом, — ты помогаешь мне, потому что тебе это выгодно... или потому что хочешь быть рядом?
Он усмехнулся, но не отстранился. Его ладонь легла на мою руку — легко, почти невесомо, но от этого кожа вспыхнула сильнее, чем от огня, которым я только что сожгла свою кровь.
— Я просто хочу быть с тобой, пока ты этого хочешь. И если в этом будет смысл — пусть так. Но если ты позволишь...
Я качнула головой, останавливая его:
— Нет, Элек. Не проси у меня того, чего у меня нет, — сказала я, глядя прямо на него. — Я не знаю, кем буду завтра. Не знаю даже, останусь ли собой через неделю. Я могу исчезнуть, умереть или позволить духу говорить вместо меня. И я даже не остановлю его, если он захочет остаться.
Море шумело рядом с нами, словно подслушивало.
— Я не обещаю тебе ни верности, ни любви, ни будущего. У меня их нет. Есть только этот вечер, этот берег и пепел, что остался от той, кем я была. И если ты останешься — ты останешься не с женщиной, не с героиней, не с тем, кого можно полюбить, а с кем-то, кто идёт по осколкам, зная, что каждый следующий шаг может стать последним.
Он не ответил сразу, только смотрел и не пытался со мной спорить или переубедить. Его прикосновение к моим волосам было лёгким и нерешительным. Не жестом власти, а словно попыткой убедиться, что я не растаяла в воздухе. Пальцы скользнули к щеке, и я заметила, как дыхание у него сбилось, но не от желания, а от понимания.
— Я знаю, — тихо произнёс он. — Знаю, что не удержу тебя. И не получу того, что хочу полноценно. И всё же...
Он опустил ладонь мне на плечо, без желания удержать, без попытки приблизить.
— ...я останусь. Пока ты здесь. Пока ты разрешаешь.
Моё сердце сжалось, но не от страха перед тем, что будет дальше, а от того, что в его словах было то, чего мне не хватало больше всего: не обещание, не признание, а свобода, понимание и принятие.
Его дыхание коснулось моих губ, а мои пальцы скользнули по его груди — медленно, почти осторожно, словно проверяя, не исчезнет ли он. Но он не исчез. Он был здесь. Тёплый. Реальный.
— Надеюсь, твои губы не пропитаны ядом, — выдохнула я с лёгкой ухмылкой. — Иначе это будет так глупо с моей стороны...
Но вместо ответа, он просто наклонился, и его губы коснулись моих. Сначала осторожно, почти как извинение, затем — увереннее, но всё ещё мягко. Его руки скользнули ко мне не как те, кто берут, а как те, кто просят. Пальцы прошлись по плечам, по краю платья — не срывая, не торопясь, словно спрашивая: можно?
Я ответила не словами, а кивком тела, вздохом и тем, как сердце сбилось с ритма. И в этом движении было освобождение.
Платье, словно устав от чужих ожиданий, само соскользнуло с плеч, оставив кожу в объятии закатного ветра. Он не дышал, или мне так казалось, потому что я слышала только собственное дыхание. Моё. Не Духа. Не чей-то шёпот в голове. Только своё. И с момента разговора с Соласом это был первый раз, когда его отсутствие обрадовало меня.
Его губы коснулись моей ключицы, и я чувствовала каждую точку этого касания. Мои пальцы утонули в его волосах, а его ладони лежали на моей талии. От него веяло солью, травами, кожей и чем-то пряным — запахом странствий, который не выветривается, как память.
— Ты дрожишь, — прошептал он.
Я ответила, не открывая глаз:
— Не от холода.
Его лоб на миг коснулся моего, словно искал точку равновесия между нами. Дыхание было ровным, спокойным, как будто он знал: нет ничего важнее, чем не спугнуть меня. В этот миг я не думала ни о богах, ни о Духе, ни о боли после Вейсхаупта. Море шумело где-то рядом, и его шум сливался с биением моего сердца — глухо, глубоко, как будто сам мир дышал рядом со мной. Или внутри.
Элек не торопился, не искал большего и не требовал от меня ничего. И я поняла: именно поэтому я осталась.
Мы ещё долго сидели на берегу, укрытые его плащом. Он набросил его на мои плечи, а я, не колеблясь, позволила себе положить голову ему на плечо. Его рука обвила меня за талию, но в этом движении не было желания обладать, только стремление остаться, как и у меня. Тепло его тела проникало сквозь ткань и мне не хотелось ничего другого. Даже ответов от Соласа и Духа.
— Вот уж чего я от тебя не ожидала, — проговорила я, не открывая глаз, — так это нежности. Мне казалось, что дай тебе волю, и ты бы повалил меня на камни.
Он тихо усмехнулся, горло у него слегка дрогнуло под моей щекой.
— Рук, несмотря на мой вид... и нашу первую встречу — у меня бывают и хорошие мысли.
— Ой ли? — я приподняла бровь, не глядя на него.
— Могу, конечно, ещё передумать, — заметил он невозмутимо. — Так что выбирай. Камни, как ты просила, или вернёмся в «Мощёный Лебедь»? Там есть весьма достойные комнаты.
Он сделал паузу и, чуть склонив голову ближе к моей, добавил:
— Или, если ты не боишься... мы можем вернуться в мою квартиру. Там, правда, плохой чай, но очень надёжные стены.
Я усмехнулась — не громко, не язвительно, а почти тепло. Как будто где-то внутри снова зародилась жизнь, едва заметная, но своя.
— Надёжные стены звучат... подозрительно. Ты уверен, что в них не прячется ловушка?
— Нет, — отозвался он с тем же спокойствием. — Но я бы очень хотел, чтобы ты её сама нашла.
Но я уже не слышала его слов. И даже шум прибоя отошёл на задний план. Я услышала... сдвиг. Как будто что-то в мире перестроилось. Тонко, почти незаметно. Один вдох, и моя кожа покрылась мурашками, словно чьи-то взгляды скользнули по лопаткам. Камень перестал быть тёплым, а воздух — лёгким.
Я медленно выдохнула и приподнялась, проводя пальцами по ремешкам сандалий, будто просто поправляла их, но уже искала глазами контуры скал и тропы, что вела к пляжу. Где-то там — за поворотом, в тени, в густеющем вечернем воздухе, притаилось что-то.
Никакого шума не было, только тишина, ставшая слишком правильной.
Я не сказала ни слова, просто подняла взгляд на Элека. Он ещё ожидал моего ответа с рассеянной улыбкой на губах, но стоило мне задержать на нём взгляд, и улыбка исчезла. Он уловил тревогу быстрее, чем я успела её сформулировать. Взгляд стал другим: острым, как нож, внимательным, как у хищника, который знает — сейчас всё может оборваться.
Он медленно поднялся, не отводя взгляда от меня. Ни лишнего движения, ни паники, только внутренний расчёт, напряжённый, как тетива. Мы оба уже знали этот ритм. Он был у нас в крови.
Кинжал под платьем тяжело лег в ладонь, а закат всё ещё догорал за нашими спинами, словно пламя, что кто-то собирался потушить.
Мы двинулись почти одновременно — не по сигналу, не по зову, лишь по взгляду и той тонкой, натянутой тишине, что повисла между ударами сердца.
Первая тень притаилась у самой скалы так искусно, словно выросла из камня. Вторая стояла выше, у самого выступа, и воздух вокруг неё казался чужим. Слишком неподвижным. Слишком выверенным. Пространство дрожало, как над раскалённым железом, но не от жара, а от предчувствия. И когда всполох металла на груди одного из них мелькнул в полутьме, я узнала их. Меч, окружённый крыльями пламени. Храмовники. Не просто охотники, а те, кого растили, чтобы загонять магов в клетки.
Элек шагнул вперёд, и я уловила этот шаг, как ловят порыв ветра кожей. Лёгкий кивок головы означал, что левый фланг — его. Мы разошлись, как вода рассекается лезвием, он — в притяжение тьмы, я — вверх, к звуку, который ещё не родился, но уже витал в воздухе. Их было четверо. Я увидела их раньше, чем они двинулись и почувствовала ещё до того, как наши пальцы легли на эфесы.
Стоило мне сделать ещё один шаг ближе и я сразу ощутила, как что-то сдавило грудную клетку, а магия... она не исчезла, нет, но загустела, словно воздух наполнился ядом. Каждое её движение стало вязким, как будто кто-то наложил на мои жилы цепи. Они использовали что-то, чтобы заглушить силу — не всю, но достаточно, чтобы я ощутила: это было направлено на меня. Они знали, кто я и что я должна быть здесь.
Чуть приподняв руку, я хотела вызвать импульс энергии, но не получилось. Я могла призвать пламя, но оно бы осеклось, рассыпаясь в воздухе, так и не добравшись до цели. Посоха у меня не было, и всё, что оставалось — это мои руки. И сталь.
Как странно... кровь, по которой они могли отследить меня, только что сгорела в пламени. Я сожгла свою уязвимость, но они всё равно нашли меня. Какая ирония...
Отбросив идею использовать магию, мои пальцы крепче сомкнулись на рукояти кинжала, дыхание стало коротким и прерывистым, словно тело само искало ритм. Если они пришли за мной, придётся встретить их в ближнем бою.
Первый атаковал меня из-за выступа — быстро, с натренированной яростью. Я пригнулась, уходя в сторону, и лезвие меча рассекло воздух там, где была моя шея. Ответный удар пришёлся снизу — в живот, но его броня погасила большую часть удара. Он отшатнулся, но не упал. А я уже была на ногах, перехватывая кинжал в другую руку, когда второй замахнулся сзади. Разворот, и ладонь встретила его запястье. Огонь вспыхнул изнутри — голая, сырая энергия, не оформленная, неуправляемая. Он взвыл, и только это спасло меня от его удара, но на звук обернулся третий.
Элек метнулся к нему, как тень. Он двигался без рывков, без суеты, клинок его мелькал коротко, точно, но даже он не остался невредим. Пока Элек протыкал шею третьему храмовнику, четвёртый — нанёс удар, и я услышала, как Элек выдохнул сквозь зубы. Звук, не похожий на стон, но слишком резкий, чтобы быть случайным. Он отбросил противника, но на боку проступила кровь, быстро темнеющая на ткани.
— Всё в порядке, — прошипел он, не отрывая взгляда от храмовника. — Не стой на месте, Рук!
Я едва успела увернуться от следующего удара, как лезвие полоснуло по плечу, и горячая боль кольнула возле ключицы. Кинжал выскользнул, пальцы разжались, но я врезалась плечом в храмовника, сбив его с ног. Мы покатились по гравию, спина больно ударилась о камни, он навис надо мной, а в глазах дрожала ненависть. Я ударила локтем в его горло, снова и снова, пока он хрипя не осел. Сбросив его с себя, я, задыхаясь, отползла и нащупала рукой свой кинжал в гальке.
Камень под пальцами был тёплым, но не от солнца, а от крови. Нашей. Мы оба были ранены. В этом бою не было лёгкости, только ярость и выживание.
Мои глаза рыскали в поисках Элека, и, наткнувшись на тело у его ног, я увидела, как второй захлёбывался собственным вскриком. Элек, раненый, но точный, перехватил его лезвие и ударил под рёбра. Последний пытался отступить в тень скалы, но я настигла его, не дожидаясь приглашения. Кинжал скользнул по шее, коротко, без поэзии. Только кровь на коже, только тишина вокруг.
Мы стояли среди мёртвых храмовников — выдохшиеся, с дрожью в пальцах, с кровью на губах, на плече, на боку. Элек чуть повернул голову в сторону пирса и его взгляд на миг застыл. Там, вдалеке, на деревянной кромке Минратоса кто-то стоял. Фигура, сливающаяся с закатом — возможно, рыбак или просто прохожий. Но он смотрел на нас.
— Надо бы убрать тела, — пробурчал Элек, бросив взгляд на пропитанную кровью ткань у себя на боку. — А то сбегают за стражей, и всё зря.
Я медленно кивнула, но взгляд задержался на его ране. Он направился к телам, и, проходя мимо меня, небрежно бросил:
— Не переживай. Пустяковая царапина. Крови больше, чем вреда.
— Всё равно надо остановить кровь. — сказала я чуть тише, чем обычно. — Я... могу попробовать.
Он обернулся с полуулыбкой:
— Ты же сама в крови по локоть. Вернее — по шею. Себя бы сначала.
— Себя — потом. — я отвела взгляд, скользнув глазами по телам в поисках того, что вывело мою магию из равновесия. — С магией всё ещё что-то не так... но я справлюсь.
Он уже хотел отмахнуться, но я подошла ближе и коснулась его руки, мягко, но настойчиво. Его пальцы дрогнули, когда он накрыл мою ладонь своей. Я осмотрела рану, затем протянула вторую руку, и он тихо зашипел от боли.
— Потерпи, — прошептала я, посылая в него импульс силы. Магия отзывалась вязко, мутно, но её хватило, чтобы остановить кровь и затянуть края.
— Всё ещё считаешь, что пустяк? — хмыкнула я, убирая руку.
— Возможно, — выдохнул он, сдерживая усмешку. — А шрам останется? Был бы хорошей памятью о... нашем свидании.
Я покачала головой, пряча улыбку, и вновь огляделась.
— Это было свидание? Немного крови на закате и пара убитых храмовников?
— Как я уже сказал, ты оказалась... куда интереснее, чем я думал, — его взгляд метнулся к моему плечу и в голосе появилась забота. — Кстати, твоя очередь.
— Да... Куда интереснее... Это станет моим девизом. — я коснулась плеча и перевела взгляд к морю. — Но перевязать тебя всё равно надо. Я же не знала, что ты устроишь мне кровавый вечер, поэтому бинты не взяла.
— Предложение вернуться ко мне всё ещё в силе. Там и бинты найдутся, и тишина.
— Учитывая, что я теперь обязана о тебе позаботиться... — я склонила голову и почти улыбнулась. — Пожалуй, подумаю. Но сначала смою кровь.
Опустившись на корточки, я погрузила руки в море. Соль жгла порезы и царапины, плечо ещё побаливало, но кровь почти перестала идти. Вода была тёплой, а платье быстро намокло, прилипая к коже. Ветер с берега нёс лёгкий озноб, и в какой-то момент он сменился другим холодом — острым, чужим и металлическим. Кинжал уверенно и без какой-либо дрожи лёг мне на шею.
— Поднимайся и повернись ко мне лицом. И никаких резких движений.
Я медленно выпрямилась, не дергаясь. Сердце глухо ударило в груди. За моей спиной находился Элек, который был занят телами храмовников, слева — море, а справа — камень, тот самый, возле которого мы сидели ранее. Передо мной стоял пятый храмовник, который ждал, пока закончится бой и мы расслабимся.
Он был в сером плаще, его лицо скрывала тень капюшона, а голос звучал уверенно, почти с торжеством:
— Попалась, отступница. — его взгляд метнулся за моё плечо. — Ещё один шаг — и я вскрою ей горло.
Я почувствовала, как в горле поднимается истеричный смех и только одна мысль, стучавшая в голове, заставила меня замереть:
Как? Как я не заметила его? Как не почувствовала? Я же видела каждого... каждого, кроме него. Он был совсем рядом. За скалой. Почему тех я заметила, а его — нет?
— Значит, вот она какая, славная героиня, — продолжил он, слегка надавливая на лезвие, чтобы я почувствовала, что он не шутит. — Одержимая, раненая, без посоха. Я ожидал, что тебя будет сложнее поймать.
— А четыре трупа твоих друзей тебе говорят о лёгкости? — прошипела я ему в лицо.
— С одержимыми всегда есть потери.
— Это вас так в церкви учат принимать свою смерть?
— Ещё нас учат как затыкать рот. И если будешь дальше болтать, то темница тебе покажется побережьем Ривейна. — рявкнул он и посмотрел за мою спину, удерживая Элека на месте, чуть надавив кинжалом мне на шею, отчего я тяжело выдохнула.
Но мне не суждено было узнать, что будет дальше, если я продолжу говорить. Кровь окрасила моё лицо в багровый цвет. Густая, горячая, с привкусом соли и железа на губах. Я смотрела, как тело храмовника, с перерезанным горлом, падает у моих ног, и как его серые глаза сменились пурпурными. Если злость могла принимать форму, если ярость знала, как стоять — она стояла передо мной.
Луканис был в шаге от меня, с кинжалом, всё ещё мокрым от крови.
— Ты опять ушла одна. — его голос не был громким, но в нём прозвучало всё: злость, страх, забота. И ещё — то, что невозможно скрыть, даже если очень стараешься.
Сделав шаг назад и смахнув кровь с лица тыльной стороной ладони, я недоверчиво прищурилась. Всё внутри подсказывало — галлюцинация. Отравление, шок, усталость. Но эта галлюцинация шагнула ближе. Его взгляд метнулся вниз, скользнув по ногам, лезвию кинжала, по платью, волосам, чокеру на шее, и вновь поднялся на меня — острый, сжатый, как ком в горле.
— И ты ещё удивляешься, что они находят тебя, — сказал он глухо. — Пляж. Открытая одежда. Никакой защиты. Всё, как они любят.
— Она не была одна, — вмешался Элек, подходя ко мне и заслоняя собой. Его голос звучал спокойно, почти лениво, но ещё в нём пульсировало нечто острое. — Я был рядом. Ближе, чем кто-либо.
— Ага. Отличное прикрытие, — Луканис вскинул брови, а голос дрогнул. — Особенно когда ты раздеваешь девушку на пляже и заставляешь забыть, кто на неё охотится.
Элек чуть склонил голову, на губах была еле заметная усмешка, лишённая веселья. Кинжал в его руке всё ещё отражал отблески заката и крови.
— А стоит ли ей вечно помнить, что за ней кто-то охотится? Может, ей позволено хотя бы дышать? Хотя бы на миг забыть, что ей надо решать чьи-то проблемы? Хотя бы почувствовать, что она жива?
Молчание повисло между нами, словно кто-то замедлил само время. Никто не двинулся, но всё уже начало рушиться. Взгляд Луканиса был тяжёлым, как удар, а Элек стиснул рукоять кинжала так, что побелели костяшки.
— Хотя, конечно, громко сказано — «почувствовать себя живой», когда рядом ходит ворон из Антивы. Демон Вирантиума. Ты же Луканис, да? — он глянул на меня краем глаза. — Нэв упоминала. Я вообще удивлён, что ты до сих пор рядом с ней. Рук всегда была... смелой. Но спать рядом с убийцей магов — это уже не отвага, это привычка к боли.
Я медленно выдохнула, не сразу отводя взгляд от Луканиса.
— Знаешь, Элек, — произнесла я негромко, — привычка к боли — не худшая из тех, что помогают выжить. Хуже — это когда привыкаешь к одиночеству... и тогда начинаешь чудить, лишь бы снова почувствовать себя живой. Или если уже не можешь отличить, кто рядом с тобой искренне... а кто просто прячется за твоей спиной от собственных теней.
— Рук... — выдохнул Луканис, но осёкся, будто вовремя прикусил язык. Его взгляд скользнул к Элеку, и голос стал тише и жестче. — Не помощнику главаря преступного синдиката мне говорить об опасности.
Я чувствовала, как разговор скатывается в то, что не имеет смысла. Они оба были на пределе, а я — посередине. И они спорили не потому что я нуждалась в защите, а потому что они не могли иначе. И я больше не хотела в этом участвовать.
Проведя ладонью по волосам и бросив взгляд на платье, по которому уже высыхали пятна крови и соли, я медленно развернулась к городу, не удостоив их ни единым взглядом.
— Кажется, с телами вы справитесь и без меня, — произнесла я ровно, без колкости, но и без тепла. — Если что... я буду на рынке. Хочу сменить обстановку. И платье. Это, похоже, не лучший выбор для свиданий с храмовниками.
Элек шагнул за мной, будто хотел что-то сказать, но так и не нашёл слов. Луканис остался неподвижен, как высеченная из камня тень.
— Не волнуйтесь, — добавила я через плечо, не оборачиваясь полностью. — Если меня снова выследят храмовники, я закричу. Хотя не уверена, что хоть кто-то из вас это услышит.
И ушла прочь, оставив за спиной запах крови, соль морского бриза и двоих мужчин, каждый из которых хотел быть рядом, но ни один из них не знал как. Я не оборачивалась и не потому что была уверена в себе, а потому что иначе не ушла бы вовсе. Пока мысли не завопили, пока руки не задрожали, пока злость не взорвалась — на них, на себя, на всё.
*******
Рынок Минратоса гудел, голоса торговцев сливались в многоголосый хор, кто-то выкрикивал цену на виноград, кто-то расхваливал рыбу, сверкавшую серебром в плетёных корзинах, кто-то звал к лотку, где продавались дешёвые амулеты с фальшивыми рунами. Пахло специями, раскалённым металлом, варёной кожей, перегретыми фруктами и морской солью — всё вперемешку, как и разговоры. Один газетчик что-то громко выкрикивал о событиях в Орлее, другой, помладше, совсем срывал голос, выкрикивая «тайную правду о башнях и исчезновениях магов», мальчишки сновали меж ног, а чей-то навязчивый голос вдалеке взывал к покаянию и вере.
Я шла и не вписывалась в общую обстановку. Платье, ещё влажное под грудью, прилипало к коже. Соль оставила бледные разводы на тёмной ткани, а пятна крови, уже почти бурые, портили вырез на бедре. Даже босоножки скрипели — то ли от воды, то ли от чужих взглядов. А взглядов хватало. Кто-то просто задерживал глаза на мне, кто-то поворачивал голову, кто-то шептал что-то спутнику — коротко, не внятно, но я чувствовала, что это обо мне. И всё же ни один из них ничего не сказал мне вслух, не подошёл, не остановил. Минратос знал, как принять чужую странность и тут же отвернуться от неё.
Мои глаза скользили по прилавкам: ткани, кинжалы, серьги в форме змей, стеклянные амулеты, якобы защищающие от духов, фрукты в тени навеса. Всё было такое обычное, приземлённое и такое... живое.
— Ты, конечно, всегда умела появляться эффектно, но сейчас даже я впечатлена. — знакомый хрипловатый голос донёсся сбоку. Такой же ленивый, как у кошки, что нашла добычу и совсем не спешит делиться.
Я обернулась, и напряжение, ещё мгновение назад сжимавшее плечи, растаяло в улыбке.
Изабелла стояла, опершись на прилавок с тканями, держа в руках виноград, словно только что его украла. В глазах плясала насмешка.
— Прогуливаешься в платье и босоножках по рынку после потасовки? Должно быть мода такая? — она окинула меня взглядом, оценивающим, но тёплым. — Или ты просто не могла дождаться, чтобы снова меня увидеть, поэтому пробивалась через венатори?
— Признаюсь, это не было частью плана, — я вздохнула и провела рукой по спутанным волосам. — Хотя, если честно... приятно видеть знакомое лицо.
— Знакомое, красивое и очень щедрое лицо, если верить последнему портовому сплетнику, — хмыкнула она и подмигнула. — А знаешь... у меня на корабле завалялось нечто очень тебе подходящее. Шик, ремешки, немного драконьей кожи, немного вороньих перьев. То, что ты сейчас носишь, выглядит... как история с плохим концом, и привлекает слишком много внимания.
— История с плохим концом — это, похоже, мой стиль в этом месяце, — я вздохнула, глядя на тёмные пятна соли и крови. — Но если ты говоришь, что у тебя есть нечто более... приличное, то, пожалуй, стоит рискнуть.
Мы вышли к бухте, где вода уже темнела от наступившего вечера. Корабль качался у причала, словно дремал, лениво расправляя паруса в порывах ветра. Всё тот же Думат. И всё ещё... не совсем корабль.
— Поднимайся, — кивнула Изабелла, ступая по трапу. — Думаю, мы обе нуждаемся в чём-то... свежем. Ты — в наряде, я — в вине.
— Справедливо, — отозвалась я, поднимаясь следом. — Хотя я бы не отказалась от бокала прежде, чем мы начнём менять мою жизнь с помощью ремешков и перьев.
Изабелла рассмеялась тихо, мягко, почти по-дружески, и распахнула дверь, ведущую в каюту. Воздух внутри был насыщен специями, древесиной и чем-то ещё... чуть горьким, но уютным, как воспоминание о доме, которого никогда не было.
— Вино найдём, а вот с жизнью, — бросила она через плечо, — тут уже придётся импровизировать.
Я усмехнулась, оглядываясь по сторонам. Корабль не изменился — деревянные панели, запах соли и цитруса, уют в беспорядке. Изабелла жила так, словно каждый день был либо побегом, либо праздником.
Она прошла к дальнему сундуку, откинула крышку с театральной грацией и заглянула внутрь, будто в потайной отсек с сокровищами.
— Вот, — объявила она, увлечённо разгребая содержимое. — Сейчас-сейчас... Не то, не то... А, вот же ты, красавица.
Сначала она вытащила ремень — тёмный, плотный, со стальными застёжками и следами застарелой магии на коже, потом — кожаную куртку, ткань которой переливалась между чёрным и глубоким синим, как лунный свет на воде. Перья, собранные в венец по вороту, тихо шевелились от сквозняка, словно дышали. За ними — узкие штаны, вырезанные из драконьей шкуры, с текучим узором, и сапоги, что выглядели так, будто способны увести свою хозяйку по краю мира, не выдав ни шагом, ни звуком.
Я склонила голову, чуть прищурившись.
— Надеюсь, ты не вытаскиваешь это для особых случаев?
— Нет, — Изабелла прижала наряд к груди, как если бы он был живым. — Это для особых людей. Ну, или для тех, кто возвращается с пляжа в платье, испачканном в крови и соли. Что, согласись, достойный повод сменить образ.
Мои пальцы скользнули по коже наряда — холодной, как ночь, как сила, которую больше не прячут, а принимают.
— Попробуй, — мягко сказала она, подмигнув. — Если не подойдёт, у меня есть ещё несколько грехов, зарытых в этих сундуках.
Улыбнувшись, я протянула руку, чтобы взять наряд, но Изабелла, оглядев меня с головы до ног взглядом скорее заботливым, чем насмешливым, отступила на шаг и аккуратно забрала экипировку обратно.
— Подожди, — остановила меня она и кивнув на узкую дверцу в стене, продолжила: — Не хочу быть той, кто запоминается как "та, что дала шикарный наряд и не дала помыться". У нас на корабле есть роскоши, пусть и странные. Например, вода. Тёплая. И лавандовое масло.
За дверцей оказалась небольшая каюта, уставленная полками с тканями, флаконами с маслами и винными бутылками, но главное — в углу стояла бадья, глубокая, выскобленная до гладкости, наполненная почти доверху. От воды поднимался пар — мягкий, с тонким, неуловимым ароматом лаванды, будто кто-то растворил в ней сон. Рядом висело полотенце, и стояла маленькая бутылочка с вырезанным на стекле пером.
Пальцы скользнули по кромке воды, и во мне отозвалось тихое, тягучее желание растворить в тепле всё, что цеплялось за кожу, и отпустить этот день, как уходит прилив.
Я сняла платье, чокер, и всё то, что за день стало тяжестью. Шагнув в воду, я позволила ей сомкнуться вокруг, как будто она знала, что я пришла не просто смыть кровь и соль, а перейти из одного состояния в другое. Я не мылась — я перерождалась.
Тепло касалось плеч, пропитывало волосы, успокаивало дыхание. Лавандовое масло растворилось в воде, и теперь, с каждым вдохом, оно будто укладывало мысли в шелковистую тишину. Всё, что я хотела забыть, растаяло в этом аромате, как в исповеди, которую забрало море.
Когда я вышла, вода ещё стекала по коже, унося остатки соли, крови и усталости. Воздух был прохладнее, чем прежде, но и в нём чувствовался отпечаток лаванды — на запястьях, в изгибе шеи, в волосах, что ещё хранили тепло. Я запахнулась в лёгкую ткань, что нашлась в углу, и шагнула наружу.
Изабелла уже ждала. Она молча окинула меня взглядом — не оценивающим, а как бы проверяющим: всё ли на месте, всё ли я с собой унесла. Затем протянула наряд, и я приняла его с лёгким кивком, как принимают не подарок, а то, что давно было твоим.
Переоделась я прямо там, без стеснения, только с чувством освобождения. Куртка скользнула на плечи, словно уже знала меня, перчатки привычно обтянули ладони. Штаны легли по ногам, словно были выкроены под каждое моё движение, а сапоги, мягкие, но надёжные, сомкнулись на ногах без единого звука. Ремень застегнулся с тихим щелчком, будто кто-то запечатал в нём моё имя. Я стянула мокрые волосы в высокий хвост, и только тогда почувствовала, как воздух ложится на шею, чистый и острый, как после ливня.
И когда я подняла глаза, Изабелла смотрела не с удивлением, а с восхищением. В её взгляде не было ни тени сомнения, только неторопливый интерес. Он скользнул снизу вверх: от сапог, что казались созданными для беззвучных шагов по вражеской палубе, по штанам, вытканным из драконьей кожи, к куртке, что обнимала плечи, но оставалась распахнутой, открывая ключицы и лёгкий изгиб груди. Не столько вырез, сколько возможность отвлечения. Ремень надёжно держал ткань, не позволяя увидеть лишнего, но и не пряча силу.
А не помешает ли это в бою?
Но стоило сделать пару шагов, один выпад и поворот корпуса, как сомнение исчезло. Куртка не стесняла движений, ремень держал плотно, и в каждом движении была та, кто не скрывается. Кто позволяет себе дышать и быть опасной.
— Повернись, — попросила она и я сделала шаг, затем разворот. — Хм. Да. Вот теперь ты выглядишь, как сама себя задумала. — сказала она негромко, почти с нежностью. — Не как кто-то, кто играет роль, а как та, кто пишет собственный финал.
Я не знала, сколько времени мы молчали. Может, минуту, а может, полжизни. Изабелла стояла у карты, а я — перед зеркалом, в новом наряде, который ощущался как броня и как вторая кожа.
— Ну, теперь, когда ты снова выглядишь как угроза мировому порядку, — лениво произнесла она, даже не поднимая глаз от карты, — может, заглянем в сердце корабля? Думат скучал по тебе.
Я оторвалась от отражения и кивнула. Её голос был лёгким, но в нём сквозило то же, что чувствовала и я: тихое ожидание, старое, тугое, неотступное.
Мы спустились в самый низ — туда, где не было окон, не было света, только пульс воды за стенами, глубинный и ровный. Пространство было тёмным, но не глухим — оно дышало, в полтона, будто затаилось. В самом центре, на пьедестале из золота и тёмного дерева, лежал камень. Сердце Думата.
— А ты ему обустроила красивое место, — хмыкнула я. — Раньше держала при себе. Не боишься, что его украдут?
— Ты правда думаешь, что этот пьедестал только ради красоты? — Изабелла подошла ближе, легко провела пальцами по кромке камня. — Пусть попробуют. Пусть подойдут... и договорятся. С ним. Или со мной.
Я шагнула к камню и коснулась поверхности. Тепло пробежало по пальцам, уходя вглубь — в сердце корабля. Магия дрожала под кожей, мягко, словно дыхание. Я не сопротивлялась. Позволила ей идти, как идёт вода — сквозь трещины, сквозь камень, сквозь меня.
Сине-белое пламя вспыхнуло в центре, и Сердце Думата узнало меня. Камень дрогнул не просто под ладонью, а где-то глубже, в позвоночнике, в воздухе, во мне. Магия. Его магия. Моя. Мы вновь были едины.
По стенам разошлись тонкие линии света, словно сосуды, наполняющиеся кровью. Над нами, на балках, вспыхнули очертания крыльев. Казалось, сам корабль развернул плечи, вспоминая, что он — не просто судно.
Изабелла выдохнула:
— Я так заждалась этого момента.
Я отступила от пьедестала, еле сдерживая улыбку.
— Он снова живой.
— Не просто живой, — фыркнула она. — Он снова хочет в путь.
— Почему же ты не пришла к нам на Маяк? Я бы с радостью вдохнула в него магию. — спросила я, направляясь к лестнице.
— В какой момент, напомни? Между битвой с драконом в Тревизо и архидемоном в Вейсхаупте? — усмехнулась она, шагая следом.
— Между тем, как Солас поселился у меня в голове, и тем, как я сорвалась на свою команду. Теперь они меня боятся.
— Даже Дориан? Мне казалось, он давно привык к тому, что на него кто-то срывается.
— Срывается — да. А вот когда через тебя проходит импульс энергии, а руки покрываются белыми жилами от силы духа? Даже он был в шоке.
— Расскажешь мне за вином и взглядом в лунную ночь, — бросила она и скрылась в своей каюте за бутылкой и чашами. — Подожди меня здесь.
...я не знала, как долго мы стояли, но когда лунная дорожка скользнула по воде, мерцая вместе со звёздами, я выдохнула и откинулась назад, позволяя кораблю чуть покачнуть нас.
— ...и вот я стою на рынке, в поисках того, во что можно переодеться, — закончила я, облокотившись обратно на перила. — Честно, я думала, что меня окликнет Элек. Луканис же, наверняка, уже на Маяк вернулся. Но я никак не ожидала увидеть тебя.
Изабелла присвистнула, пригубив вино, и покачала головой:
— Ты осознаёшь вообще, насколько насыщенной стала твоя жизнь? Это всё уже звучит как лучший рассказ Варрика. И в духе Леди Инквизитор. Тайны, любовь, интриги, древние ловушки, демоны, война... и, конечно, поехавшие маги, считающие себя божествами.
Я хмыкнула, покрутив в пальцах чашу:
— А как там сама Леди Инквизитор?
— Южные земли держатся из последних сил. Лавеллан, Каллен и Жозефина отправились туда, пытаясь хоть как-то стабилизировать ситуацию. К ним даже вернулись Сэра, Вивьен, Бык... и Блэкволл. Говорят, он сражался в глубинных тропах Остагара, пока их не накрыла скверна. А Лелиана, вернее, Верховная Жрица Виктория, делает всё, чтобы Инквизиция удержалась на плаву. Хотя церковь... не в восторге.
— Они хотят сместить её? — спросила я, сжав пальцы на чаше.
— Возможно. Она слишком благосклонна к Лавеллан, а вот церковь — нет. Им не нравится её позиция по Соласу. И в отношении... тебя. — Изабелла пожала плечами. — Кассандра вообще удивлена, что тебя ещё не предали суду.
Я вздохнула:
— За что?
— За то, что ты якобы выпустила на волю осквернённых магов. Они не видят в них богов — только угрозу нового Мора. А ещё боятся, что всё это повторение той самой истории: как магистры вошли в Золотой Город и ввергли мир в скверну. Говорят, ты — новый Корифей.
— Это мне уже говорили, — я медленно отпила вино и выдохнула. — Сегодня на нас напали храмовники. Теперь я знаю, что это не случайность.
— Вместо того чтобы объединиться... — Изабелла глухо выдохнула. — Всё снова скатывается.
— Как всегда.
— Как всегда, — кивнула она и подтолкнула ко мне бутылку. — Так выпьем. За то, что у нас есть хотя бы этот момент. И за то, что ты снова ходишь в чём-то потрясающе практичном и пугающе красивом.
Я усмехнулась:
— Наряд мне идёт?
— Он тебе очень подходит, Рук.
Мы замолчали, вино постепенно нагревалось от рук, а луна, опускаясь, медленно уступала рассвету.
— А Морриган? — спросила я наконец, когда вечер окончательно стёк за горизонт. — Она ведь... помогает Лавеллан?
Изабелла подняла взгляд, повела плечом:
— Да. Сейчас она в Арлатанском Лесу, вместе со Страйфом. Помогает с порождениями тьмы... и с одной странной вещью. Лавеллан почти сразу после того, как ты сорвала ритуал Соласа, нашла некую статуэтку Волка. С голубым свечением, полупрозрачную. Морриган ищет о ней информацию.
Я резко развернулась, будто кто-то дёрнул за нить, натянутую под кожей.
— Статуэтка?
Изабелла нахмурилась:
— А почему ты спрашиваешь?
— Я нашла две. — выдохнула я. — На Перекрёстке. И они открывали воспоминания Соласа... Пока я ещё думаю, что с ними делать...
Изабелла прищурилась, теперь уже не просто с интересом, а с остротой, как аравела, улавливающая перемену ветра.
— Тогда тебе определённо стоит поговорить с ней.
Я кивнула, немного рассеянно, погружаясь в мысли. Морриган. Или с самой Леди Инквизитор.
— А где сейчас Лавеллан?
— Вроде в Денериме, — ответила Изабелла, поднося чашу к губам и отпивая. — Хотя, честно? Ей бы там лучше не задерживаться. Церковь её там не жалует. Удивительно, что Инквизицию до сих пор не попытались распустить. Или уничтожить.
Я перевела взгляд на солнце, что впервые за день показалось из-за морской дымки. Его лучи скользнули по воде, и я вдруг ощутила, как тяжело возвращаться.
— Мне пора. — сказала я мягко. — Спасибо за всё. За наряд. За вино. За разговор... Если Думат опять выдохнется — зови.
Изабелла улыбнулась, искренне, даже чуть ласково, и взяла у меня чашу.
— И если у тебя ещё есть запас кожаных ремней и дерзких намёков — тоже зови. — добавила я, направляясь к трапу.
— Обязательно, Рук. — подмигнула она. — Только не позволяй голосам в голове решать за тебя. Они любят болтать... но балом правишь всё ещё ты.